Горящая земля Корнуэлл Бернард

– Это он узнает на рассвете.

Священник кивнул:

– Ты должен отправиться во дворец один без оружия, без кольчуги, в простой одежде. Мы пошлем человека, чтобы забрать твою ведьму. Твои дети будут возвращены, когда ты заплатишь сотню шиллингов, остаток виры следует заплатить в течение шести месяцев.

Он похромал было к двери, ведущей во двор, но задержался, повернулся и уставился на меня:

– Позволь мне умереть в мире, господин Утред.

– Наблюдая за моим унижением?

– Зная, что твой меч будет служить королю Эдуарду. Что Уэссекс будет в безопасности. Что дело Альфреда не умрет вместе с ним.

Тогда я впервые услышал, как Эдуарда называют королем.

– Ты получишь ответ на рассвете, – повторил я.

– Бог да пребудет с тобой, – сдался Беокка и похромал в ночь.

Когда тяжелая наружная дверь захлопнулась и засов упал на место, я вспомнил, как Равн, слепой скальд, отец ярла Рагнара, твердил, что наши жизни похожи на странствие через неведомое море. Иногда, говорил он, мы устаем от спокойных вод и ласковых ветров – и тогда у нас нет другого выхода, кроме как круто налечь на рукоять рулевого весла и двинуться к серым облакам, барашкам и буйной опасности.

– Это – наша дань богам, – убеждал он меня.

Я все еще не знаю, что он имел в виду, но в звуке захлопнувшейся двери я услышал эхо тяжелого удара рулевого весла, которое перекинули в другую сторону.

– Что будем делать? – спросил Финан.

– Я скажу тебе, чего я не буду делать, – прорычал я. – Я не дам клятву верности этому чертову ребенку!

– Эдуард – не ребенок, – мягко возразил Финан.

– Он бесхарактерный маленький ублюдок, – сердито заявил я. – Он одурманен своим Богом, как и его отец. И привык сосать уксус из груди этой суки, жены Альфреда, и я не дам ему клятвы.

– Он скоро будет королем Уэссекса, – заметил Финан.

– И почему? Потому что ты и я продолжаем заботиться о безопасности его королевства, ты и я! Если Уэссекс живет, мой друг, то лишь потому, что ирландский коротышка и язычник из Нортумбрии поддерживают в нем жизнь! А они про это забыли!

– Коротышка? – улыбаясь, повторил Финан.

– Посмотри на свой рост.

Мне нравилось дразнить его подобным образом – он был невысок, – хотя внешность Финана обманчива, потому что он управлялся с мечом с удивительной быстротой.

– Надеюсь, их Бог проклянет их проклятое королевство, – выплюнул я.

Потом подошел к сундуку, стоявшему в углу комнаты, открыл его, пошарил внутри, нашел сверток и принес Скади.

Я почувствовал острую боль, прикоснувшись к кожаному свертку, потому что эти вещи принадлежали Гизеле.

– Прочти их, – сказал я, бросив ей сверток.

Она развернула ольховые палочки. Их было две дюжины, не длиннее предплечья человека, отполированные пчелиным воском до идеального блеска.

Финан перекрестился при виде языческой магии, но я научился доверять рунным палочкам. Скади взяла их одной рукой, слегка приподняла, закрыла глаза и выпустила. Палочки застучали на полу, и она наклонилась, чтобы прочитать их послание.

– Она не увидит там свою смерть, – тихо напомнил мне Финан, намекая на то, что я не должен доверять ее толкованию.

– Мы все умрем, – сказала Скади, – и палочки не говорят обо мне.

– А что они говорят? – спросил я.

Она уставилась на узор.

– Я вижу крепость, – в конце концов произнесла она, – и вижу воду. Серую воду.

– Серую?

– Серую, господин. – То был первый раз, когда она назвала меня господином. – Серую, как гримтурсены[6], – добавила датчанка, и я понял, что Скади имеет в виду север у ледяного мира, где эти великаны шествуют по свету.

– А крепость? – уточнил я.

– Она горит, господин. Она горит, горит и горит. Песок на берегу черный от пепла.

Я дал ей знак поднять рунные палочки и вышел на террасу.

Была еще середина ночи, и небо, затянутое черными тучами, сыпало мелким дождем. Я прислушался к шуму воды, прорывающейся между сваями старого моста, и подумал о Стиорре, своей дочери.

– Серая? – спросил Финан, присоединяясь ко мне.

– Это означает север, – пояснил я, – и Беббанбург на севере, и южный ветер принесет его пепел на пески Линдисфарены.

– Север, – тихо повторил Финан.

– Скажи людям, что у них есть выбор. Они могут уйти и служить Альфреду или могут отправиться со мной. У тебя тоже есть такой выбор.

– Ты знаешь, как я поступлю.

– И я хочу, чтобы «Сеолфервулф» был готов к рассвету.

* * *

Со мной отправились сорок три человека, остальные выбрали Лунден. Сорок три воина, двадцать шесть их жен, пять шлюх, груда детей и шестнадцать гончих. Я хотел взять своих лошадей, особенно Смоку, но судно не было оборудовано деревянными рамами, которые во время плавания удерживают верховых, чтобы те были в безопасности, поэтому похлопал коня по носу и почувствовал печаль оттого, что бросаю его.

Скади взошла на борт, потому что Лунден означал для нее смерть.

Я сложил свою кольчугу, оружие, шлем, щит и сундук с сокровищем в маленьком пространстве под рулевой площадкой и увидел, что Скади сунула туда же свой маленький сверток с одеждой.

У нас не было полной команды, но на гребцовых скамьях заняли места умелые люди.

Занимался рассвет, когда я приказал, чтобы на носу водрузили волчью голову. Эту вырезанную из дерева голову с ощеренной пастью мы хранили под носовой площадкой и демонстрировали только тогда, когда находились в чужих водах. Угрожать домашним духам дерзким драконом, скалящимся волком или вырезанным вороном означало рисковать навлечь неудачу, но теперь меня лишили дома, поэтому я позволил волку бросить вызов духам Лундена.

Альфред послал стражу к моему дому, и, хотя эти облаченные в кольчуги воины могли видеть нас в доке рядом с террасой, ни один из них не вмешался, когда мы отвязали причальные канаты и направили «Сеолфервулфа» в сильное течение Темеза.

Я повернулся и наблюдал за городом, лежащим под грязным дымом.

– Весла вверх! – крикнул Финан, и двадцать одна лопасть весла поднялась над грязной рекой. – И вниз! – скомандовал Финан, и судно устремилось вперед, навстречу рассвету.

Больше у меня не было господина. Я стал изгоем. Я обрел свободу. Я выбрал путь викинга.

* * *

Это весело – рассекать волны. Меня все еще держала в плену смерть Гизелы, но выход в море снова принес надежду. Небольшую надежду.

Направлять судно по серым волнам, наблюдать, как волчья голова ныряет с гребня и вздымается со взрывом белой пены, чувствовать ветер и холод, видеть парус, тугой, как живот беременной женщины, слышать, как шипит море у корпуса корабля, ощущать дрожь рулевого весла в руке, словно само биение сердца судна, – все это дарует веселье.

Пять лет я не водил корабль дальше широких вод устья Темеза. Как только мы миновали предательские отмели у Фугхелнесса и смогли повернуть на север, я поднял парус, приказал втянуть длинные весла и позволил «Сеолфервулфу» побегать на свободе.

Теперь мы шли на север, в простор океана, в сердитое, исхлестанное ветром, убийственное для кораблей море. Берег Восточной Англии, низкий и невзрачный, лежал слева от нас, а серое море убегало к серому небу справа, в то время как впереди была неизвестность.

Сердик был со мной, и Ситрик, и Райпер, как и большинство моих лучших людей.

Что меня удивило, так это то, что Осферт, бастард Альфреда, тоже отправился с нами. Он молча шагнул на борт, почти последним из тех, кто принял такое решение, и я приподнял бровь. Осферт же только слегка улыбнулся и занял место на скамье гребца. Он был рядом со мной, когда мы привязали весла к подпоркам, которые обычно держали парус, прикрепленный к длинному рею, и я спросил, уверен ли он в своем решении.

– А почему бы мне не быть с вами, господин?

– Ты – сын Альфреда. И ты из восточных саксов.

– Половина этих людей – восточные саксы, – сказал он, взглянув на команду. – Наверное, даже больше половины.

– Твой отец не обрадуется твоему решению.

– И что он со мной бы сделал? – горько поинтересовался Осферт. – Попытался превратить в монаха или священника, чтобы убрать с глаз долой? И если бы я остался в Уэссексе, что бы меня ожидало? Его благоволение?

Он так же печально рассмеялся.

– Ты можешь больше никогда не увидеть Уэссекс.

– Тогда я поблагодарю за это Бога, – отрезал он. Неожиданно улыбнулся и добавил: – Тут нет вони, господин.

– Вони?

– Вони Лундена, – объяснил он. – Она исчезла.

Так и было, потому что мы находились в море и улицы с прокисшими сточными канавами остались далеко позади. Мы шли под парусом весь день и не видели других судов, кроме нескольких маленьких рыбацких лодок. При виде нашей грозной волчьей головы эти суденышки бросились врассыпную, их люди отчаянно налегали на весла, чтобы спастись от «Сеолфервулфа».

Тем вечером мы подвели корабль близко к берегу, спустили парус и на веслах осторожно вошли в мелкую протоку, чтобы устроить лагерь.

Мореходный сезон уже подходил к концу, и холодная тьма наступила рано. Мы лишились лошадей, поэтому невозможно было исследовать окрестности вокруг места, где мы высадились, но я не боялся, потому что не видел никаких поселений – только одну хижину с тростниковой крышей далеко к северу. Кем бы ни были ее обитатели, они будут бояться нас куда больше, чем мы их.

То было место ила, тростников, травы и ручьев, лежащих под просторным ветреным небом.

Я говорю – «лагерь», но все, что мы сделали, – это принесли плащи туда, где кончалась линия прибоя с водорослями и плавником. Я послал на борт часовых, других разместил на мысах маленького острова, а потом мы разожгли костры и пели песни под ночными облаками.

– Нам нужны люди, – заметил Финан, сидящий рядом со мной.

– Нужны, – согласился я.

– И где мы их найдем?

– На севере.

Я собирался в Нортумбрию, далеко от Уэссекса и его священников, туда, где мой друг имел крепость в изгибе реки, а мой дядя – рядом с морем. Я плыл домой.

– Если на нас нападут… – начал Финан, но не закончил своей мысли.

– На нас не нападут, – уверенно бросил я.

Любой корабль в море – добыча для пиратов, но «Сеолфервулф» – военный корабль, не торговый. Он был длиннее, чем большинство торговых кораблей, и, хотя имел широкий корпус, все равно оставался стройным, какими бывают только боевые корабли. И издалека будет казаться, что на нем полная команда из-за множества женщин на борту.

Два корабля, может, и осмелились бы на нас напасть, но и это маловероятно, пока в море есть более легкая добыча.

– Но нам нужны люди, – повторил я и добавил: – И серебро.

– Серебро? – Финан ухмыльнулся. – А что в том большом сундуке с сокровищами? – Он мотнул головой туда, где стоял вытащенный на сушу корабль.

– Серебро, – подтвердил я. – Но мне нужно больше. Много больше.

Я увидел его озадаченный взгляд и объяснил:

– Я – лорд Беббанбурга, и, чтобы взять ту твердыню, мне нужны люди. По меньшей мере три команды. И даже этого может оказаться недостаточно.

Он кивнул:

– И где мы найдем серебро?

– Награбим, конечно.

Финан наблюдал за сверкающим жаром костра, где ярче всего горел плавник. Некоторые утверждают, что можно прочесть будущее в переливающихся фигурах внутри сияющего адского пламени, и, может быть, Финан пытался высмотреть, что уготовила нам судьба, потом нахмурился.

– Народ научился охранять свое серебро, – негромко произнес он. – Слишком много волков, и овцы стали хитрыми.

– Это правда, – отозвался я.

Во времена моего детства, когда скандинавы вернулись в Британию, грабить было легко. Викинги высаживались, убивали и грабили, но теперь почти все ценное находилось за палисадами, под защитой копий, хотя еще осталось несколько монастырей и церквей, которые доверяли свою защиту распятому Богу.

– И ты не можешь ограбить церковь, – добавил Финан, думая о том же самом.

– Не могу?

– Большинство наших людей – христиане, и они последуют за тобой, господин, но только не в адские врата.

– Тогда мы будет грабить язычников, – сказал я.

– Язычники, господин, – воры.

– Значит, у них есть серебро, которое мне нужно.

– А как насчет нее? – тихо поинтересовался Финан, покосившись на Скади, – та присела рядом со мной, но чуть позади кольца людей вокруг огня.

– Что насчет нее?

– Женщины не любят ее, господин. Они ее боятся.

– Почему?

– Ты знаешь почему.

– Потому что она – колдунья?

Я повернулся, чтобы посмотреть на Скади:

– Скади, ты видишь будущее?

Некоторое время она молча таращилась на меня. Ночная птица кричала в болотах, и, может быть, ее хриплый голос подтолкнул Скади, потому что она резко кивнула.

– Мельком, господин, – призналась она. – Иногда.

– Тогда скажи, что ты видишь, – приказал я. – Встань и скажи нам. Скажи нам, что ты видишь.

Она заколебалась, потом встала. Скади носила черный шерстяной плащ; он окутывал ее так, что, со своими черными волосами, распущенными, как у девицы, женщина выглядела высоким, тонким, черным как ночь силуэтом – сияло только ее бледное лицо. Пение дрогнуло, потом стихло, и я увидел, как некоторые из моих людей перекрестились.

– Скажи нам, что ты видишь, – снова приказал я.

Скади подняла бледное лицо к облакам, но долго молчала. Остальные тоже не говорили ни слова. Потом она содрогнулась, и я невольно вспомнил убитого мной Годвина. Некоторые мужчины и женщины и впрямь слышат шепот богов, и другие люди боятся их. Я был убежден, что Скади видит и слышит то, что сокрыто от большинства из нас.

Потом, как раз когда уже стало казаться, что она так никогда и не заговорит, Скади рассмеялась.

– Скажи нам, – раздраженно потребовал я.

– Ты поведешь армии. Армии, затеняющие земли, господин, и позади тебя будут расти высокие посевы, питаемые кровью твоих врагов.

– А эти люди? – спросил я, махнув на мужчин и женщин, которые ее слушали.

– Ты – тот, кто даст им золото, их господин. Ты сделаешь их богатыми.

Вокруг костра раздался тихий гул. Им понравилось услышанное. Люди следуют за господином потому, что тот дает золото.

– А откуда нам знать, что ты не лжешь? – поинтересовался я.

Скади раскинула руки.

– Если я лгу, – сказала она, – тогда я сейчас умру.

Она ждала, словно приглашая Тора нанести удар молотом, но единственными звуками были вздохи ветра в тростниках, потрескивание горящего дерева и смутный шум воды, ползущей в болота во время ночного прилива.

– А ты? – уточнил я. – Что насчет тебя?

– А я должна стать еще более великой, чем ты, господин, – произнесла она, и некоторые из моих людей зашипели, но эти слова ничуть не оскорбили меня.

– И кем же ты станешь, Скади?

– Тем, кем решат меня сделать судьбы, – сказала она, и я махнул ей, веля сесть.

Я вспомнил о другой женщине, которая подслушивала бормотание богов, – она тоже предрекала мне вести армии. Однако теперь я был самым презренным из людей – человеком, нарушившим клятву, человеком, сбежавшим от своего господина.

Люди связаны клятвами. Когда кто-то клянется мне в верности, он становится мне ближе брата. Моя жизнь – это его жизнь, так же как его – моя, а я поклялся служить Альфреду. Я подумал об этом, когда люди снова начали петь, а Скади присела рядом со мной. Как человек, давший клятву верности Альфреду, я должен был служить ему, однако я сбежал, и это лишило меня чести и сделало презренным.

Однако не мы правим своими судьбами. Три пряхи прядут наши нити.

Wyrd bi ful rd, – говорим мы, и это правда. Судьбы не избежать. Однако, если ы следуем судьбе, о которой знают лишь пряхи, почему мы приносим клятвы? Этот вопрос преследовал меня всю жизнь, и единственный сомнительный ответ, который я нашел, – клятвы даются людьми, в то время как судьба определяется богами, и клятвы – это попытки людей управлять своей судьбой. Но мы не можем контролировать свои желания. Клясться – все равно что править судном. Если ветры и приливы судьбы слишком мощны, рулевое весло становится бессильным. Поэтому мы клянемся, но мы беспомощны перед лицом wyrd – судьбы.

Я утратил честь, уплыв из Лундена, но в том повинна моя судьба, и мысль об этом приносила мне некоторое утешение непроглядной ночью на холодном берегу Восточной Англии.

Было и другое утешение.

Я проснулся в темноте и пошел на корабль. Его корма слегка приподнималась в наступающем приливе.

– Можете спать, – отпустил я часовых.

Наши костры все еще горели, хотя их пламя постепенно угасало.

– Присоединитесь к вашим женщинам, я присмотрю за кораблем.

«Сеолфервулф» не нужно было охранять, потому что тут не было врагов, но выставлять часовых – привычка, поэтому я сел на корме и стал думать о судьбе и об Альфреде, о Гизеле и об Исеулт, о Бриде и о Хильде и обо всех женщинах, которых я повстречал на крутых поворотах дороги моей жизни. Я не обратил внимания на легкий крен, когда кто-то взобрался на нос «Сеолфервулфа», все еще покоившийся на земле.

– Я не убивала ее, господин, – проговорила Скади.

– Ты прокляла меня, женщина.

– Тогда ты был моим врагом. Что же еще мне оставалось делать?

– И проклятие убило Гизелу.

– Это было не проклятие.

– Тогда что же?

– Я просила богов, чтобы Харальд взял тебя в плен.

Я посмотрел не нее в первый раз с тех пор, как она взобралась на борт.

– Это не сработало.

– Да, не сработало.

– Так какая ж ты колдунья?

– Испуганная, – ответила Скади.

Я бы поколотил того, кто не держал бы ухо востро во время несения вахты, но тысяча врагов могли бы прийти в ту ночь, потому что я не выполнял свой долг. Я забрал Скади под рулевую площадку, в тесное пространство, снял с нее плащ и лег с нею. А когда мы закончили, то оба были в слезах. Мы ничего не говорили, а просто лежали, обнявшись.

Почувствовав, как «Сеолфервулф» приподнялся с ила и слегка натянул швартовочный канат, я не шевельнулся. Просто ближе притянул к себе Скади, желая, чтобы ночь никогда не кончалась.

Я убедил самого себя, что покинул Альфреда потому, что тот навязывал мне клятву, клятву, которую я не желал давать, – клятву служить его сыну. Однако это не вся правда. Было еще одно неприемлемое условие, и теперь я сжимал его в объятиях.

– Пора в путь, – наконец произнес я, услышав голоса.

Позже я узнал, что Финан видел нас и удержал команду на берегу.

Я ослабил объятия, но Скади не отпускала меня.

– Я знаю, где ты сможешь найти все золото мира, – сказала она.

Я посмотрел ей в глаза:

– Все золото?

Она слегка улыбнулась.

– Достаточно золота, господин, – прошептала она, – более чем достаточно, сокровище в логове дракона, господин.

Wyrd bi ful rd.

* * *

Я взял золотую цепь из моего сундука с сокровищами и повесил на шею Скади, чтобы оповестить – если вообще нужны были такие оповещения – о ее новом статусе.

Казалось, мои люди должны невзлюбить ее еще сильнее, но случилось обратное. Они, похоже, почувствовали облегчение. Раньше Скади была угрозой, но теперь она стала одной из нас.

Итак, мы поплыли на север. На север вдоль низкого берега Восточной Англии, под серыми небесами, под южным ветром, который постоянно приносил плотный туман.

Мы укрывались в болотистых ручьях, когда туман густо нависал над морем, а если туман заставал врасплох и мы не успевали найти безопасной бухточки, то направляли корабль прочь от берега, туда, где не было илистых отмелей, на которых можно потерпеть крушение.

Туман замедлял наше продвижение, поэтому у нас ушло шесть долгих дней, чтобы добраться до Дамнока. Мы появились в этом порту туманным утром, и «Сеолфервулф» вошел на веслах в устье между поблескивающими холмиками грязи, усеянными морскими птицами. Фарватер четко выделили ивовыми прутьями, но я все равно поставил на нос человека, чтобы тот пробовал глубину веслом, на случай если прутья предательски заведут на мелководье, где гибнут корабли. Я снял волчью голову с носа судна, чтобы показать, что мы пришли с миром, но часовые, наблюдающие с шаткой деревянной башни, все равно послали быстроного мальчика в город – предупредить о нашем приближении.

Дамнок был хорошим, богатым портовым городом. Его построили на южном берегу реки и окружили палисадом, защищавшим от атаки с суши. С воды он оставался широко открыт, и бухта пестрела пирсами, суденышками, полными рыбы, и торговыми судами.

Когда мы появились, прилив как раз достиг высшей точки. Море поднималось от илистых берегов, чтобы затопить нижнюю часть палисада.

Некоторые дома, ближайшие к морю, стояли на коротких сваях, и все дерево в городе, исхлестанное непогодой, стало серебристо-серым.

То было привлекательное место, там всегда витал густой запах соли и моллюсков.

Церковная башня, увенчанная деревянным крестом, была самым высоким строением, памятью о Гутруме, датчанине, который стал королем Восточной Англии и обратил свое королевство в христианство.

Мой отец никогда не любил Восточную Англию, потому что в далеком прошлом это королевство сговорилось с Мерсией, чтобы напасть на Нортумбрию. Позже, много позже, во времена моего детства, Восточная Англия давала еду, лошадей и кров датской армии, завоевавшей Нортумбрию. Предательство обратилось против них, когда датчане вернулись в Восточную Англию, и она все еще оставалась датской, хотя теперь считалась христианской страной, что подтверждала церковная башня.

Ветер нес туман мимо высокого креста, когда я направил «Сеолфервулфа» к середине реки, чуть выше по течению от пирсов.

Там мы повернули, заставив судно крутнуться: гребцы одного борта начали грести назад, – и, только когда лишенный головы волка нос обратился к морю, я поставил корабль рядом с толстопузым торговым судном, пришвартованным к самому большому пирсу.

Финан ухмыльнулся.

– Готов быстренько смыться в моря, господин? – спросил он.

– Всегда, – ответил я. – Помнишь «Морского Ворона»?

Он засмеялся. Вскоре после того, как мы взяли Лунден, «Морской Ворон», датский корабль, пришел в город, ничего не подозревая, пришвартовался у пристани и обнаружил, что город заняла армия восточных саксов и нынче здесь недружелюбно относятся к датчанам.

Команда бежала обратно на корабль, но, чтобы спастись, им нужно было повернуть судно носом вниз по реке. Паника так их одурманила, что весла начали сталкиваться друг с другом, и корабль принесло обратно к пристани, где мы его и захватили. То было ужасное судно, протекающее, с вонючим днищем, и в конце концов я разобрал его и пустил шпангоуты и брусья на постройку домов, которые мы возводили на восточном берегу Лундена.

Человек с густой бородой и большим брюхом перебрался с пирса на торговый корабль, а потом, получив разрешение, вскарабкался на борт «Сеолфервулфа».

– Гутлак, – представился он. – Управляющий Дамноком. Кто такие?

Вопрос был задан властно, и властность Гутлака подкреплялась дюжиной человек, ожидающих на пирсе с мечами и топорами. У этих людей был тревожный вид, и неудивительно, ведь моя команда превосходила их числом.

– Меня зовут Утред, – представился я.

– Утред откуда? – спросил Гутлак.

Он говорил по-датски, воинственным тоном, притворяясь, что его не беспокоит грозный вид моей команды.

Длинные усы управляющего, связанные просмоленной веревкой, свисали куда ниже чисто выбритого подбородка. Он все время дергал себя за один ус, и я решил – это пизнак того, что он нервничает.

– Утред из Беббанбурга.

– И где этот Беббанбург?

– В Нортумбрии.

– Ты далеко от дома, Утред из Беббанбурга, – сказал Гутлак.

Он посмотрел на днище нашего корабля, чтобы увидеть, какой груз мы везем.

– Далеко от дома, – повторил он. – Ты торгуешь?

– Мы что, похожи на торговцев?

Какие-то люди собрались на низком берегу перед ближайшими домами. Они были не вооружены – их присутствие объяснялось простым любопытством.

– Вы похожи на бездельников, – прорычал Гутлак. – Две недели назад было совершено нападение в нескольких милях к югу отсюда. Усадьбу сожгли, мужчин убили, женщин забрали. Откуда мне знать, что это сделали не вы?

На его враждебный вопрос я ответил мягким тоном: