Горящая земля Корнуэлл Бернард

Он уставился на меня, закусил нижнюю губу и явно смутился:

– Нет.

– Твой отец позаботился о том, чтобы тебя защищали?

Эдуард кивнул.

– А что насчет господина Этельреда? – продолжал я. – Он был впереди?

– Он храбрый человек, – вызывающе отозвался Эдуард.

– Ты мне не ответил.

– Он был со своими людьми, – уклончиво ответил Эдуард. – Но, слава богу, спасся при разгроме.

– Тогда почему ты должен быть королем Уэссекса? – жестоко спросил я.

– Я… – начал было он.

Потом растерял все слова и просто молча таращился на меня с болью на лице. Он пришел в сарай, пытаясь проявить дружелюбие, а я разнес его в пух и прах.

– Потому что твой отец – король? – предположил я. – В прошлом мы выбирали лучшего человека, чтобы тот стал королем, а не того, кому довелось выпасть меж ног королевской жены.

Эдуард нахмурился, оскорбленный, нерешительный, утративший дар речи.

– Объясни мне, почему я не должен предложить трон Осферту, – резко бросил я. – Он – старший сын короля.

– Если не будет правил наследования, – осторожно проговорил Эдуард, – смерть короля приведет к хаосу.

– Правила, – издевательски ухмыльнулся я. – Как ты любишь правила! Итак, потому что мать Осферта была служанкой, он не может быть королем?

Эдуард собрал всю свою храбрость и ответил:

– Да. Не может.

– К счастью для тебя, – сообщил я, – он и не хочет быть королем. По крайней мере, я так думаю. Но ты хочешь?

Я ждал, и в конце концов Эдуард чуть заметно кивнул.

– И у тебя есть преимущество, – продолжал я, – то, что ты родился меж пары царственных ног. Но все равно тебе нужно доказать, что ты заслуживаешь короны.

Он молча глядел на меня.

– Хочешь быть королем, докажи, что заслуживаешь этого. Возглавь людей. Сделай то, чего не сделал у Торнея, то, чего, кстати, не сделал и мой кузен. Идешь в атаку первым. Ты не можешь ожидать, что люди будут умирать за тебя, если не уверены, что ты охотно умрешь за них.

Эдуард кивнул.

– Бемфлеот? – уточнил он, не в силах скрыть свой страх при мысли о предстоящей атаке.

– Ты хочешь быть королем? Тогда возглавь этот штурм. А теперь пойдем со мной, и я покажу тебе как.

Я вывел его наружу и подвел к вершине берега реки. Отлив почти закончился, обнажив скользкий склон не меньше двенадцати футов высоты, покрытый блестящей грязью.

– Как нам подняться на такой склон? – спросил я.

Эдуард не ответил, он просто нахмурился, словно раздумывая над проблемой… А потом, к его полному изумлению, я сильно толкнул его, так что он свалился через край. Он громко закричал, потеряв почву под ногами, потом заскользил и проехал на своей царственной заднице весь путь до воды, где наконец умудрился кое-как встать. Он был весь заляпан грязью и негодовал.

Отец Коэнвулф, очевидно, подумал, что я пытаюсь утопить этелинга, потому что ринулся ко мне и уставился вниз, на принца.

– Вытащи меч! – велел я Эдуарду. – И взберись на берег!

Тот вытащил меч и сделал несколько нерешительных шагов, но скользкая грязь мешала ему, и он каждый раз соскальзывал вниз.

– Пытайся лучше! – прорычал я. – Пытайся изо всех сил! Наверху датчане, и ты должен их убить. Поэтому карабкайся!

– Что ты делаешь? – негодующе спросил Коэнвулф.

– Делаю короля, – тихо ответил я, потом посмотрел вниз, на Эдуарда. – Карабкайся, ты, ублюдок! Взбирайся наверх!

Он не мог этого сделать: ему мешала тяжелая кольчуга и длинный меч. Он пытался ползти вверх по берегу, но всякий раз соскальзывал вниз.

– Вот на что это будет похоже! – крикнул я ему. – Карабкаться изо рва у Бемфлеота!

Он уставился на меня снизу вверх, грязный и мокрый.

– Сделаем мост? – предложил он.

– Как мы сделаем мост, если сотня пердящих датчан будет метать в нас копья? – вопросил я. – А теперь давай! Карабкайся!

Он попытался снова, и снова у него ничего не получилось. Потом – и его люди, и мои наблюдали за ним сверху – Эдуард стиснул зубы и бросился по скользкой грязи в последней отчаянной попытке и на этот раз ухитрился остаться на склоне. Он использовал меч как палку, дюйм за дюймом поднимаясь выше, и люди разразились приветственными криками. Он продолжал соскальзывать обратно, но нельзя было не заметить его решимости, и каждый его маленький шаг люди встречали аплодисментами.

Наследник трона Альфреда был облеплен грязью, распрощался со своим драгоценным достоинством, но внезапно понял, что ему это нравится. Он ухмылялся. Он пинком вгонял сапоги в грязь, подтягивался с помощью меча и наконец умудрился перевалиться через край берега.

Эдуард встал, улыбаясь в ответ на радостные крики, и даже отец Коэнвулф светился гордостью.

– Нам придется взобраться на склон рва, чтобы добраться до крепости, – сказал я Эдуарду. – Склон этот будет таким же крутым и скользким, как этот. Мы никогда его не одолеем. Датчане будут поливать нас стрелами и забрасывать копьями. На дне рва будет полно крови и трупов. Мы все там умрем.

– Паруса, – понимающе сказал Эдуард.

– Да, – подтвердил я. – Паруса.

* * *

Я приказал Осферту развернуть один из трех парусов, которые мы забрали. Понадобилось шесть человек, чтобы расправить огромное полотнище из жесткой материи с запекшейся на ней солью. Из складок выскочила мышь, но, как только парус был разостлан, я велел бросить его на грязный береговой склон. Сам по себе парус не имел зацепок для ног, потому что парусина недостаточно прочна, но в него были вшиты веревки. Каждый парус имеет такие перекрещивающиеся веревки, и эта веревочная сеть послужит нам лестницей.

Я взял Эдуарда под локоть, и мы с ним спустились к краю паруса у воды.

– А теперь попытайся снова, – предложил я. – Изо всех сил. Обгони меня!

Он победил. Эдуард побежал по берегу, нашел сапогами опору на веревках паруса и добрался до верха, ни разу не пустив в ход руки. Он торжествующе ухмыльнулся, когда я отстал, потом ему в голову вдруг пришла идея.

– Вы, все! – крикнул он своим телохранителям. – Спускайтесь к реке и заберитесь наверх!

Внезапно им всем тоже это понравилось. Все наши воины хотели испытать сеть парусных веревок. Людей было слишком много, и в конце концов парус соскользнул вниз – вот зачем я забрал и рангоуты. Мне пришло в голову пропустить рангоуты сквозь сеть, потом закрепить их, и тогда импровизированная лестница станет жесткой благодаря раме из рангоутного дерева и, я надеялся, останется на месте.

Сегодня же мы просто прикрепили парус к берегу колышками и устраивали гонки, в которых Эдуард с нескрываемым наслаждением то и дело побеждал.

Он даже отважился коротко переговорить с Осфертом, хотя они не обсуждали вопросов важнее погоды, которую сводные братья, очевидно, сочли сносной.

Спустя некоторое время я приказал людям перестать карабкаться по парусу: его следовало тщательно сложить. Все уже поняли, что таким образом можно выбраться изо рва крепости. Взобравшись по откосу, останется только перебраться через стену, и те из нас, кто не погибнет во рву, почти наверняка погибнут на выступе земли под стеной.

Управляющий принес мне маленькую роговую чашу с медом. Я взял ее – и почему-то, когда моя рука сомкнулась на чаше, пчелиный укус, который я считал давно зажившим, начал снова чесаться. Опухоль давно исчезла, но зуд на мгновение вернулся, и я уставился на свою руку. Я не двигался, а просто таращился, и Осферт начал беспокоиться:

– В чем дело, господин?

– Приведи отца Хэберта, – велел я и, когда появился священник, спросил у него, кто делал мед.

– Один странный человек, господин, – доложил Хэберт.

– Мне все равно, даже если у него есть хвост и женские груди, просто отведи меня к нему.

Паруса и рангоуты погрузили в повозку и под охраной отправили в старую крепость, а я взял полдюжины людей и поехал с Хэбертом в деревню, которую тот называл Хочелейя. Она казалась мирным и полузаброшенным местом – просто несколько разбросанных хижин в окружении ивовых деревьев. Там имелась и церковь с приколоченным к козырьку крыши деревянным крестом.

– Почему Скади не сожгла церковь? – спросил я отца Хэберта.

– Этих людей защитил Торстен, господин.

– Но он не защитил Тунреслим?

– Здесь живут люди Торстена, господин. Они принадлежат ему. Они работают на его земле.

– Тогда кто же господин Тунреслима?

– Да любой, кто сейчас в крепости, – горько проговорил священник. – Туда, господин.

Он провел меня мимо пруда для уток, в заросли кустарника, где в тени деревьев стоял маленький дом. Крыша свисала так низко, что дом больше смахивал на стог соломы, чем на жилище.

– Человека зовут Бран, господин.

– Бран?

– Просто Бран. Некоторые говорят, что он сумасшедший, господин.

Бран выбрался из своей хижины, для чего ему пришлось проползти под краем соломенной крыши. Не успев до конца выпрямиться, он заметил мою кольчугу, золотые браслеты, снова упал на колени и заскреб по земле грязными руками. Он что-то бормотал, но что именно – я не расслышал. Из-под крыши появилась женщина, опустилась на колени рядом с Браном, и они оба начали скулить и покачивать головой с длинными, спутанными волосами.

Отец Хэберт сказал им, что нам нужно, и Бран что-то хрюкнул в ответ, потом внезапно встал. Он оказался крошечным человечком, не выше гномов, которые, как утверждают, живут под землей. Из-за густой шевелюры я не мог разглядеть его глаз. Он поднял на ноги свою женщину – она была такой же маленькой и явно не красивее, – после чего парочка быстро заговорила с Хэбертом. Но их речь была так невнятна, что я едва мог разобрать хотя бы слово.

– Он говорит, что мы должны пойти на задворки дома, – сказал Хэберт.

– Ты их понимаешь?

– Довольно хорошо, господин.

Я оставил свой эскорт на дорожке, привязал лошадь к дереву, после чего последовал за миниатюрной парой через густые сорняки туда, где нашел, что искал. Наполовину скрытые травой ряды ульев.

Пчелы хлопотливо летали в теплом воздухе, но не обращали на нас внимания, влетая в старомодные конусовидные ульи из высушенного ила и вылетая из них.

Бран погладил один из ульев; теперь он бормотал неожиданно любящим тоном.

– Он сказал, что пчелы разговаривают с ним, господин, – объяснил мне Хэберт, – и что он разговаривает с ними.

Пчелы ползали по голым рукам Брана, а тот что-то им бормотал.

– Что они ему говорят? – спросил я.

– Что происходит в мире, господин. А он просит у них прощения.

– За то, что происходит в мире?

– Потому что, чтобы достать мед для напитка, господин, Бран должен сломать ульи, и тогда пчелы умирают. Он хоронит их и читает молитвы над их могилами.

Бран ворковал над своими пчелами, напевая, как мать поет своему младенцу.

– Я видел только соломенные ульи, – сказал я. – Может, соломенные ульи не надо разрушать? Может, тогда пчелы смогут жить?

Бран, должно быть, понял, что я произнес, потому что сердито обернулся и быстро забубнил.

– Он не одобряет скепов, господин, – перевел Хэберт, имея в виду ульи, плетенные из соломы. – Он делает свои ульи так, как делали в старину, из переплетенных прутиков орешника и коровьего навоза. Он говорит, что мед тогда слаще.

– Передай ему, что мне нужно. И скажи, что я хорошо заплачу.

Итак, сделка была заключена, и я поехал обратно к старой крепости на холме, думая, что у нас есть шанс. Всего лишь шанс. Потому что пчелы говорили.

* * *

В ту ночь и в последующие две я посылал людей вниз по длинному холму к новой крепости. Первые ночи я возглавлял их сам, покидая старую крепость после наступления темноты.

Люди несли паруса, разрезанные пополам, в каждую половину была вшита пара рангоутов – так что у нас получилось шесть широких веревочных лестниц. Когда мы ринемся в настоящую атаку, нам нужно будет войти в реку, развернуть эти шесть широких лестниц и положить их на дальний берег, а потом людям придется взобраться по веревочной сетке с настоящими деревянными лестницами в руках, которые предстоит прислонить к стене.

Но три ночи подряд мы просто имитировали атаки. Приближались ко рву, кричали, наши лучники – их у нас было чуть больше сотни – пускали стрелы в датчан. Те в ответ отстреливались и метали копья, втыкавшиеся в грязь. А еще они метали головешки, чтобы разогнать ночную тьму. Поняв, что мы не пытаемся перебраться через ров, датчане выкрикнули приказы прекратить метать копья.

Я выяснил, что на стенах полно людей. Хэстен оставил большой гарнизон, такой большой, что некоторые воины, вместо того чтобы оставаться в крепости, охраняли корабли на берегу Канинги.

На третью ночь я не спустился с холма. Предоставил Стеапе возглавлять ложную атаку, а сам наблюдал за ней с высоты стен крепости. Едва наступила темнота, мои люди доставили из Хочелейи повозку, в которой было восемь ульев. Бран сказал нам, что лучшее время, чтобы запечатать ульи, – сумерки, и тем вечером мы закрыли отверстия затычками из ила, смешанного с коровьим навозом. Теперь затычки медленно затвердевали.

Я приложил ухо к одному из ульев и ощутил странную гудящую вибрацию.

– Пчелы доживут до завтрашней ночи? – спросил меня Эдуард.

– Им и не нужно, – ответил я, – потому что мы атакуем на рассвете.

– Завтра! – воскликнул он, не в силах скрыть своего удивления.

Это порадовало меня. Совершая ложные вылазки в темное время, я хотел убедить датчан, что мы ринемся в настоящую атаку вскоре после наступления сумерек. Вместо этого я пойду на них утром, едва займется рассвет. Но я надеялся, что Скади и ее люди, так же как и Эдуард, убеждены, что я собираюсь напасть с наступлением ночи.

– Завтра утром, – подтвердил я, – и мы уходим сегодня ночью, в темноте.

– Ночью? – все еще удивленно переспросил Эдуард.

– Ночью.

Он перекрестился. Этельфлэд, которая, кроме Эдуарда и Стеапы, была единственной, кого я посвятил в свой план, подошла и взяла меня под руку. Эдуард, похоже, задрожал при виде нашей взаимной привязанности, но выдавил улыбку.

– Молись за меня, сестра, – попросил он.

– Я всегда это делаю, – ответила она.

Этельфлэд смотрела на него, не сводя глаз, и мгновение он тоже глядел на нее, потом перевел взгляд на меня. Эдуард начал что-то говорить, но его нервозность превратила его первое слово в нечленораздельный хрип.

Он попытался снова:

– Ты не дашь мне клятву верности, господин Утред?

– Нет, господин.

– Но моей сестре ты ее дал?

Этельфлэд крепче сжала мою руку.

– Я поклялся ей в верности, господин, – подтвердил я.

– Тогда мне не нужна твоя клятва, – с улыбкой сказал Эдуард.

То было весьма щедро с его стороны, и я поклонился в знак признательности:

– Тебе не нужна моя клятва, господин, но твоим людям нынче ночью понадобится твое одобрение. Поговори с ними. Вдохнови их.

* * *

Той ночью мало кто спал. У людей ушло немало времени, чтобы приготовиться к битве.

То было время страха, время, когда воображение рисует врага еще более грозным, чем он есть на самом деле.

Некоторые сбежали из крепости и укрылись в лесу, но таких оказалось очень мало. Остальные точили мечи и топоры. Я не позволил подкладывать сучья в костры, потому что не хотел, чтобы датчане увидели, что эта ночь не такая, как предыдущая, поэтому большая часть оружия точилась в темноте. Люди натягивали сапоги, кольчуги и шлемы. Они отпускали неудачные шутки. Некоторые просто сидели, понурив голову, но слушали, когда с ними говорил Эдуард.

Он переходил от одной группе к другой, и я вспомнил, насколько скучной была первая речь его отца перед великой победой при Этандуне. Эдуард справлялся не намного лучше, но его серьезность была убедительной, и люди одобряюще забормотали, когда он пообещал, что во время атаки пойдет впереди.

– Ты должен сделать так, чтобы он выжил, – сурово сказал мне отец Коэнвулф.

–Разве за это отвечает не твой Бог? – спросил я.

– Отец Эдуарда никогда не простит тебе, если его сын погибнет.

– У него есть еще один сын, – легкомысленно бросил я.

– Эдуард – хороший человек, – сердито проворчал Коэнвулф. – И он будет хорошим королем.

Я согласился с этим. Раньше я так не думал, но мне начал нравиться Эдуард. В нем чувствовалась воля, и я не сомневался, что он окажется храбрым. Конечно, наследник боялся, как и все остальные, но стиснул зубы и держал свои страхи при себе. Эдуард был полон решимости доказать, что он – достойный наследник трона, а это означало, что ему придется отправиться в бойню. Он не дрогнул при мысли об этом, за что я его уважал.

– Он будет хорошим королем, – сказал я Коэнвулфу, – если докажет, на что способен. И ты знаешь, что он может это доказать.

Священник помолчал, потом кивнул.

– Но присмотри за ним, – умоляюще проговорил он.

– Я уже велел присмотреть за ним Стеапе. Большего я сделать не могу.

Отец Пирлиг, одетый в ржавую кольчугу, с мечом на поясе, со свисающими с плеч топором и щитом, вышел из темноты.

– Мои люди готовы, – доложил он.

С ним пошли тридцать человек. Их работа заключалась в том, чтобы сперва перенести ульи вниз по темному холму, а потом – через ров.

Я посмотрел на восток. Там не было ни малейшего проблеска света, но короткая ночь подходила к концу. Я прикоснулся к молоту Тора и сказал:

– Пора.

* * *

Люди Стеапы подняли шум у подножия холма, чтобы отвлечь датчан, а тем временем сотни человек, в темноте, под черными облаками, начали спускаться по крутому склону, на этот раз слева от крепости. Впереди люди Эдуарда несли лестницы. Я увидел, как у края рва вспыхнули факелы и мелькнули перья стрел, наспех выпущенных в сторону укреплений.

В воздухе пахло солью и моллюсками. Я подумал о прощальном поцелуе Этельфлэд, о ее внезапном порывистом объятии, и во мне волной поднялся страх.

Все казалось таким простым. Пересечь ров, поставить лестницы на маленький грязный уступ между рвом и стеной, взобраться по этим лестницам. Погибнуть.

Мы продвигались вперед беспорядочно – каждый находил собственный путь вниз по холму; командиры тихо окликали людей, чтобы собрать их там, где руины деревни давали хотя бы маленькое укрытие. Мы были достаточно близко к крепости, чтобы слышать, как датчане издеваются над отступлением людей Стеапы. Факелы, брошенные вверх, чтобы осветить ров, еле тлели.

Я надеялся, что теперь датчане отменили боевую тревогу.

Люди отправились по постелям и к своим женщинам, а мы ждали в темноте, прикасаясь к своему оружию и к своим амулетам, слушая журчание воды, пока прилив отступал из широких болот.

Веостана с нами не было, он находился на покрытых кочками болотах – я приказал ему показать своих людей к западу от крепости. Возможно, тогда некоторые защитники оттянутся на западную стену.

К востоку у меня имелось две сотни человек, готовых атаковать вытащенные на берег суда на дальнем конце ручья.

Этими людьми командовал Финан. Мне не нравилось оставаться без Финана, без его щита рядом, но мне нужен был воин, который помешал бы датчанам спастись, а другого такого свирепого в битве и такого здравомыслящего человека, как ирландец, у меня не было.

Но ни Веостан, ни Финан не могли показаться до рассвета. До рассвета ничего не могло случиться.

Западный ветер принес с собой холодный мелкий дождик. Священники молились. Люди Осферта, державшие свернутые паруса, присели на корточки среди высокой крапивы у края деревни, всего в сотне шагов от ближайшего к нам края рва. Я ждал вместе с Осфертом примерно в ярде перед Эдуардом, который не говорил ни слова, а лишь сжимал золотой крест, висевший у него на шее.

Стеапа нашел нас и ждал рядом с этелингом. Шлем холодил мне уши и шею, кольчуга была влажной.

До нас доносились голоса датчан. После каждой нашей ложной атаки они посылали людей, чтобы собрать копья, и я полагал, что как раз этим сейчас и занимаются в тусклом свете догорающих факелов. Потом я их увидел – просто тени среди теней – и понял, что рассвет почти наступил. Серый свет смерти расползался позади нас, как пятно на кромке мира.

Я повернулся к Эдуарду:

– Пора, господин.

Он встал – молодой человек на краю битвы. На одно биение сердца ему отказал голос, потом Эдуард обнажил длинный меч.

– За Бога и за Уэссекс! – прокричал он. – За мной!

Так начался бой за Бемфлеот.

Глава пятнадцатая

Мгновение все идет так, как ты себе представлял, потом все меняется, и на первый план выступают детали. Не относящиеся к делу детали.

Может, они потому так врезаются в память, что ты знаешь – эти мелочи могут быть последним, что ты видишь в жизни.

Помню звезду, мелькнувшую, как мерцающая свеча, между облаками на западе, стук стрел в деревянном колчане бегущего лучника, отражение волчьего света[7] на воде Темеза к югу, бледные перья стрел, воткнувшихся в деревянную стену крепости, и звяканье разболтавшихся звеньев на подоле кольчуги Стеапы, который бежал справа от Эдуарда.

А еще помню, как вместе с нами бежал черно-белый пес, на шее его была завязана потрепанная веревка. Казалось, мы бежим молча, но молчания там быть не могло. Восемьсот человек бежали к крепости, когда солнце тронуло серебром кромку мира.

– Лучники! – прокричал Беорнот. – Лучники, ко мне!

Несколько датчан все еще собирали копья. Один недоверчиво наблюдал за нами, сжимая в руках охапку копий. Потом запаниковал, уронил оружие и побежал. С укреплений протрубил рог.

Мы разделили наших людей на отряды, и каждый отряд имел свою цель и своего вождя. Беорнот командовал лучниками, собравшимися на левом фланге, перед самыми сваями моста, торчащими во рву. Эти лучники должны были изводить датчан на укреплениях, осыпая их стрелами, чтобы заставить пригнуться, потому как те примутся отгонять нас копьями, топорами и мечами.

Осферт командовал пятьюдесятью воинами, чьей задачей было разместить во рву лестницы из парусины. За ним шел Эгвин, ветеран из восточных саксов, – его сотня понесет к стене штурмовые лестницы.

Остальные войска должны пойти на приступ. Как только лестницы будут перенесены через ров, за передовыми отрядами последует все атакующее войско, взберется по лестницам – и каждый доверится тому богу, которому молился нынче ночью.

Я приказал разбить людей на отряды, и Альфред, любивший списки и порядок, одобрил бы это, но мне хорошо известно, как быстро тщательно составленные планы рушатся под натиском реальности.

Рог бросал вызов рассвету, на укреплениях появились защитники крепости. Люди, собиравшие копья, карабкались по дальней стороне рва с помощью веревки, привязанной к столбу у входа в крепость, но один из них имел достаточно здравого смысла, чтобы рассечь веревку перед тем, как вбежать в крепость.

Огромные ворота закрылись за ним. Наши лучники стреляли, но я знал – их стрелы причинят мало вреда, ударяя в кольчуги и железные шлемы. Однако это вынудит датчан использовать щиты. Щиты стеснят их.

Потом я увидел, как люди Осферта исчезли во рву, и взревел, приказывая следующим за нами войскам подождать:

– Замрите!

Не хватало только, чтобы множество людей попали в ловушку на дне рва и были искрошены градом копий, помешав продвижению отряда Осферта. Лучше позволить воинам Осферта выполнить свое дело, а потом воинам Эгвина – свое.

На дне рва были вколочены острые колья, спрятанные под низкой водой, но люди Осферта достаточно легко отыскали их и вытащили из мягкой грязи. Паруса с веревочными сетями развернули на противоположном склоне, их рангоуты закрепили копьями, воткнутыми глубоко в грязную землю.

С укреплений из ведер высыпали горящие угли. Я увидел, как упал яркий огонь, как погас в мокрой грязи внизу. Огонь никого не обжег: наверняка бросивший угли датчанин запаниковал и опустошил ведро слишком рано.

Пес лаял на краю рва.

– Лестницы! – взревел Осферт, и люди Эгвина ринулись вперед, в то время как воины Осферта метали копья на высокую стену.

Я одобрительно наблюдал за тем, как люди, несущие лестницы, поднялись по крутому склону рва. Едва лестницы прислонили к стене, я велел штурмовому отряду следовать за мной.

* * *

Только все было вовсе не так.

Я пытаюсь объяснить людям, на что похожа битва, и рассказы эти получаются сбивчивыми и неубедительными.

После битвы, когда страх стихает, мы обмениваемся историями и изо всех этих сюжетов сплетаем узор боя, но во время битвы все слишком перепутано. Да, мы и вправду пересекли ров, и веревочные сети на парусах сыграли свою роль, по крайней мере на некоторое время, и лестницы были принесены к датской стене, но я столько всего упустил.

Барахтающихся в отливе людей, падающие на нас тяжелые копья, кровь, темную на темной воде. А еще вопли, чувство, что ты не знаешь, что случилось, отчаяние, резкий стук наконечников копий, что метали в нас с парапета. И более тихие звуки стрел, попадающих в цель, крики людей, не понимающих, что происходит, людей, боящихся умереть и орущих, чтобы другие принесли лестницы или вздернули рангоут повыше на скользком откосе.

А в придачу была грязь, густая, как копытный клей, и такая же липкая. Густая и скользкая грязь, воины, покрытые грязью, залитые кровью, умирающие в грязи, – и непрерывные пронзительные вопли датчан, оскорбляющих нас с небес.

Вопли умирающих. Люди, зовущие на помощь, взывающие к своим матерям, плачущие на пути к своей могиле.

В конце именно маленькие детали выигрывают битву. Ты можешь бросить на стену тысячи человек, и большинство из них потерпят неудачу, или съежатся за рвом, или присядут в воде, и лишь немногие, храбрые и отчаянные, будут сражаться, несмотря на страх.

Я наблюдал, как человек, несущий лестницу, со стуком прислонил ее к стене и стал взбираться по ней с обнаженным мечом, а датчанин нацелил тяжелое копье и ждал. Я выкрикнул предупреждение, но потом копье ударило сверху вниз, и наконечник пробил шлем. Человек закачался на лестнице и упал назад, кровь брызнула в рассветном мареве; и второй воин отбросил его с дороги, испустил вызывающий клич, взбираясь по ступенькам, и рубанул копейщика топором на длинном топорище.

В тот момент, когда все затопило солнце нового дня, везде царил хаос. Я делал все, что мог, чтобы организовать атаку, но теперь отряды смешались друг с другом.

Кто-то стоял во рву по пояс в воде, и все были беспомощны, потому что мы не могли приставить лестницы к стенам. Датчане, хоть их и ослепило рассветное солнце, сбивали лестницы вбок тяжелыми военными топорами.

Некоторые лестницы, со ступеньками, сделанными из зеленого дерева, сломались, и все равно храбрецы пытались взобраться на высокий палисад. Одна из лестниц из парусины соскользнула вниз, и я наблюдал, как люди тащат ее обратно, на место, пока вокруг них падают копья.

С укреплений снова швырнули огонь, он ярко вспыхнул, осветив шлемы и клинки, но люди загасили угли, втоптав в грязь. Копья стучали по щитам.

Я поднял упавшую лестницу, бросил ее на стену и стал подниматься, но человек не может взбираться по лестнице, держа меч и щит, поэтому щит болтался у меня на спине. Приходилось хвататься за ступеньки одной только левой рукой, в то время как в правой я держал Вздох Змея. Датчанин ухватил клинок моего меча затянутой в перчатку рукой и попытался вырвать у меня оружие. Я дернул меч назад, потерял равновесие и упал на труп, а после по той же самой лестнице уже взбирался Эдуард.

Он был в шлеме, окаймленном золотом, увенчанном плюмажем из перьев лебедя, что превращало его в удобную цель. Я увидел, как датчане ждут, чтобы перетащить его через укрепления и забрать его прекрасные доспехи, но потом Стеапа сбил лестницу вбок, чтобы этелинг упал в грязь.

Я услышал, как Эдуард мягко сказал:

– Великий Боже! – как будто пролил немного молока или эля.

Это заставило меня рассмеяться.

Топорище брошенного топора ударило меня по шлему. Я повернулся, подобрал оружие и швырнул его в лица, видневшиеся вверху, но топор пролетел слишком высоко. Отец Коэнвулф помог Эдуарду встать.

– Тебя здесь быть не должно, – прорычал я священнику, но он не обратил на меня внимания.

Коэнвулф был храбрым человеком, потому что не имел доспехов и оружия. Стеапа прикрыл Эдуарда своим огромным щитом, а копья так и сыпались сверху.

Каким-то чудом ни одно из них не попало в отца Коэнвулфа. Он воздел распятие в сторону издевающихся датчан и прокричал им проклятие.

– Принести сюда лестницы! – взревел кто-то. – Принести их сюда!

Это был отец Пирлиг.

– Лестницы! – закричал он снова, взял у одного из своих людей улей и повернулся к стене. – Попробуйте медку! – взревел он датчанам и швырнул улей вверх.

Стена была примерно десяти футов высотой, и требовалась большая сила, чтобы перебросить через парапет запечатанный улей. Датчане не могли знать, что это был именно улей, – может, они приняли его за валун, хотя наверняка понимали, что человек не может швырнуть валун так далеко. Я увидел, как меч полоснул по улью, потом улей исчез за парапетом.

Страницы: «« « ... 2021222324252627 » »»