Судьбы и фурии Грофф Лорен

На этот раз ее улыбка получилась несколько злобной.

– Матильда, туда никому нельзя заходить, кроме меня! Это мое рабочее место!

Она пронзила его таким острым взглядом, что Лотто не осталось ничего другого, кроме как смириться и кивнуть, а затем, подхватив на руки малышку, помочь ей во второй раз улечься спать.

Когда он спустился, гости сидели на веранде и напивались. На голубом вельвете неба вырисовалась полная луна. Матильда перемалывала в блендере специи, паста была почти готова.

– Прости, – шепнул Лотто ей на ухо и прикусил ее сладкую мочку. Возможно, они смогли бы… но нет, она оттолкнула его и вышла к плещущимся в бассейне и хохочущим мужикам.

Матильда подошла к столу и поставила на него огромную белую чашу, от которой шел густой пар.

– Я так не веселился с тех пор, как развелся, – прошамкал Сэмюель. Его рот был забит пастой, и он заплевывал пол.

Сэм просто лоснился от удовольствия. Он слегка поправился в талии, как и все они, даже Эрни, хотя у него было оправдание – он теперь был известным ресторатором.

Его обожженную солнцем спину покрывали пятна. Лотто хотел было напомнить ему о раке кожи, но у Эрни было так много девушек, что одна из них наверняка уже это сделала.

– Бедная Алисия. Это уже третий твой развод? – спросила Матильда. – Сэм Три Страйка. Ты вылетаешь.

Мужчины засмеялись.

– Это прозвище мне нравится больше, чем прежнее, – сказал Лотто. – Помнишь? Однояйцевый Сэм.

Сэм невозмутимо пожал плечами. Его никогда не покидала самоуверенность. Доктор взглянул на него с интересом.

– Однояйцевый Сэм? – спросил он.

– Рак яичка, – ответил Сэм. – Но в итоге оказалось, что это не так уж и важно. И с одним яйцом, как оказалось, можно заделать четырех детишек.

– У меня два прекрасных яйца, – сказал Лотто. – И ни одного ребенка.

Матильда молчала, пока остальные болтали, а потом встала и ушла в дом, прихватив тарелку. Лотто рассказывал историю о передозировке одной известной актрисы, принюхиваясь к запаху ягодного мусса, доносящемуся из духовки, а сам все ждал и ждал, но Матильда не появлялась. В конце концов он не выдержал и пошел за женой.

Она была на кухне. Стояла спиной к двери, но не мыла посуду, а просто слушала. О, эти маленькие оттопыренные ушки и белокурые волосы, лежащие на плечах. Радио было приглушено. Лотто невольно прислушался и почувствовал, как желудок подскочил, когда он услышал чей-то знакомый, растягивающий гласные голос. А потом он понял, что это его собственный голос, и все внутри оборвалось. Это то самое утреннее шоу. Но какая часть? Он почти и не помнил. Ах да, история о его одиноком детстве во Флориде. Его голос вдруг показался ему непристойным и вызвал чувство неловкости. Он вспомнил о болоте, на которое сбегал в периоды депрессии. Один раз к его ноге присосалась пиявка. И он, ребенок, так отчаянно и жадно нуждающийся в компании, позволил ей пить свою кровь. Всю дорогу домой и за ужином он наслаждался ее компанией. А когда перевернулся во сне, пиявка лопнула, и вылилось столько крови, что он почувствовал себя виноватым, как будто убил человека.

Ведущая засмеялась, но в этом смехе слышалось, что она шокирована. Матильда резко выключила радио.

– Эм? – осторожно позвал он.

Она сделала глубокий вдох, и он увидел, как ее грудная клетка расширилась и показались ребра, а затем она уменьшилась, когда Матильда выдохнула.

– Это не твоя история, – сказала она.

– Моя, – возразил он. – Я помню ее совершенно отчетливо.

Это была правда. Он до сих пор помнил прикосновение горячей грязи к ногам, ужас, охвативший его и тут же превратившийся в некое подобие нежности, когда он увидел у себя на коже маленькую черную пиявку.

– Нет, – отрезала она, достала мороженое из морозилки и вытащила из духовки мусс. Достала чашки и ложки и вынесла это все наружу.

Лотто ел, и по его желудку растекалось какое-то нехорошее чувство. Он вызвал машину, чтобы развести гостей по домам. К тому моменту, как она отъехала, он уже понял, что Матильда была права.

Он вошел в ванную, как раз когда она чистила зубы перед сном, и присел на край джакузи.

– Прости, – сказал он.

Матильда пожала плечами и сплюнула пасту в раковину.

– Я имею в виду пиявку. Историю о пиявке.

Она нанесла крем на руки и потерла их друг о друга, глядя на Лотто в зеркало.

– Это мое одиночество, Лотто. Не твое. У тебя всегда были друзья. Дело не в том, что ты украл мою историю. Ты украл моего друга.

Она рассмеялась над этим, но, когда Лотто забрался под одеяло, ее светильник был погашен, а Матильда лежала на своей стороне. Лотто погладил ее бедро, просунул руку между ее ног, поцеловал ее в шею и прошептал: «Что твое – то мое, а что мое – твое», но она уже спала или, что еще хуже, притворялась спящей.

«Сирены» (незаконченное)

Нет, это слишком больно. Это ее убьет.

Матильда спрятала рукопись в коробку не читая, и рабочие унесли ее прочь…

9

Сцена: Галерея, изрытая оспинами пещер, стены украшают позолоченные березы. Звучит «Тристан и Изольда». Толпа, похожая на пиратов, засела в барах по четырем углам комнаты, все жадно пьют и едят. Скульптуры подсвечены синим: гигантские, аморфные, стальные изображения лиц, искаженных ужасом, над всем этим надпись Конец.

И сама галерея, и ее исполнение напоминают резьбу по дереву Дюрера, посвященную апокалипсису. Художником была Натали. Она была посмертно увековечена в сцене: ее бледное, полупрозрачное надрезанное фото возвышалось над всем.

Два бармена заняты работой. Один молодой, другой – зрелый, оба очень красивы.

Зрелый. Говорю тебе, в эти дни я поклялся пить только сок. Кейл, морковка и рыжий…

Молодой. А это еще кто? Только что вошел, высокий, в шарфе. О, мои звезды…

Зрелый (улыбается). Это? Ланселот Саттервайт. Ты знаешь его.

Молодой. Драматург? О боже. Я должен с ним познакомиться. Может, он предложит мне роль. Никогда не знаешь, где повезет. О господи. Такое чувство, что он высасывает весь свет в комнате, правда?

Зрелый. Ты бы видел его в молодости. Полубог. По крайней мере, он сам так считал.

Молодой. Так ты с ним знаком? Можно я пожму твою руку?

Зрелый. Он однажды был моим дублером. Много лет назад. Летняя постановка, Шекспир в Парке. Нам досталась роль Фердинанда. О, мои слова! О боги! Я лучше всех, кто их произносил, и так далее. Хотя, как по мне, он больше всего похож на Фальстафа. Болтливый и заносчивый, как черт. Но он бы все равно никогда не сделал карьеру как актер. В нем всегда было что-то… не знаю… неубедительное. Он слишком высок, а потом то толстел, то худел, выглядело это довольно жалко. Но в конце концов он справился. Иногда я думаю, что было бы, если бы и я выбрал иной путь? Даже самый небольшой успех может вскружить мне голову, и тогда я застряну на месте. Лучше всегда гореть и пробовать что-то новое. Я не знаю… ты меня не слушаешь.

Молодой. Прости. Я просто… посмотри на его жену. Она потрясающая…

Зрелый. Она-то? Одна кожа да кости. Как по мне, она отвратительна. Но если ты и правда хочешь познакомиться с Лотто, то вначале тебе нужно справиться с ней.

Молодой. Ха. Она просто невероятно красивая. А он… верен ей?

Зрелый. Я думаю, он играет за две команды. Но вообще трудно сказать. Он будет забалтывать тебя, пока ты не начнешь пускать слюни от любви и сам не приползешь к нему. Все мы через это прошли.

Молодой. И ты?

Зрелый. Конечно.

Они оборачиваются и смотрят на жабоподобного человечка, который подобрался поближе, вслушиваясь. Лед в его стакане тихо позванивает.

Чолли. Эй, парень. Для тебя есть небольшая работенка. Сто баксов, легкие деньги. Что скажешь?

Молодой. Зависит от того, что это за работка, сэр.

Чолли. Тебе надо совершенно случайно вылить бокал красного вина на жену Саттервайта. Чтобы растеклось по всему этому белому платью, постарайся как следует. Плюс у тебя будет возможность подобраться к Саттервайту и сунуть ему записку в карман. Подумай, какой толк тебе с этого. Может, он пригласит тебя на прослушивание или вроде того. Ты согласен?

Молодой. Пять сотен.

Чолли. Две. В зале еще семь барменов.

Молодой. По рукам. Можно, я одолжу вашу ручку? (Он берет перьевую ручку Чолли, черкает пару строчек на салфетке, складывает ее и кладет в карман. Смотрит на ручку и прячет ее туда же.) Это так ужасно! (Он со смехом ставит вино на поднос и спешно уходит.)

Зрелый. Интересно, какие у мальчика шансы сойтись с Саттервайтом?

Чолли. Меньше нуля. Лотто натурал до мозга костей и патологически моногамен. Но посмотреть будет забавно. (Смеется.)

Зрелый. Что ты задумал, Чолли?

Чолли. Почему вы со мной говорите? Мы незнакомы.

Зрелый. Знакомы вообще-то. В девяностых я был частым гостем на вечеринках у Саттервайта. Мы часто болтали в свое время.

Чолли. Ну… тогда на них ходили все, кому не лень. (Раздается звон стекла, шум толпы медленно стихает.)

Зрелый. А Матильда повела себя достойно. Ну конечно же. Снежная королева. Ушла в уборную, прихватив сельтерскую воду и соль. Да, ты прав, тогда все ходили на эти вечеринки. И всем было интересно, почему Лотто выбрал лучшим другом тебя. Ты даже к столу ничего не приносил. И вел себя ужасно.

Чолли. Я дольше всех знаю Лотто, еще с тех пор как он был тощим лузером из Флориды с серьезными проблемами с кожей. Кому еще он был нужен такой? Теперь он знаменитость, а у меня есть вертолет. А ты, как я вижу, достиг больших успехов в смешивании. Поэтому… да, мои поздравления.

Зрелый. Я…

Чолли. В любом случае я рад, что нам всем удалось собраться, и бла-бла-бла, но мне пора, у меня есть дело. (Продвигается в центр зала, где Молодой вытирает бумажной салфеткой штаны Лотто.)

Лотто. Приятель. Я серьезно. Спасибо тебе, конечно, но у меня на штанах нет вина. Нет. Пожалуйста, остановись. Пожалуйста. Остановись. Оста…

Молодой. Передайте вашей жене, что я очень-очень сожалею. Пожалуйста, можете выслать мне счет.

Ариель. Чепуха, чепуха. Я помогу заменить платье. Возвращайся на свое место! (Молодой уходит.)

Ланселот. Спасибо тебе, Ариель. И не переживай насчет Матильды. По-моему, это очень старое платье. Кстати, все это просто великолепно. Ты как будто извлек нужную реплику прямо из моей головы. Я услышал о Натали и притащил сюда Матильду, хотя она не очень хорошо себя чувствовала. Мы знали Натали с университета, мы обязаны были прийти. Эта трагедия просто ужасна. Я рад, что ты тоже решил почтить ее… честно говоря, мне кажется, Матильде до сих пор не по себе из– за того, что она вынуждена была променять работу в галерее на сайт знакомств, хотя это и было так давно.

Ариель. Я понимал, что однажды она уйдет от меня. Как и все мои девочки…

Ланселот. Кажется, она скучает по искусству. В какой бы части мира мы ни оказались, она всегда тащила меня в музей. Было бы неплохо, если бы вы снова начали общаться.

Ариель. Старых друзей много не бывает. Кстати, я слышал кое-что о тебе. Говорят, что ты получил огромное наследство. Это правда?

Ланселот (прерывисто вздыхает). Моя мать умерла четыре месяца назад. Нет, пять. Да, это правда.

Ариель. Мне очень жаль. Не хотел обидеть. Я знаю, что вы разорвали все связи, и не подумал о том, что говорю. Прости меня, пожалуйста.

Ланселот. Да, мы разорвали связи. Я не видел ее много лет. Прости. Сам не понимаю, почему меня так пробивает на слезу. Прошло уже пять месяцев. Достаточно, чтобы перестать скорбеть о матери, которая никогда меня не любила.

Чолли (подходит ближе). Если твоя мать никогда тебя не любила, это лишь значит, что она была просто бессердечной сукой.

Ланселот. Чолли, привет. Это Чолли, растолстевший, сутулый, старый и бесформенный, с какой стороны не посмотри, порочный, невоспитанный, придурковатый, тупой и злобный. Вечно замышляет что-то недоброе. Мой лучший друг.

Чолли. Засунь себе в жопу своего Шекспира, Лотто, меня уже тошнит от него.

Ланселот. Чарльз, я глубоко признателен тебе за твою любовь.

Ариель. Не думаю, что от Шекспира может быть много пользы. Он уже уходит в тень.

Чолли. О, Ариель! Хорошая попытка. Ты всегда был таким… почти забавным!

Ариель. Странно, что ты говоришь это, Чарльз, хотя мы едва знаем друг друга. Ты, может, и купил у меня несколько картин в прошлом году, но это еще не значит, что ты можешь рассуждать о том, какой я.

Чолли. Что? Да мы с тобой старые друзья! Я знаю тебя очень давно. Ты не помнишь, но я видел тебя как-то раз в городе, лет сто назад. Вы с Матильдой тогда еще были вместе.

Ланселот (после долгой паузы). Вместе? Матильда и Ариель? Что?

Чолли. Мне не стоило этого говорить? Прости. О, эта история стара как мир. Вы женаты уже миллион лет, какая теперь разница. А эти канапе испытывают мое терпение. Извините меня. (Отходит к официанту с подносом.)

Ланселот. Вы были вместе?

Ариель. Что ж. Да. Я думал, ты знаешь, что Матильда и я… у нас была связь.

Ланселот. Связь?

Ариель. Если тебе станет от этого легче, то это был чистый бизнес. По крайней мере, для нее.

Ланселот. Бизнес? И ты был… ее покровителем? О, я понял. Ты имеешь в виду галерею. Когда я пытался стать актером. По большей части неудачно. Да, это правда. Ты годами поддерживал нас финансово, и слава богу. Кажется, я так и не отблагодарил тебя за это? (Смеется с облегчением.)

Ариель. Вообще-то нет. Мы были… м-м-м… любовниками. Я был ее парнем. У нас была связь. Мне очень жаль. Это так неловко. Я думал, у вас с Матильдой нет секретов. В любом случае я бы не сказал ни слова.

Ланселот. У нас нет. Секретов.

Ариель. Ну конечно. О господи, если тебе от этого будет легче, с тех пор у нас ничего не было. Да, она разбила мне сердце, но это было миллион лет назад. Теперь это не имеет значения.

Ланселот. Стой. Стой-стой-стой-стой– стой.

Ариель (пауза затягивается, и он волнуется все больше и больше). Слушай, мне нужно вернуться к…

Ланселот (взрывается). Стой, где стоишь! Ты видел Матильду голой? Ты занимался любовью с моей женой? Сексом? У вас был секс?

Ариель. Это было очень давно. Теперь это не…

Ланселот. Отвечай мне!

Ариель. Да. Наша связь длилась четыре года. Слушай, Лотто, мне жаль, что ты узнал об этом так неожиданно. Но теперь это касается только тебя и Матильды. Ты победил, она твоя, а я проиграл. Мне нужно вернуться к гостям. Поверь, после всех этих лет это почти не имеет значения. Если захочешь поговорить, ты знаешь, где меня найти. (Уходит.)

Ланселот стоит в одиночестве, в лучах своей славы, толпа кружит на почтительном расстоянии, но никто не приближается. Его подсвеченное лицо кажется голубоватым.

Матильда (подходит, затаив дыхание. В том месте, куда пролилось вино, – прозрачное пятно). Вот ты где. Готов идти? Не могу поверить, что ты каким-то образом снова затащил меня в эту галерею. Господи, это просто знак какой-то: нам не следовало сюда приходить. Хорошо, что это шелк, вино просто соскользнуло. Лотто? Лотто Саттервайт. Лотто! Ты в порядке? Алло, любовь моя? (Касается его лица.)

Лотто смотрит на нее – как будто с очень большой высоты.

Матильда (ее голос звучит тише). Любимый?

10

ЗАКАТ. Домик, притаившийся в дюнах, напоминает выброшенную на берег ракушку. Пеликаны чертят узоры на ветру. Под пальмой прячется черепашка-гофер.

Лотто обнаружил, что стоит у окна.

Он был во Флориде. Флориде? В доме матери. У него не было ни малейшего понятия, как он там оказался.

– Ма? – позвал он.

Но его мать мертва уже шесть месяцев. Место все еще пахло ею – детской присыпкой и розами. Пыль серой пленкой покрыла ситцевую обивку мебели и фарфоровые статуэтки. Словно плесень, повсюду – морской запах подмышек.

Думай, Лотто. Последнее, что ты помнишь.

Дом, лунный свет скользит по поверхности стола, костлявые пальцы зимних деревьев ощипывают звезды с неба. Вокруг разбросаны бумаги. Под ногами вертится сопящая собачка. Этажом ниже спит его жена – ее белокурые волосы на подушке похожи на чалму. Он коснулся ее плеча и пошел к себе наверх, неся в ладони лоскуток ее тепла.

А затем словно темный пузырь раздулся в его памяти, и он вспомнил все плохое, что в последнее время было между ними, вспомнил великую историю того, как угасла и утратила вкус их любовь. Вспомнил, в какой ярости он был и как эта ярость покрыла собою все вокруг.

Последний месяц он балансировал на тонкой жердочке между желанием уйти от нее и желанием остаться. Как невыносимо трудно было снова подняться на ноги и пытаться понять, где же он упал.

Он заработал состояние на создании таких историй. Он знал, как одно слово может обрушить целый дом. [Хорошая женщина! Честная женщина! Милая женщина!]

Двадцать три года он пребывал в уверенности, что встретил девушку, чистую как снег, грустную и одинокую. И что он спас ее. Две недели спустя они поженились. А затем, словно глубоководный осьминог, их история вывернулась наизнанку. Его жена вовсе не была такой уж чистой. Она была шлюхой. Ее содержали за деньги. Ариель содержал. В этом нет никакого смысла. Она была шлюхой, а он, Ланселот, – рогоносцем. Он, тот, кто всегда, с самого начала, хранил ей верность.

[Трагедия или комедия – это совершенно неважно. Все зависит от точки зрения.]

ОН ПОЧУВСТВОВАЛ ХОЛОДНОЕ ДЫХАНИЕ ДЕКАБРЯ сквозь оконное стекло. Как долго здесь садится солнце? Даже время вело себя не так, как он ожидал. На пляже не было ни души. Где же все прогуливающиеся старички, собачники, пьяная молодежь, романтики и охотники за лотосами? Все исчезли. Песок был невероятно, неправдоподобно гладким, прямо как кожа. Лотто почувствовал, как растет его страх. Он вошел в дом и шелкнул выключателем.

Лампы были мертвы. Как и его мать.

Ни электричества, ни телефона. Он взглянул вниз. Он был в пижамной курточке, но почему-то не надел штанов. Лотто услышал шипение предохранителей – лампы зажглись. Он почувствовал, как паника сходит на нет.

Словно с высоты он видел, как носится по маленькому дому и заглядывает в шкафы. Потом он отправился в комнату Салли, опустевшую после смерти Антуанетты.

Солнце тем временем село, мрачные тени выбрались из моря, точно амфибии, и двинулись в сторону Гаалфа, по внутриостровным водам к реке Св. Иоанна. Пробежались по ледяным источникам и топям аллигаторов, высохшим бирюзовым фонтанам в печальных зданиях дешевых и наполовину закрытых предприятий. Над мангровыми деревьями, ламантинами и моллюсками в ракушках, один за другим открывающими и закрывающими свои створки точно маленький хор в конце оперы. Затем тени углубилась в Гаалф, покружились голубями в подводном мраке и направились в Техас.

– Что, мать вашу, происходит? – пробормотал он в темноту дома. Первый раз в жизни он позволил себе выругаться. Он чувствовал, что заслужил это. Но дом ему так и не ответил.

ОН ОСТАНОВИЛСЯ ПЕРЕД ДВЕРЬЮ В КОМНАТУ МАТЕРИ, поводя лучом фонарика. Лотто сам не знал, что хочет там найти. Салли и Рейчел говорили что-то о том, будто она копила какие-то вещи. Что в минуты ночных запоев Антуанетта скупала в интернет-магазинах все, что могло приглянуться. Старая комната Лотто была забита коробками со средством для ухода за ногами и часами со сменными ремешками.

– Откроешь дверь в свою комнату – и тебя накроет лавиной американского потребительства, – предупредила его Рейчел. И все это – за те небольшие деньги, которые Антуанетта позволяла себе тратить на всякое барахло.

– Ты хочешь, чтобы мы прибрались в доме? – спросил он, когда они говорили по телефону на следующий день после смерти матери.

Они уже успели поплакать, после того как Салли рассказала, как все было: она встала посреди ночи попить воды и увидела огромное тело Антуанетты, лежащее на полу посреди комнаты.

– Нет. Оставь все, как есть. Надо нам сжечь этот дом, – мрачно сказала тетушка Салли. Она уже высказала свое пожелание совершить кругосветное путешествие. Брат оставил немного денег и для нее, и она не видела смысла сидеть на месте.

– Хорошо, что у ма была аллергия на животных, – сказал Лотто. – А то ведь там могли бы остаться кошки. И разъедающая глаза кошачья вонь, расстилающаяся по всему пляжу.

– Их бы передавили все эти коробки.

– Получился бы гербарий из расплющенных кошек. Букет. Могли бы вставить его в рамку и повесить на стену. Мементо мяу, – сказал он тогда.

Лотто сделал глубокий вдох и открыл дверь в материнскую спальню.

Она была очень аккуратной. Цветочное покрывало, пол, выкрасившийся в темный цвет из-за небольшой протечки в водяном матрасе. Над изголовьем – позеленевшее от времени распятие.

Печальная у нее была жизнь. Бедная мать. Все это напомнило ему что-то из Беккета. Женщина-золотая рыбка, выросшая до размеров своего аквариума, и единственный выход – последний прыжок.

Внезапно Лотто показалось, что ему в грудь влезла ледяная лапа. Ему показалось, что на тумбочке покоится голова его матери. Он видел ее профиль, глаз за линзой очков казался огромным, одна щека, половина рта.

Его сотрясла дрожь, он отбросил фонарик. Луч крутанулся два раза, а затем раздался звон стекла, и свет крест-накрест упал на кровать, слепя Лотто. Он подошел к тумбочке и нашел на ней дневник в белой обложке, кучу разбросанных монеток и мамины очки. Стеклянную чашку. Должно быть, все эти вещи были специально составлены так, чтобы получилась иллюзия головы. Но ведь он видел ее так четко, это была Антуанетта, вне всяких сомнений, даже несмотря на то что у нее был один глаз. Лотто пробрала дрожь, и он принялся шарить по ее ящикам в поисках денег, на которые мог бы вернуться домой [сплошные пустые пузырьки из-под таблеток], а затем вновь сбежал на кухню.

ЛОТТО СТОЯЛ У ОКНА и не мог пошевелиться.

У него за спиной раздался шорох. Что-то прокралось по комнате. Оно было здесь, неуловимое, но совершенно очевидное. Лотто не двигался. Он почувствовал, как чье-то лицо приникло к его затылку, ощутил его холодное дыхание. Оно как будто было там всегда, но в конце концов отстранилось.

– Кто здесь? – позвал Лотто, но ответа не последовало.

Он рывком распахнул стеклянную дверь, и дом заполнился ледяным ветром. Звук повторился. Лотто вышел на балкон и, опираясь на ограждение, потянулся навстречу потоку воздуха. Лотто взглянул вверх и внезапно понял, почему мир сегодня кажется ему таким странным. Небо кипело чернилами. Дизайнеры всего мира перерезали бы друг друга, чтобы заполучить перчатки такого цвета. Если вы выйдете на сцену в таких перчатках в образе Лира или Отелло, успех будет вам обеспечен еще до того, как вы успеете издать хотя бы один звук.

Что хуже всего – вокруг него расстилалось ледяное море. Волны накатывались на берег так болезненно, что трудно было поймать момент, когда они разбиваются.

Эта Флорида была не той Флоридой, которую он знал. Она казалась незнакомой, ненастоящей.

Лотто понял и сразу уверился в этом без остатка: все это – просто кошмарный сон, а он не может проснуться.

Как мал промежуток времени между тем, когда у тебя есть все и больше нет ничего.

Он поймал себя на том, что босым расхаживает по дорожке. Ужас плещется у него за плечами, как плащ.

Лотто устремился вниз, во мрак, в окружении крошечных жабок, прыгающих следом за ним и зависающих на доли секунды в воздухе над дюнами, изрытыми змеиными норами и облаченными в лохмотья из лоз и карликовых пальм. За Лотто тянулся длинный песчаный след.

Лотто остановился и вдохнул.

Словно наколдованная им самим, над его головой в сиянии выплыла луна. Непостоянная, раз в месяц меняющаяся луна.

Многоквартирные и гигантские частные дома должны бы быть ярко освещены в этот момент.

Лотто вгляделся, но не увидел их, они исчезли, как если бы их смела с берега гигантская ладонь.

– Помогите! – не выдержал и заорал он в порывах хлещущего ветра. – Матильда!

Матильда, к которой он взывал, его единственная страсть, его последнее воспоминание о колледже, провела первую за все это время неделю без любви. Она лежала в своей постели на Хукер-авеню, расположенной над антикварным магазином. Небритые, холодные ноги скользили по простыне, у кожи появился медный привкус. Она даже днем расхаживала в пижаме, и немногие мужчины выглядели так жутко, по утрам, как она в эти дни. Одиночество было островом, о который разбился ее корабль.

На следующую ночь, после того что случилось, Лотто все еще спал в ее кровати. Но, проснувшись, он обнаружил себя в странно вытянутой по углам комнате, непохожей на все другие, с вспышками дрожащего серого света на стенах и незнакомкой, лежащей рядом.

Мелкий страх поселился в Лотто в тот момент. По прошествии стольких лет он проснулся в спальне, которая принадлежала ему и в то же время нет, рядом с женщиной, о которой, как выяснилось, он ничего не знал. В первую ночь этого кошмара он проснулся и отправился на пробежку, преследуемый своими страхами, а на рассвете потрусил в квартиру Матильды над антикварным магазином, с горячим кофе в руках. И только когда окутанная горячим паром Матильда улыбнулась ему, он наконец-то смог немного расслабиться. Вот же она, стоит на рассвете – идеальная девушка, как будто отлитая под его форму.

[ «Без нее была бы совсем другая жизнь, – нашептывал ему страх. – Никакой славы, никаких пьес. Мир, легкость, деньги. Никакого гламура. Дети. Какая жизнь лучше? Не нам судить».]

ЛОТТО ПРОСИДЕЛ В ДЮНЕ целую вечность. Какой же холодный здесь дул ветер, и каким странным казалось море. Когда-то здесь высились айсберги из мусора размером с Техас.

Бесконечно прибывающие бутылки, шлепанцы, пакетики из-под арахиса, старые боа, головы кукол и искусственные ресницы, чучела и велосипедные шины, ключи, грязное тряпье и потрепанные книжки, инсулиновые шприцы и собачьи переноски, рюкзаки и бутылочки из-под антибиотиков, парики и леска, полицейские ленты, мертвая рыба, мертвые черепахи, мертвые дельфины и чайки, мертвые киты и полярные медведи – запутанный клубок смерти.

Ноги Лотто кололи осколки ракушек. Он потерял где-то курточку пижамы. Теперь на нем было только белье.

Он отдал бы все свое состояние, чтобы задобрить того злого бога, который все это устроил. [Шутка! Деньги для дураков.] Лотто подумал, что мог бы отдать ему и свою работу. Славу. Пьесы. Хм, ну разве что, кроме «Сирен». Хотя нет. Даже «Сирен». Его последнюю, самую лучшую и самую любимую историю о женщинах, которые похоронили себя заживо. Она была его лучшим творением, он чувствовал это. Заберите у него все его пьесы, и он сможет жить нормальной, скромной жизнью. Заберите все, но позвольте ему вернуться домой, к Матильде. Перед его глазами по краям мигал и вспыхивал свет – обычно это было предвестником мигрени. Вспышки стали ближе и внезапно разлились солнечным светом. Лотто увидел кумкват, растущий на заднем дворике в Хэмлине. Лучи солнца брызгали сквозь пряди испанского мха. Под зарослями ползучей лианы на границе лужайки притаился дом его предков. Подпорченный не то термитами, миллионом их маленьких жующих ртов, не то стараниями урагана, он медленно возвращался в грязную почву Флориды из которой появился. Последние уцелевшие окна сверкали.

Позади Лотто была плантация, освоенная отцом, та, которую его мать продала через год и один день после его смерти, а их всех втиснула в маленький печальный домик на пляже.

И в этом мире его неловкого детства по ту сторону бассейна стоял отец и с нежностью смотрел на Лотто.

– Пап… – прошептал Лотто.

– Сынок, – отозвался Гавейн, и Лотто снова почувствовал его любовь, самую нежную, какую только знал.

– Помоги мне, – попросил Лотто.

– Это мне не по силам, – сказал он. – Прости, сын. Мама тебе поможет. Из нас двоих она всегда была умнее.

– У моей мамы много достоинств, но ум к ним не относится.

– Прикуси язык, – произнес Гавейн. – Ты понятия не имеешь, что она сделала для тебя.

– Она не сделала ничего. Она всегда любила только себя. Я не видел ее с конца восьмидесятых.

– Сынок, ты все понял неправильно. Она любила тебя. И даже слишком сильно.

Вода в бассейне пошла рябью. Лотто заглянул в него и увидел, что вода стала грязно-зеленой и темной. Опавшие дубовые листья плавали на поверхности. Среди всего этого мелькнула яично– гладкая белизна – и он узнал лоб своей матери. Она улыбалась. Она была молода и прекрасна. Ее рыжие волосы облизывали водную гладь, в них путались золотые листья. Из ее рта выливалась темная вода.

– Ма… – пробормотал он, а когда поднял взгляд, увидел, что его отец исчез. Вернулась старая боль в груди.

– Милый, – отозвалась она. – Что ты здесь делаешь?

– Это ты мне скажи. Я хочу вернуться домой.

– Твоя жена… – проговорила Антуанетта. – Я так часто нападала на нее. Теперь я понимаю, что была неправа. Видимо, чтобы понять что-то, нужно умереть.

– Нет. Ты была права. Она оказалась лгуньей.

– Разве это важно? Она любила тебя. И была хорошей женой. Делала твою жизнь спокойной и прекрасной. Оплачивала счета. С ней тебе не нужно было ни о чем переживать.

– Мы были женаты двадцать три года, и я понятия не имел, что она шлюха. Или изменщица. Или и то и другое. Трудно сказать. Одна сплошная огромная ложь и недомолвки.

– Огромным было только твое эго. Конечно, ужасно, что ты не был ее единственным мужчиной. Но девочка драила твой туалет двадцать три года, а ты ревнуешь к той жизни, которая была у нее, когда вы еще даже не были вместе.

– Но она солгала, – упрямился он.

– Ради бога. Брак сшит из лжи. В основном безвредной. И из недомолвок. Если вывалить на супруга все, что было в твоей жизни, это его раздавит. Она никогда тебе не лгала. Она просто не рассказывала.

Над Хэмлином прокатился раскат грома. Солнце спряталось, небо затянуло серой пеленой. Его мать глубже погрузилась в воду, так что грязная вода коснулась ее подбородка.

– Не уходи, – попросил Лотто.

– Мне пора, – ответила она.

– Как мне вернуться домой?

Она коснулась его лица.

– Мое бедное дитя… – сказала она и исчезла под водой.

ЛОТТО МЫСЛЕННО ВЕРНУЛСЯ К ЖЕНЕ и постарался представить ее как можно четче. Одинокая Матильда дома с Бог. Ее неухоженные волосы и лицо потемнели. Наверное, от нее уже попахивает. Вместо ужина она пьет бурбон. Засыпает в любимом кресле у остывшего камина. Дверь на веранду распахнута навстречу ночи в ожидании, когда Лотто вернется. Во сне ее веки кажутся полупрозрачными, так что если хорошенько присмотреться, то можно увидеть, как ее сны, точно медузы, плавают у нее в голове.

Но он хотел бы пойти еще дальше, влезть в ее голову и устроить родео на ее слезных костях, точно крошечный гомункул или ковбой, чтобы узнать наконец, о чем она думает. Однако это было бы уже слишком. Его охватило обычное чувство привязанности к ней. Вот он, парадокс семейной жизни: ты никогда не будешь знать все о том, о ком знаешь все. При этом Лотто всегда заранее знал, какую шутку она хочет сказать, всегда чувствовал мурашки, которые бежали у нее по рукам, когда ей было холодно.

Она вздрогнет и проснется. Его жена, женщина, которая никогда не плачет, будет рыдать, закрывшись ладонями. В темноте. Ожидая, когда вернется ее Лотто.

ЛУНА НАПОМИНАЛА ПУПОК, к которому тянулась по воде дорожка волос. Лотто вспомнились все девушки, которые были у него до Матильды. Их было так много. Обнаженных. Сверкающих. Сестра Чолли, Гвенни, его первый лохматый раз в пятнадцать лет. Ухоженные девчонки из частной школы, дочь декана, городские, университетские девушки: их сиськи, похожие на свежеиспеченный хлеб, кулаки, разбитые яйца, спортивные носки, налитые кровью глаза и «Buckeyes», чайные чашки, мышиные рыльца, укусы клещей, животы и задницы – все казалось Лотто прекрасным. Стройные юноши, его учитель литературы. [Об этом лучше не вспоминать.] Так много тел! Сотни! Он мог бы похоронить себя в них. И двадцать три года верности Матильде. Теперь он мог бы без зазрения совести нырнуть в эти тела, как в море, и возиться с ними, и сходить с ума, как пес на свежей травке.

Он отплатит жене той же монетой. Уравняет их позиции. И в конце концов вернется к ней отомщенным.

Но он все равно не поступит так. Он закрыл глаза и зажал уши. Песок давил ему на копчик. Пальцы, касающиеся кожи, напоминали перья. Он медленно досчитал до тысячи, а когда поднял глаза – увидел лунную дорожку, бегущую по спокойной воде, песок, превратившийся в одну долгую линию.

ВОДА – ВОТ ЕДИНСТВЕННЫЙ ПУТЬ, по которому Лотто мог бы вернуться к Матильде. Он совершит заплыв во времени.

Лотто стянул боксеры и вошел в океан. Его ноги коснулись воды, и их покалывало вспышками странного электричества, похожего на крошечные удары молний. Охваченный неясным ужасом, он смотрел, как долгая дорожка света медленно исчезает на глубине. Вспышки тепла стали скачкообразными, и каждый раз, когда оно сходило на нет, Лотто усилием воли вызывал его снова. Он сделал глубокий вдох, погрузился в воду и поплыл. Ему нравилось, как светятся его руки, рассекающие гладкую поверхность. Луна вела его за собой. В спокойной воде легко плыть, хотя ему и приходилось перекатываться через волны, словно через «лежачих полицейских».

Тепло и холод сменяли друг друга – это было удивительное ощущение. Он вырывался все дальше и дальше, чувствуя, как на него наваливается приятная усталость. Плыл до тех пор, пока его руки не начали гореть, а легкие не просолило насквозь. И все равно плыл дальше.

Лотто представлял неподвижных рыб под собой. Затонувшие галеоны, слитки золота в кучах грязи. Под ним могли бы раскрываться пропасти, такие же глубокие, как Большой Каньон. Он сам, проплывающий над ними, наверное, выглядел, как орел в морском небе. На дне этих подводных каньонов текли реки грязи и водились самодовольные и зубастые твари. Он представлял, как все они хватают его и пытаются утащить, а он, ловкий и сильный, вырывается…

Казалось, он плавает уже несколько часов. А может быть, дней. А может, недель.

В конце концов он устал и остановился, перевернулся на спину и пошел ко дну. Он видел, как мягкая вуаль рассвета закрывает лицо ночи. Он открыл рот, как будто хотел проглотить нарождающийся день.