Невинная девушка с мешком золота Успенский Михаил
Тщетно всё!
Туман скрывает
Путь, которым убыл я...
И никто ведь не узнает,
Где могилка-то моя!
— Ну-ка, хватит про могилку — и так тошно! — прикрикнул на арапа Лука. — Лучше бы что-нибудь весёлое сочинил!
В тумане обозначились, затемнели стволы деревьев.
— Точно — заблудились! — ахнул богодул.
— Привал! — скомандовал атаман и с великим облегчением опустил неподъёмный мешок на мокрую траву.
Помаленьку-то туман разъедало, но уж больно медленно.
— Ты бы помолился Тому, Кто Всегда Думает О Нас! — велел атаман богодулу. — Твоя просьба покрепче нашей будет!
Брат Амвоний покорно забормотал что-то неразборчивое, как и у прочих иереев и микрополитов. Потому что для разборчивого-то бормотания слова нужно знать!
Но ведь помогло!
Дорогу не дорогу, а тропинку разглядели! — Не ведёт ли она в вертеп разбойников? — обеспокоился богодул.
— Да мы, чай, тоже не девицы красные... — сказал атаман и осёкся. — Ты вперёд иди, — приказал он брату Амвонию. — Тебя не тронут. А мы поотстанем... В случае чего — кричи, как будто тебя режут.
— А ну как вправду начнут резать? — испугался богодул.
— Всё равно кричи! Ведь от меня судьба Всея Великия, Малыя, Белыя и Пушистыя Еруслании зависит, а от тебя что?
— Героиня ты наша народная! Девственница ты наша Орлеанская! — поддел атамана верный арапчонок.
— Ладно, — огрызнулся храбрый красавица. — Я пойду. Пистоль-то на что? Тутошние разбойники, чаю, и устройства такого не видели. От грохоту разбегутся!
Лука неожиданно легко вскинул на плечи мешок и зашагал по тропинке, да так резво, что спутники едва за ним поспевали.
Лес между тем становился всё отчетливее и реже, пока не кончился вовсе.
— Деревня! — возрадовался Тиритомба. — О rus! Узнаю тебя, принимаю! Правда, мысль ужасная мне душу омрачает: вдруг там опять лютый барин властвует, а поселяне влекут тягостный ярем до гроба?
— Они везде его влекут, — сумрачно молвил Радищев. — Один был на свете добрый барин, да и тот — я...
— А я? — обиделся Тиритомба. — Кабы меня царь пожаловал деревенькой, так я ли не был бы добрым барином?
— Ага, — откликнулся Лука. — А потом бы в этой деревне все люди стали такие... Приятно смуглявые...
Деревня была как деревня, путь в неё перегораживала нарочитая жердина, возле которой толклись, как обычно, мальчишки. На разбойничьих детей они вроде бы не походили, но кто его знает?
Тиритомба оторвал от сердца кусок штруделя и угостил им сорванцов, чтобы убрали жердину.
— Как ваша весь зовётся? — спросил он.
— Большая Змеевка! — бойко отвечал беспорточный и нестриженый сорванец в чумазой рубахе.
— А почему она так зовётся? — насторожился арап.
— А потому, что у нас Большой Змей живёт! — похвастался беспорточный.
— Где живёт? Прямо в деревне?
— Зачем в деревне? — с достоинством отвечал сорванец. — Он в пещере живёт, как Змею и положено.
— А ты его видел? — не отставал поэт.
— Зачем видел? Его никто не видел. Но кто-то ведь пускает дым, кому-то мы телят да баранов жертвуем...
— А красавиц Змей не требует? — забеспокоился атаман.
— Нет, девка, совсем не требует! Они, поди-ка, невкусные! — засмеялся беспорточный.
— Очень даже вкусные, — уверенно сказал Поэт и непроизвольно облизнулся.
Атаман же возмутился: — Какая я тебе, сопляку, девка? Зови меня... э-э-э... Анна Лукинишна, вот! Я дворянская дочь! Как зовут вашего барина, каков он, милостив ли до людей? Или аспид?
— Никакого аспида мы не знаем, — подбоченился беспорточный. — Да и сама посуди, девка, на что нам барин, коли есть Большой Змей? Старики говорят, что когда-то барин точно был. Да только Змей его съел.
С этими словами, как бы для наглядности, маленький наглец запихал штрудель в рот, и не подумав делиться с товарищами.
— Опять девкой обзываешься? — нахмурился Лука. — Вот я тебе сейчас все уши оборву!
— Девка, девка, девка! С титьками, с журавушкой! — воскликнул сорванец, но отбежал на почтительное расстояние.
Лука собрался было кинуться на малолетнего оскорбителя, но поэт удержал его:
— Постой, красавица моя! Ведь у ребёнка чистосердечного мы больше выведаем, чем у хитрых здешних старцев... Поди сюда, славный отрок! Никто не причинит тебе зла!
С этими словами арап оторвал от сердца ещё кусочек яблочного пирога и маняще протянул его беспорточному.
Он не только предлагал лакомство, он ещё и повысил беспорточного в ранге: ведь отрокам уже полагались портки.
Лесть возымела своё гнусное действие.
— А эта придурочная ухи драть не будет? — спросил сорванец, подходя ближе.
Лука стерпел и «придурочную».
— Не будет, не будет, — уверил мальца арап.
— А ты сам-то чего такой чёрный? — насторожился сорванец.
— Он арап, — кратко ответил за Тиритомбу богодул.
— А-а, тогда понятно... Нет ли среди вас богатыря или героя какого?
— На что тебе герой? — спросил поэт. — Несчастна та деревня, которая нуждается в героях!
— Ну как же ты не понимаешь? — удивился беспорточный отрок. — Змея воевать, вот зачем! Их, героев-то, у нас мно-ого перебывало! Даже иноземные приходили славы искать!
— Что-то не слышала я ни про какого Змея в Еруслании, — сказал атаман.
— Молчи, девка! — вскричал разгневанный малолеток. — Арап-арап, ну чего она в наши мужичьи дела лезет? Вестимо, не слышала, потому что дура. У меня сеструха вот такая же... кобылища... Ухи дерёт... Вон уже какие вытянула! А про Змея-то вообще мало кто знает. И мало кто в него верит. Потому что дураки.
— Ага, а мы в селенье премудрых входим! — не утерпел Радищев.
— Ты уйми её, арап, а то я с вами толковать не буду. Особенно без пирога...
— Се шантаж а-натюрель! — вздохнул поэт и протянул маленькому негодяю последний кусок Штруделя.
— Где же те герои, не по годам развитый отрок?
Вместо ответа мерзкий малолеток засунул остатний кусок в свою дерзостную пасть и начал яростно жевать.
— Вот они у Змея где! — прожевался он и похлопал себя по пузу. — Только доспехи и кости он выплевывает... Кости мы пережигаем на золу для полей, а мечи ихние и прочее мой батюшка кузнец перековывает на орала, на косы, на бороны, на серпы... Воинам тоже продаёт... Так что большую пользу от Большого Змея видим, хотя скотину жалко... Но он у нас и репу ест, и огурцы, и хлеб! И даже дрова!
— Странный Змей какой-то, — сказал Радищев. — Красавиц ему не надо, а репу жрёт...
— Дедушка, — жалобно обратился малец к богодулу. — Может, она хоть седин твоих ради помолчит? Ну невозможно же! Как вы в городах своих баб распустили! Мой бы батюшка её вожжами, вожжами! И замуж, замуж, замуж! Они без этого совсем дуреют! Арап-арап, возьми за себя мою сеструху — она тебя на руках будет носить...
— В самом деле, Анна, помолчи, — сказал поэт. — Значит, не нужно вас от Змея избавлять? Да, как тебя кличут?
Малец почесал колтун.
— Попробовать-то можно, — сказал он. — Отчего же не попробовать? Вам развлечение, нам прибыток... А кличут меня Ничевок, потому что я ничего делать не хочу, не могу и не буду. А сеструха...
— Ладно, ладно, умненький Ничевок, — ласково сказал поэт. — Вот и веди нас к отцу с матерью. Заодно и на сестрицу твою посмотрим — нельзя ли и вправду её утихомирить...
ГЛАВА 36
Изба кузнеца, должно быть, была самая богатая, хотя в других путникам пока побывать не удалось. Кузнеца звали Челобан, был он столь здоров, что в иное время Лука охотно бы вступил с ним в борьбу на поясах или на руках. Только глаз у него был один — обычное дело для кузнецов: не уберёгся от искры.
По обилию выставленных на стол угощений Лука понял, что даже Большой Змей для поселян предпочтительнее любого, хотя бы самого доброго, барина.
О нём, о благодетеле, только и было разговоров.
— Прадед мой, — указал кузнец на печку, на которой, должно быть, и прозябал упомянутый прадед, — сказывал, что прежний барин держал нас в чёрном теле, оставлял ровно столько, чтобы не околели с голоду. Ну, мы-то знаем, что Змея положено бороть. Дед мой ходил — не вернулся, отец тоже за общество пострадал... Ну, Змей нам и говорит...
— Так он у вас ещё и говорит? — вскинулся Лука.
— Говорит, когда нужда в том появится. Ну, голос, конечно, страшный... А слова ласковые. Не надо мне, сказывает, никаких красных девиц, а вот приносите мне овцу там, козу, сыр тащите, зелень всякую... Поленья берёзовые, уголь древесный... И ещё он нас научил для себя из муки делать такие тоненькие палочки... Паста, что ли? Бабы наловчились их варить. И всё оставляем у входа в пещеру, но сами туда не заходим... Ни-ни... Он не велел, да и сами мы убедились... На горьком опыте...
Брат Амвоний отчего-то насторожился, но никто не обратил на это внимания. Лука и арап слишком были увлечены разговором и едой.
— Что же ты, красавица, ни к мёду, ни к бражке не прикоснёшься? — заботливо спросил Челобан.
— Невместно мне, — зарделся атаман.
Тиритомба, набив пузо, стал перемигиваться с сестрой бедного Ничевока, которая подавала на стол. Мамаша её, Челобаниха, заметила это и погрозила чёрному искусителю кулаком. А Лука даже не грозил — попросту заехал в бок локтем. Утихомирив сладострастника, он спросил:
— А что же змееборцы? Часто ли приходят? Кузнец засмеялся.
— Часто не часто, а нам хватает. Мы их по-честному уговариваем, предостерегаем, показываем, что от прежних героев осталось... Да сама-то глянь! Красота какая!
С этими словами он протянул Луке солонку.
Солонка была серебряная, тяжёлая, по её краям сидели искусно выполненные морские твари — тритоны и нереиды, определил атаман.
— Уж на что я умелец, — продолжал кузнец, — а такой красоты мне нипочём не сделать.
— Её герой принёс? — спросил Радищев.
— Эх, всё бы вам, девки, героев! Это мастер был, настоящий. Из самого Рима. И не собирался он вовсе нашего Змеюшку губить, а хотел только поглядеть. Чтобы потом его образ в серебре или золоте отлить...
— Как звали мастера? — вскинулся богодул. «Что в имени мастера монаху?» — лениво помыслил атаман.
— Звали его, вестимо, не по-нашему, — сказал кузнец. — Бен... Бенуто...
— Бенвенуто Челлини, — уверенно сказал брат Амвоний. — Так вот где окончил дни свои великий ювелир...
— А говорил, что борзостей римских не текох! — сказал Лука.
— Да я так... — потупился явно спохватившийся богодул. — Мало ли чего в странствиях нахватаешься...
— Я бы тоже посмотрел... — мечтательно молвил Тиритомба. — И поэму написал... Терцинами, — уточнил он,
— Не ходи! — строго сказал кузнец. — Ты хоть и чёрный, а нашенский. Пусть он иноземных героев губит — те всё своё добро нам завещают на всякий случай. Чай, не краденым живём! Ну, всякий случай с ними.всегда и случается. Не любит Змеюшка героев! Сердце на них держит! Видно, крепко они его обидели! А какие были молодцы! Орландо, Баярд, принц Арагонский! Нет, всех приел...
— Сколько у вашего Змея голов? — спросил Радищев.
— Эх, барышня! — сказал Челобан. — Тех, которые головы считали, теперь уж нет. Может, три. Может, девяносто девять. А может, и всего-то одна. Но соображает!
Ушастый Ничевок подбежал к отцу и что-то прошептал.
Челобан мигом переменился и в лице, и во мнениях.
— А с другой стороны, — лениво зевнул он, — отчего бы вам и не сходить. Попытка не пытка. Я тебя, барышня, не имею в виду. А чёрненький... Может, как раз чёрненьких Змей и боится! Вдруг у них мясо ядовитое? Да и монах смиренный, глядишь, его молитовкой огреет! Ведь никто же ещё не пробовал! А ты, красавица, выходи-ка лучше замуж! Ничевок сейчас подрастёт!
Ушастый малец и Лука поглядели друг на дружку с нескрываемой ненавистью.
— У нас часто бывает, что невеста много старше жениха, — сказал кузнец. — Но никто от этого ещё не помер...
— В бороде седина, а на уме — птичий грех! — впервые подала голос Челобаниха. — Знаю я тебя!
Лука тяжело вздохнул. Внешностью кузнечиха вполне могла бы посоперничать с фрау Карлой, так что понять Челобана он понимал.
— Нет уж, хозяин, — решительно сказал он и встал из-за стола. — Спасибо за хлеб-соль, но мы пойдём другим путём — тем, что наметили. Мы не герои, почестей нам не надо. То ли мы змеев не видали! Обойдемся и без терцин!
— Да кто ж вас теперь из деревни-то выпустит? — ласково сказал кузнец. — С вашим-то мешком?
Атаман поглядел на предполагаемого малолетнего супруга с ещё большей ненавистью.
— Тебе бы мытарем служить, — только и сказал он, добывая из-за пазухи пистоль.
Но Челобан был твёрд. Он нисколько не испугался.
— Допустим, попадёшь ты в меня, дура. А пробьёт ли твой свинец толедский доспех?
И чисто по-еруслански рванул рубаху на груди. Оттуда и впрямь блеснула вороненая сталь, изукрашенная золотым узором.
— Да и порох по такой погоде наверняка отсырел, — продолжал сельский циклоп. — Так что прибереги выстрел для Змея. Может, у него шкура тонкая...
— Сам ты шкура тонкая, — процедил сквозь зубы Лука и вернул пистоль на место. Кузнец Челобан всё-таки не разбойник — он хуже разбойника...
— Какое низкое коварство! — вскричал Тиритомба. — Стервятники! Я... я про вас поэму напишу, на весь мир ославлю!
— Напиши-напиши, — сказал кузнец. — Только прямо сейчас. Может, тогда к нам отважные дураки вообще косяками пойдут... Да ты-то, девка, сиди, тебе-то к чему туда ходить? Эй, зачем ты мешок трогаешь? Оставь! Все герои своё добро нам оставляют для присмотру! Монаше, скажи ей, чтобы осталась!
— Нет, — ответил богодул. — Пойдём — так уж все вместе. Мне вот тоже интересно посмотреть на такого дракона, который итальянскую пасту любит...
— Нет, — сказал Радищев. — Боюсь, вы царские печати на мешке сдуру повредите, а мне потом отвечать...
— Нет, — сказал арап. — Я девушек в беде не бросаю.
Челобан покачал головой.
— Идите. Мне такая сношенька, что многопудовые мешки ворочает, ни к чему. Ещё сыночка забьет по нечаянности. Тебя бы, барышня, в кузню... По пути зайдите в сарай, оружие себе подберите, доспехи... Всё в исправности, в масляной ветоши. Я обычно продаю броню героям, а вам за так отдам — всё равно же ко мне же и вернется... Сыночек, проводи бесстрашных! Вы уж приглядите там за ним, чтобы в пещеру не совался. Прямо пинками назад в деревню гоните!
— А вот пинки точно обещаю, — сказал Радищев.
ГЛАВА 37
Оружия, сложенного в сарае, хватило бы на небольшую армию. Были тут и длиннющие пики, и окованные железом шиты, и сабли, и мечи, и протазаны, и такие устройства, о назначении которых можно было только догадываться, и то впустую.
— Может, и Дюрандаль где-нибудь здесь валяется, — предположил Радищев.
Стали примерять доспехи. Тиритомбе сгодилась только кольчужка, которую носил, верно, какой-нибудь несовершеннолетний бедняга-оруженосец.
Атаман подыскал кольчугу чуть побольше — ни одна кираса на его нынешнюю грудь рассчитана не была. Кольчуга задралась, оставляя незащищенным живот.
— Коротка кольчужка... — пробормотал Лука.
Брат же Амвоний и вовсе не стал рыться в доспехах. Он внимательно оглядел весь сарай, как бы занимаясь привычными своими поисками бога, потом заметил самую грязную и промасленную тряпку, небрежно брошенную в угол. Туда монах и устремился.
Тряпка берегла от ржавчины недлинный, но блестящий клинок с кое-как обмотанной рукояткой.
Богодул повертел клинок, потом выдернул сивый волос из бородёнки, подбросил его в воздух и ловко поймал на лезвие.
Волос развалился пополам. В общем-то, это не штука, если сталь хорошая и заточка правильная. Только волос брата Амвония расщепился не поперёк, а вдоль.
Лука поглядел на монаха с великим поражением.
— Было смолоду бито-граблено, — вздохнул богодул, поймав удивлённый девичий взгляд. — Под старость надо душу спасать...
— А и да ну, — только и молвил поражённый Лука и вдруг пожалел, что подошли они к костерку богодульскому.
— Ну что, собрались? — нетерпеливо сучил ногами проводник-Ничевок. — А то стемнеет, совсем страшно станет...
— Да мне и сейчас страшно, — бесстрашно признался поэт. Мечи и сабли павших героев были ему не по руке, он удовольствовался привычным своим ятаганчиком.
Лука предпочёл остаться с подаренной шашкой.
— Пошли, пошли, — торопил юный проводник и побежал из сарая.
— Глуп наш гостеприимный кузнец, — тихонько заметил богодул. — Ведь мы запросто можем объявить мальчонку заложником и выйти из деревни беспрепятственно...
— Но это же неблагородно! — возмутился Лука.
Зелёный сарафан в сочетании с кольчугой выглядел неописуемо. Атаман выбрал шлем побольше, чтобы уместить под ним роскошные волосы.
— Маслом всё провоняло, — поморщился он.
— А и здоровы же вы, барышня, — сказал богодул.
— Я дочь воина, — высокомерно ответил Радищев.
— Ага, — согласился богодул.
Пещера располагалась отнюдь не в недрах горы (за что змеев обычно и кличут Горынычами), а находилась на дне глубокого оврага. Сам же овраг был усеян костями и черепами, которые селяне ещё не успели или поленились пережечь на золу.
Лука невольно замедлил шаг.
— У себя змеюшка, — радостно сообщил Ничевок. — Во-он как дымит!
В самом деле, далеко впереди, за оврагом, поднимались в небо густые чёрные клубы.
— Всё, малый! — объявил Радищев. — Ступай домой! Бегом!
— Да чтобы я девку послушал! — возмутился беспорточный и, оттолкнув Тиритомбу, бросился вперёд — то ли от бесстрашия, то ли от глупости.
Брат же Амвоний, наоборот, присел, удобно устроившись на костях.
— Я здесь подожду, — объявил он. — Вдруг селяне нам какую-нибудь каверзу уготовили...
— Вот те на, — обиделся Лука. — И ты, старинушка, покинешь меня, красну девицу, в такой лютой беде?
— А я пока тут поищу свою пропажу, — объяснил богоискатель. — Не обязательно же ему в пещере прятаться?
Лука сперва обрадовался возможности оставить на монаха свой тяжкий груз, но внезапно передумал. К чему вводить слабого человека в искушение?
Вход в пещеру был высокий — хоть на коне въезжай.
— Как же это всё не обрушилось за столько лет? Почему вешние воды пещеру не съели? — удивился Лука.
Тиритомба причину крепости сводов понял, но объяснить не успел — из темноты донёсся жалобный детский вопль.
Лука бросил на монаха укоризненный взгляд и устремился во тьму, направив впереди себя меч.
Арап кинулся следом, грозно размахивая над головой ятаганчиком.
— Ничевок! Ничевок! Где ты, деточка? — каким-то кудахтающим голосом воззвал атаман.
— Пусти! Пусти, гадина! — орал Ничевок. Лука с арапом пробежали несколько шагов, и тут тьма кончилась. Под потолком сиял голубой шарик — Луке приходилось слышать о таких вечных светильниках, коими пользовались алхимики в своих мрачных подвалах.
Взору бывших разбойников представилась следующая картина.
Прямо на земле, как раз под светильником, стояла огромная кожаная сума со множеством кармашков и ремней с блестящими застёжками. Из сумы торчали тощие ноги нахального Кузнецова сына. Ноги эти сильно дрыгались.
Лука отбросил меч, подбежал к суме и успел ухватить мальчонку за пояс.
Какая-то неодолимая сила тащила маленькое тельце в глубь сумы.
Будь Лука в своём прежнем, добромолодцевом, состоянии, так он бы нипочём не удержал бедняжку. Но все ведь знают, что женщина ради спасения гибнущего ребёнка (пусть даже не своего) способна на сверхъестественные поступки, поскольку к силе тут прилагается что-то ещё, богатырям неизвестное.
Радищев рванул мальца к себе.
Честно говоря, он боялся, что они с неведомым противником разорвут хрупкое тельце пополам. Но окаянный сорванец оказался на "диво крепким. Он вылетел из сумки, не забывая при этом истошно вопить.
— Девка, девка, чего он цепляется?! — орал Ничевок. Руки у него были до локтей в глубоких кровоточащих царапинах.
Арап ухватил мальца и стал утешающе гладить по колтунам.
— Ребёнка обижать? — звонко, с привизгиванием. — Ты его рожал? С этими словами Радищев достал из-за пояса пистоль и погрузил руку в суму. Рука ушла неожиданно глубоко, и тут же в неё вцепились чьи-то когти. Тогда Радищев сунул в суму вооружённую руку и выпалил.
Оказалось, что порох не подмок, так что Челобан здорово рисковал.
Из сумы донёсся возмущённый вопль. Когти разжались.
— Чего дерётесь? Почему законную добычу отнимаете?!
Лука вытащил руки из сумы и раскрыл её пошире, надеясь увидеть обитателя. Но в суме царила непроглядная тьма, рассеять которую не мог даже свет, исходящий из голубого светильника.
— Ты кто, мерзавец? — крикнул Лука, словно в колодец — даже эхо забилось.
Атаман поднял суму — она была лёгкая, словно бы пустая.
— Отзовись! — потребовал Радищев. — А то я тебя расстреляю — не пожалею пороху!
— Не надо пороху, — жалобно сказали из сумы. — Голодный я. Давно героятиной не питался.
— Ты кто? — не унимался атаман.
— Я демон... — признался сумной обитатель. — Голодный демон. Вечно голодный. А зовут меня Депрофундис. Дайте, во имя бездны, чего-нибудь поесть... Хоть коровку! Хоть овечку! Хоть петушка! Но лучше бы героя... Или двух... Желательно конных...
Лука решительно стал затягивать на суме ремни.
— Поголодаешь, не сдохнешь, — безжалостно сказал он.
— Надо сжечь сию ужасную ловушку! — потребовал арап. — Чтобы никто больше в неё не попался!
— А вот мы змея в неё и заманим, — сказал Радищев. — Хотя... Может, он как раз там и сидит?
— Я не змей, — глухо донеслось из сумы. — Я демон Депрофундис.
— Отчего же ты, латинский демон, по-нашему говоришь? — спросил атаман.
— Я по-всякому говорю, — пояснил Депрофундис. — Я же полиглот. Много чего проглотил. Нету здесь никакого змея.
— Значит, нету? А кто же героев губит? — продолжал допрос Лука. Он даже ослабил ремень, чтобы лучше слышать ответы.
— Жадность их губит! — решительно заявил Депрофундис. — Они как суму увидят, про змея враз забывают и лезут внутрь: думают, там есть что-нибудь хорошее. А там ничего хорошего нет, кроме меня и бездонной бездны, ни дна ей ни покрышки. А я в этой бездне витаю...
— И давно витаешь?
— Да уж и не помню... Заточил меня туда этот... как его... Ну да вы сами увидите. А как увидите, сейчас же ко мне пихайте без разговоров! Уж я-то с ним разберусь!
— Что же нас ждёт впереди? — не унимался Лука.
— Колдун, — сказал демон. — Он меня из бездны вызвал, он же в ней и заточил...
— Против колдуна нам бы богодул пригодился... — сказал Тиритомба.
Бедный Ничевок уже успокоился, но продолжал цепляться за его шальвары.
— Нет уж, — заявил Лука. В гневе красавица-атаман стала совсем уже прекрасна. — Брат Амвоний нас в беде бросил — ну да и мы ему про суму ничего не скажем. Чувствую, что она нам ещё пригодится. Бери суму, стихосложец, заверни её в узел. Эй, ты, Депрофундис! Поклянёшься ли нам служить верой и правдой? А мы тебя за то подкармливать будем...
— Конечно, клянусь! — поспешно сказал демон.
Читать бесплатно другие книги:
