Горящая земля Корнуэлл Бернард

– Может, и покажу.

– Поведи корабль на север, – с энтузиазмом проговорил Финан, – в настоящее морское плавание!

Он хлопнул моего сына по плечу:

– Утред, тебе это понравится! Может быть, мы увидим кита!

Мой сын молча уставился на Финана и ничего не ответил.

– Беббанбург – это крепость рядом с морем, – пояснил я сыну, – великая крепость. Открытая ветрам, омываемая морем, неприступная.

И я почувствовал покалывание слез, потому что так часто мечтал о том, чтобы сделать Гизелу госпожой Беббанбурга.

– Не неприступная, господин, – заметил Финан, – потому что мы ее возьмем.

– Возьмем, – соглсился я, хотя не смог почувствовать энтузиазма даже при мысли о том, как возьму приступом свою твердыню и перережу дядю и его людей.

Я отвернулся от своего бледного сына, встал на носу корабля, под волчьей головой, и уставился на восток – туда, где поднималось солнце. И там, в дымке под восходящим солнцем, в морском тумане, в мерцании света над медленно вздымающимися волнами, я увидел корабли.

Флот.

– Гребите медленнее! – крикнул я.

Наши весла неторопливо поднимались и опускались, поэтому к флоту, что шел на север, пересекая наш путь, нас в основном нес отлив.

– Табань! – закричал я, и мы замедлили ход, остановились, и течение развернуло нас боком.

– Это, должно быть, Хэстен, – предположил Финан.

Он пришел на нос и встал рядом со мной.

– Уходит из Уэссекса, – добавил я.

Я был уверен, что это Хэстен. Так и оказалось, потому что мгновение спустя один корабль отделился от флота, и я увидел мелькание лопастей весел, когда гребцы быстро направили судно к нам. Дальше, за этим кораблем, остальные продолжали идти на север. Их было больше тех восьми, что Хэстен привел в Кент: его флот пополнили дезертиры из армии Харальда.

Направлявшееся к нам судно подошло уже близко.

– Это «Дракон-мореплаватель». – Я узнал корабль, который мы отдали Хэстену в день, когда он взял сокровище Альфреда и всучил нам бесполезных заложников.

– Щиты? – спросил Финан.

– Нет, – ответил я.

Если бы Хэстен собирался напасть, он взял бы не один корабль. Поэтому наши щиты остались лежать на днище «Сеолфервулфа».

«Дракон-мореплаватель» начал табанить на полпути. Он был уже близко, вздымаясь на медленных волнах. Мгновение его команда смотрела на мою команду, а потом я увидел, что на рулевую площадку поднимается Хэстен. Он помахал рукой.

– Могу я подняться на борт? – крикнул он.

– Ты можешь подняться на борт! – Я наблюдал, как его гребцы, сидевшие ближе к корме, умело повернули «Дракона-мореплавателя», – теперь его нос приблизился к нашему.

Когда два корабля сблизились, длинные весла были втянуты внутрь, а потом Хэстен прыгнул. Еще один человек помахал мне с рулевой площадки «Дракона-мореплавателя», и я узнал отца Виллибальда. Я махнул в ответ и отправился на корму поприветствовать Хэстена.

Голова его была не покрыта. При моем приближении он раскинул руки беспомощным жестом, – казалось, ему было трудно заговорить. Но в конце концов датчанин нашел слова.

– Мне жаль, господин, – проговорил он тихо и убедительно. – Нет слов, господин Утред.

– Она была хорошей женщиной.

– Замечательной, – ответил он. – И я действительно сожалею, господин.

– Спасибо.

Хэстен взглянул на моих гребцов, без сомнения бегло оценив их оружие, потом снова посмотрел на меня:

– Эти печальные вести, господин, бросают тень на донесение о твоей победе. То был великий триумф.

– Который, похоже, склонил тебя к тому, чтобы покинуть Уэссекс, – сухо сказал я.

– Я все время собирался уйти, господин, с тех пор как мы заключили наше соглашение, но некоторые из моих кораблей нуждались в починке.

Тут Хэстен заметил Утреда, увидел серебряные бляшки, украшающие пояс мальчика.

– Твой сын, господин? – спросил он.

– Мой сын Утред.

– Впечатляющий мальчик, – солгал Хэстен.

– Утред, – окликнул я, – подойди сюда!

Он нервно приблизился к нам, его глаза бегали по сторонам, как будто мальчик ожидал нападения. Он был не более впечатляющим, чем утенок.

– Это ярл Хэстен, – сказал я ему, – датчанин. Однажды я убью его или он убьет меня.

Датчанин засмеялся, но мой сын просто уставился в палубу.

– Если он убьет меня, – продолжал я, – твоим долгом будет убить его.

Хэстен ждал ответа от Утреда Младшего, но у мальчика был озадаченный вид – и все.

Хэстен озорно ухмыльнулся.

– А как мой сын, господин Утред? – невинно спросил он. – Я верю – он процветает, будучи заложником?

– Я утопил маленького ублюдка месяц назад.

Датчанин засмеялся, услышав эту ложь.

– В заложниках все равно не было нужды, – сказал он, – поскольку я буду придерживаться нашего соглашения. Отец Виллибальд подтвердит это.

Он кивнул на «Дракона-мореплавателя»:

– Я собираюсь отослать отца Виллибальда в Лунден с письмом. Ты можешь взять его с собой, господин?

– Одного отца Виллибальда? – переспросил я. – Разве я не привозил тебе двух священников?

– Второй умер, – беззаботно пояснил Хэстен, – после того, как объелся угрями. Так ты возьмешь отца Виллибальда?

– Конечно.

Я бросил взгляд на флот, который все еще шел под веслами на север:

– Куда вы отправляетесь?

– На север, – беспечно ответил Хэстен. – В Восточную Англию. Или еще куда-нибудь. Не в Уэссекс.

Он не хотел говорить мне, куда направляется, но было ясно, что его корабли движутся к Бемфлеоту. Мы сражались там пять лет назад, и у Хэстена могли сохраниться плохие воспоминания об этом месте, однако Бемфлеот, на северном берегу устья Темеза, имел два бесценных преимущества. Первое – устье реки под названием Хотледж, скрытое за островом Канинга. Там могли укрыться три сотни кораблей, в то время как над ним, высоко на зеленом холме, стояла старая крепость. То было очень надежное место, куда более надежное, чем укрепления, сооруженные Хэстеном на побережье Кента. Но он сделал те укрепления с единственной целью: чтобы склонить Альфреда заплатить ему за уход.

И вот теперь и правда уходил, но направлялся в место куда более опасное для Уэссекса. В Бемфлеоте в его распоряжении окажется почти неприступная крепость, и он по-прежнему будет там, откуда сможет нанести удар по Лундену и Уэссексу. Этот человек самая настоящая змея.

Отец Виллибальд так не считал.

Мы поставили два корабля так близко, чтобы священник смог перебраться с одного на другой. Он неуклюже растянулся на палубе «Сеолфервулфа», потом дружески попрощался с Хэстеном, пожелав ему всего хорошего, и Хэстен на прощание ухмыльнулся мне, прежде чем прыгнуть обратно на борт своего судна.

Отец Виллибальд в замешательстве смотрел на меня. Только что его лицо было полно участия, в следующий миг на нем отразилось возбуждение. Он все время нетерпеливо топтался, как будто подбирал слова, чтобы выразить одно их этих чувств. Победило участие.

– Господин, – проговорил он, – скажи мне, скажи, что это неправда.

– Это правда, отец.

– Всеблагой Господь! – Он покачал головой и перекрестился. – Я буду молиться за ее душу, господин. Буду молиться за ее душу еженощно, господин, и за души твоих дорогих детей.

Его голос замер под моим зловещим взглядом, но потом возбуждение одержало верх.

– Такие новости, господин! – воскликнул он. – У меня такие новости!

После, в отчаянии от выражения моего лица, повернулся, чтобы поднять жалкий мешок со своими пожитками, который швырнули с «Дракона-мореплавателя».

– Какие новости? – спросил я.

– Ярл Хэстен, господин, – горячо заговорил Виллибальд, – требует, чтобы его жена и два его сына крестились, господин!

Он улыбнулся, как будто ожидал, что я разделю его веселье.

– Он этого хочет? – удивленно переспросил я.

– Датчанин добивается крещения своей семьи! Я написал для него письмо, адресованное нашему королю! Похоже, наши проповеди приносят свои плоды. Жена ярла, Господи благослови ее душу, узрела свет! Она жаждет спасения, которое предлагает наш Бог! Она наконец-то полюбила нашего Спасителя, господин, и ее муж одобрил ее обращение.

Я молча смотрел на отца Виллибальда, портя его веселье угрюмым выражением лица, но священника нелегко было обескуражить. В нем вновь забурлил энтузиазм.

– Разве ты не видишь, господин? Если жена обратится, он последует за ней! Так часто бывает, что сперва жена находит спасение, а когда жены указывают путь, за ними следуют мужья!

– Он усыпляет наши подозрения, отец.

«Дракон-мореплаватель» уже присоединился к флоту, неуклонно продвигавшемуся на север.

– Ярл – растревоженная душа, он часто говорил со мной.

Священник воздел руки к небу, где били крыльями мириады морских птиц.

– На Небесах ликуют, господин, когда всего один грешник раскаивается. А он так близок к спасению! А когда обращается в истинную веру вождь, господин, его люди следуют за ним к Христу.

– Вождь? – глумливо улыбнулся я. – Хэстен всего лишь эрслинг. Он – дерьмо. И он не растревожен, отец, его тревожит только собственная жадность. Нам еще придется его убить.

Виллибальда привел в отчаяние мой цинизм. Он отошел и сел рядом с моим сыном. Я наблюдал, как они разговаривают, и гадал, почему Утред никогда не рвется беседовать со мной, хотя, похоже, его заворожил Виллибальд.

– Надеюсь, ты не отравляешь мозги мальчишки! – окликнул я.

– Мы говорим о птицах, господин, – живо ответил Виллибальд, – и о том, куда они улетают на зиму.

– Куда же они улетают?

– За море? – предположил Виллибальд.

Отлив ослабел, замер и повернул вспять, и вместе с ним мы вернулись в реку.

Я сидел, погрузившись в раздумья, на рулевой площадке, в то время как Финан стоял за большим рулевым веслом.

Мои люди размеренно гребли, довольные тем, что можно позволить приливу поработать за них, и пели песню про Эгира, бога моря, Ран, его жену, и их девять дочерей – всех их следовало задобрить, чтобы кораблю не грозила опасность в диких водах. Они пели песню потому, что знали – она мне нравится, но мотив казался мне пустым, а слова – бессмысленными, и я не присоединился к пению.

Я просто глядел на дым, курившийся над Лунденом, на темноту, пятнающую летнее небо, и желал быть птицей, исчезающей в высоком небе.

* * *

Письмо Хэстена возродило в Альфреде жизнь. Это письмо, сказал он, – знак Господней милости, и епископ Эркенвальд, конечно, согласился с ним. Епископ твердил, что это Бог перебил язычников при Феарнхэмме, а теперь совершил чудо в сердце Хэстена.

Виллибальда послали в Бемфлеот с приглашением Хэстену привезти семью в Лунден, где и Альфред, и Этельред стали бы крестными отцами Бранны, Хэстена Младшего и настоящего Хорика. Никто не потрудился притвориться, что глухонемой малыш – сын Хэстена, но в том возбуждении, которое царило в Уэссексе, когда лето перешло в осень, об обмане не вспоминали. Ущербный заложник – я назвал его Харальдом – был послан ко мне домой. Он оказался смышленым мальчиком, и я поставил его работать в оружейной, где он продемонстрировал умение обращаться с точильным камнем и пылкое желание изучить оружие.

Еще я сторожил Скади – никто, казалось, не хотел иметь с ней дела. Некоторое время я демонстрировал ее в клетке у своих дверей, но такое унижение было слишком маленьким утешением за наложенное ею проклятие. Теперь она стала бесполезна в качестве заложницы, потому что ее любовник был заперт на острове Торней, и в один прекрасный день я отвез ее вверх по реке в одной из маленьких лодок, которые мы держали у лунденского разбитого моста.

Торней находился недалеко от Лундена, и с тридцатью людьми на веслах мы добрались до реки Колаун еще до полудня.

Мы медленно поднялись вверх по маленькой реке, но остров оказался – смотреть не на что. Люди Харальда (их было меньше трехсот) построили земляную стену, увенчанную палисадом из колючих кустов. Над колючим препятствием виднелись копья, но крыш мы не увидели – на Торнее не имелось леса для постройки домов. Река медленно обтекала остров с двух сторон, и мы следовали вдоль болотистой местности, за которой я видел два лагеря саксов, осаждавших остров. Два корабля стояли на якоре, оба с командой из мерсийцев; их работа заключалась в том, чтобы никакие припасы не попали к осажденным датчанам.

– Твой любовник там. – Я показал Скади на колючие кусты.

Потом велел Ралле, управлявшему кораблем, подвести нас к острову как можно ближе и, когда мы почти коснулись тростников, потащил Скади на нос.

– Вон твой одноногий любовник-импотент, – сказал я ей.

Несколько датчан, дезертировавших с острова, доложили, что Харальд ранен в левую ногу и в пах. Осиное Жало, очевидно, ударило его под подол кольчуги, и я вспомнил, как клинок стукнулся о кость, как я сильнее налег на него, так что железо скользнуло вверх по бедру, разорвав мышцы и вспоров кровеносные сосуды, и остановилось в паху. Нога загноилась, и ее отрзали. Харальд все еще жил, и, может быть, его ненависть и пыл вдохнули жизнь в его людей, оказавшихся теперь лицом к лицу с самым мрачным будущим.

Скади промолчала. Она посмотрела на колючую стену, над которой виднелось несколько наконечников копий. На ней была рубашка рабыни, плотно подпоясанная на тонкой талии.

– Твои друзья едят своих лошадей, – добавил я. – И ловят угрей, лягушек и рыбу.

– Они выживут, – вяло ответила она.

– Датчане в ловушке, – пренебрежительно отозвался я. – На сей раз Альфред не будет платить им золотом за то, чтобы они ушли. Когда ударит зима, они сдадутся, и Альфред убьет их всех. Одного за другим, женщина.

– Они выживут, – настаивала Скади.

– Ты видишь будущее?

– Да, – ответила она, и я прикоснулся к молоту Тора.

Я ненавидел ее – и находил, что трудно отвести от нее взгляд. Скади была наделена даром красоты, однако то была красота оружия. Гладкая, твердая и сияющая. Даже став униженной пленницей, немытая и одетая в тряпье, она сияла. Ее лицо было костистым, но его смягчали губы и густота волос. Мои люди пялились на нее. Они хотели, чтобы я отдал им ее для забав, а потом убил. Она считалась датской колдуньей, столь же опасной, сколь желанной, и я знал, что ее проклятие убило мою Гизелу и Альфред не будет возражать, если я ее казню. Однако прикончить ее не мог. Она завораживала меня.

– Можешь идти к ним, – сказал я.

Она молча обратила ко мне большие мрачные глаза.

– Прыгай за борт.

Мы стояли недалеко от шельфа Торнея. Может, ей придется проплыть пару футов, но потом она легко доберется до берега вброд.

– Ты умеешь плавать?

– Да.

– Тогда иди к нему, – велел я.

Выждал и издевательски ухмыльнулся:

– Ты не хочешь быть королевой Уэссекса?

Она оглянулась на унылый остров.

– Я вижу сны, – тихо произнесла она, – и во снах ко мне приходит Локи.

Локи – бог-хитрец, источник бед в Асгарде, бог, заслуживший смерть. Христиане рассказывают о змее в раю – это и есть Локи.

– Он ведет с тобой злые разговоры?

– Локи печален. И жалуется. Я утешаю его.

– Какое это имеет отношение к тому, чтобы ты прыгнула за борт?

– Это не моя судьба.

– Так тебе сказал Локи?

Она кивнула.

– И он поведал тебе, что ты станешь королевой Уэссекса?

– Да, – просто ответила Скади.

– Но Один сильнее, – проговорил я, мечтая, чтобы Один больше пекся о защите Гизелы вместо Уэссекса.

А потом я задумался, почему наши боги допустили, чтобы христиане победили при Феарнхэмме, почему не позволили почитавшим этих богов захватить Уэссекс. Но боги своенравны, полны озорства, и самый своенравный и озорной из них – коварный Локи.

– И что Локи велел тебе теперь делать? – резко спросил я Скади.

– Подчиняться.

– Ты мне не нужна, поэтому прыгай. Плыви. Ступай. Голодай.

– Это не моя судьба, – повторила она.

Голос ее был монотонным, как будто в душе не осталось жизни.

– А если я тебя столкну?

– Не столкнешь, – уверенно сказала она.

И Скади оказалась права. Я оставил ее на носу, когда мы повернули корабль и позволили быстрому течению отнести нас обратно в Темез, к Лундену.

Той ночью я выпустил пленницу из кладовой, которая служила ей тюрьмой. Предупредил Финана, тобы ее не трогали и не связывали. Она была свободна, но утром Скади все еще обнаружилась у меня во дворе – сидела на корточках, молча наблюдая за мной.

Скади стала кухонной рабыней. Невольники и слуги боялись ее. Она была молчаливой, зловещей, как будто из нее высосали жизнь. Большинство моих домочадцев были христианами и крестились, когда та переходила им дорогу, но не трогали ее. Датчанка могла в любую минуту уйти, но осталась. Могла отравить всех, но никто не заболел.

* * *

Осень принесла с собой холодные влажные ветры. За моря отправили гонцов, в королевство валлийцев тоже, с известием о том, что семья Хэстена собирается креститься и с приглашениями чужеземным посланникам присутствовать на церемонии.

Альфред, очевидно, расценивал готовность Хэстена принести в жертву христианству жену и сыновей как победу, стоящую бок о бок с победой при Феарнхэмме, и приказал разукрасить улицы Лундена флагами, чтобы приветствовать датчан. Сам король явился в город позже, под бурлящим дождем. Он поспешил во дворец епископа Эркенвальда, находившийся рядом с восстановленной церковью на вершине холма, и тем вечером состоялся благодарственный молебен, на котором, впрочем, я отказался присутствовать.

На следующее утро я отвел троих моих детей во дворец. Этельред и Этельфлэд, которые хотя бы притворялись счастливой парой, когда того требовал церемониал, прибыли в Лунден, и Этельфлэд предложила моим детям поиграть с ее дочерью.

– Означает ли это, что ты не пойдешь в церковь? – уточнил я.

– Конечно пойду, – с улыбкой ответила она. – Даже если появится Хэстен.

Все церковные колокола в городе звонили в ожидании появления датчан, и на улицах собирались толпы, несмотря на то что ветер нес с востока пронизывающий холодный дождь.

– Он уже в пути, – сказал я.

– Откуда ты знаешь?

– Они двинулись сюда на рассвете.

Я наблюдал за разливающимся Темезом и за маяками – на одном из них загорелся первый огонь, возвещая, что корабли покинули устье реки у Бемфлеота и поднимаются по течению.

– Он делает это лишь для того, чтобы мой отец на него не напал, – заметила Этельфлэд.

– Он пронырливый эрслинг.

– Ему нужна Восточная Англия. Эорик – слабый король, и Хэстену хотелось бы заполучить его корону.

– Возможно, – с сомнением произнес я. – Но он бы предпочел Уэссекс.

Этельфлэд покачала головой:

– У моего мужа есть шпион в лагере Хэстена, который уверен, что датчанин собирается атаковать Грантакастер.

Грантакастер – столица нового датского короля Восточной Англии, и успешная атака могла бы принести Хэстену трон этой страны. Он определенно жаждал получить трон, и все донесения говорили, что Эорик – слабый правитель, но Альфред заключил договор с Гутрумом, предыдущим королем Восточной Англии, и согласился, что Уэссекс не будет вмешиваться в дела этого королевства. Поэтому, если амбиции Хэстена заключались в том, чтобы захватить трон Восточной Англии, зачем ему понадобилось задабривать Альфреда?

На самом деле Хэстен мечтал получить Уэссекс, но Феарнхэмм убедил его, что это гораздо труднее.

Потом я вспомнил один незанятый трон, и мне все стало ясно.

– Думаю, он больше заинтересован в Мерсии.

Этельфлэд поразмыслила и покачала головой:

– Он знает, что ему придется сражаться и с нами, и с Уэссексом, чтобы завоевать Мерсию. И шпион моего мужа уверен, что Хэстен нацелился на Восточную Англию.

– Посмотрим.

Этельфлэд заглянула в соседнюю комнату, где дети играли деревянными игрушками.

– Утред уже достаточно взрослый, чтобы ходить в церковь, – заметила она.

– Я не воспитываю из него христианина, – твердо ответил я.

Она улыбнулась, и на ее милом лице промелькнуло то озорное выражение, которое я помнил со времен ее детства.

– Дорогой господин Утред, – сказала Этельфлэд, – все еще плывущий против течения.

– А ты, госпожа? – спросил я, вспомнив, что она почти убежала с язычником-датчанином.

– Я дрейфую в лодке своего мужа, – вздохнула она.

Потом вошли слуги, чтобы проводить ее к Этельреду.

Тем временем Хэстен уже показался в виду городских стен.

Датчанин прибыл на «Драконе-мореплавателе» и поставил его на якорь у одного из гниющих причалов ниже по течению от моего дома.

Хэстена приветствовали Альфред и Этельред, оба в подбитых мехом плащах и бронзовых венцах.

Зазвучали рога, барабанщики выбили быстрый ритм, гулкость которого притушил дождь, намочивший кожу инструментов.

Хэстен, наверное по совету Виллибальда, не надел ни оружия, ни доспехов, хотя его длинная кожаная одежда выглядела достаточно толстой, чтобы выдержать удар меча. Его борода была заплетена в косы, связанные кожаными шнурками, и я клянусь, что в одной из этих кос он припрятал амулет в виде молота. Жена и два сына ярла предстали в одежде белого цвета – цвета покаяния. Они пошли босыми вместе с процессией, взобравшейся на лунденский холм.

Жену Хэстена звали Бранна, хотя в тот день ей дали новое, христианское имя. Маленькая, коренастая женщина, с беспокойными глазами, бегающими по сторонам, будто ожидала, что на нее нападет толпа, стоящая вдоль узких улиц. Меня удивила ее некрасивость. Хэстен был амбициозным человеком, страстно желавшим получить известность одного из величайших полководцев, и для такого человека внешность жены столь же важна, как великолепие его доспехов или богатство его сподвижников. Но Хэстен выбрал Бранну не из-за ее внешности. Он женился на ней из-за приданого, с которого начался его путь наверх.

Бранна звалась его женой, но, как я догадывался, не являлась компаньонкой ни в постели, ни в доме, ни где-либо еще. Хэстен охотно позволил ей креститься просто потому, что она была для него неважна. Хотя Альфред, с его возвышенным взглядом на брак, никогда бы не понял такого цинизма.

Что касается сыновей Хэстена, я сомневался, что он принимает их крещение всерьез. Как только они покинут Лунден, датчанин наверняка прикажет им забыть про эту церемонию. Дети легко меняют религию. Хорошо, что большинство из них, вырастая, в конце концов обретают здравый смысл.

Процессию возглавляли поющие монахи, за ними следовали дети с зелеными ветвями, за детьми – еще монахи, группа аббатов и епископов, потом Стеапа и пятьдесят человек королевской стражи, шагавшие сразу перед Альфредом и его гостями.

Альфред шел медленно, ему явно нездоровилось, но он отказался ехать в повозке.

Его старый экипаж, который я бросил в канаве возле Феарнхэмма, починили, но Альфред настоял на том, чтобы идти пешком, потому что ему нравилось унижаться перед своим Богом. Иногда король опирался на Этельреда, и тогда они с зятем на пару болезненно хромали вверх по холму. Этельфлэд двигалась в шаге позади мужа, а за ней и за Хэстеном следовали посланники из валлийских земель и Франкии – они проделали немалый путь, чтобы стать свидетелями чуда обращения датчан.

Хэстен замялся, прежде чем войти в церковь. Подозреваю, он считал, что это вполне может оказаться засадой. Альфред приободрил его, и датчане робко шагнули внутрь, где не нашли ничего угрожающего, кроме стада монахов в черных рясах.

В церкви было очень тесно. Я не хотел идти внутрь, но посланец Альфреда настаивал на моем присутствии. Пришлось подчиниться: я протиснулся в дальний угол и, наблюдая, как от высоких свечей поднимается дым, слушал пение монахов – временами оно тонуло в шуме дождя, который колотил по тростниковой крыше.

На маленькой площади снаружи собралась толпа, и перепачканный священник взгромоздился на табурет в дверях святилища, чтобы повторять промокшим людям слова епископа Эркенвальда. Священнику приходилось орать, чтобы его услышали сквозь завывания ветра и барабанную дробь дождя.

Перед алтарем стояли три бочки, опоясанные серебряными обручами, наполненные до половины водой из Темеза.

Бранну, казалось полностью сбитую с толку, уговорили забраться в среднюю бочку. Она издала короткий крик ужаса, погрузившись в холодную воду, потом поднялась, скрестив руки на груди и дрожа. Двух ее сыновей бесцеремонно бросили в соседние бочки, после чего епископы Эркенвальд и Ассер пустили в ход черпаки, чтобы окатить водой головы испуганных мальчиков.

– Взирайте на сошествие Духа! – завопил брат Ассер, полив парней.

Оба епископа намочили волосы Бранны и проговорили ее новое, христианское имя – Этельбран.

Альфред сиял от восторга.

Трое датчан стояли, дрожа, пока хор облаченных в белые длинные одежды детей пел бесконечный гимн.

Помню, как Хэстен медленно повернулся и поймал мой взгляд. Он приподнял бровь и с трудом подавил ухмылку. Мне показалось, он наслаждается прилюдным унижением своей некрасивой жены.

* * *

После церемонии Альфред побеседовал с Хэстеном, а затем датчане ушли, нагруженные дарами. Король дал им сундук с монетами, огромное серебряное распятие, Евангелие и раку с косточкой пальца святой Этельбурги. Эту святую, очевидно, втащили на небо при помощи золотых цепей, но, похоже, ей пришлось оставить внизу один палец.

Дождь полил еще сильней, когда «Дракон-мореплаватель» отвалил от причала. Я услышал, как Хэстен выкрикнул приказ своим гребцам, лопасти весел погрузились в грязную воду Темеза, и корабль устремился на восток.

Той ночью состоялся пир, чтобы отпраздновать великое событие. Хэстен, вероятно, упросил избавить его от участия в застолье, что хотя и было невежливо с его стороны, ведь еда и эль подавались в его честь, но, несомненно, являлось мудрым решением.

Люди не могут носить оружия в королевском доме, но эль спровоцировал бы драки между людьми Хэстена и саксами.

В любом случае Альфред не оскорбился. Для этого он был слишком счастлив. Может, король и чувствовал приближающуюся смерть, но полагал, что его Бог поднес ему великие дары. Он видел полный разгром Харальда, а теперь наблюдал, как Хэстен привез свою семью на крещение.

До меня донеслись слова Альфреда, обращенные епископу Эркенвальду:

– Я оставлю Уэссекс в безопасности.