Город драконов Хобб Робин

Глава пятнадцатая

СТРАННЫЕ СУПРУГИ

— Я здесь и готов слушать. Лефтрин положил руки на верхнюю часть стола. Он пытался вспомнить, просила ли когда-нибудь Бэллин разговора с ним наедине. Не вспомнил. Он старался выглядеть спокойным, но очень боялся того, что она ему скажет. Вдруг она больна? Или — болен Сварг и не говорит ему об этом? Они оба — крепкие, но мысль о том, что один из них может оказаться под угрозой, волновало его не только, как друга, но и как капитана корабля. Экипажи живых кораблей, как правило, всю жизнь проводили на корабле. Потеря любого из них может надолго выбить Смоляного из колеи. Лефтрин старался не думать о самом худшем, но когда Бэллин спокойно заперла дверь камбуза и принесла две кружки кофе, страх опустился куда-то в живот капитана.

— У меня есть две новости, — сказала она без предисловий. — Оба они — не моё дело, и одно из них, возможно и не ваше дело. НО все, что происходит на палубе Смоляного влияет на всех нас, и как член экипажа я считаю своим правом высказаться. А возможно — даже обязана это сделать!

Страх рванул кости капитана:

— Кто-то болен? — потребовал он ответа.

— ХА! — вырвался у неё смешок. Улыбнувшись, она сказала:

— Ну некоторые зовут это и так. Но если сравнивать с тем, что я сама чувствую, то я не согласна. Кстати, ты тоже болел этой болезнью совсем недавно.

— Бэллин! — сказал он строго, и её улыбка растаяла.

— Капитан, Хэннеси влюбился. В Тилламон Купрус, женщину, стоящую гораздо выше его. Думаю, ты должен знать об этом, капитан. Я не знаю, что думает Рейн Купрус о том, что его сестра может найти общего с матросом. Мы — дружный экипаж, и даже в тяжелые времена мы все друг за друга. Именно поэтому, когда проблемы пытаются забраться к нам на борт, мы вместе должны скинуть их в воду прежде, чем они ступят на палубу.

Лефтрин ошеломлённо смотрел на неё, а потом перевёл взгляд на черную поверхность кофе, плескавшегося в его кружке. Он пытался понять то, что она ему сказала. Это была самая неимоверная новость из всех, какие она могла бы ему принести. Хэннеси влюблён? Это очень плохо. Хэннеси пожелал женщину, и что ещё хуже — пассажирку на их корабле. Очень родовитую женщину, из семьи, финансирующей их путешествие.

Он тяжело вздохнул и сказал:

— Я позабочусь об этом, — это было его обязанностью, и он это знал. Он просто хотел знать, какой подход найти, какие подобрать слова. Он хотел достучаться до Хэннеси. Если это просто увлеченность, то Лефтрин, не смущаясь, заставил бы Хэннеси выкинуть это из головы. Но если Хэннеси отдал своё сердце этой женщине…. Лефтрин подумал о том, какие чувства вызывала в нём самом Элис, вспомнил слова Седрика, пытающегося заставить его отказаться от неё. Но это не помогло.

— Нужно принять во внимание ещё кое-что, капитан. Она любит его. По-настоящему. Я видела вчера вечером Тилламон, сидящую на палубе рядом со Скелли. Они обе приблизительно одного возраста и, когда я подошла к ним, они выглядели и вели себя, как одногодки. Сплетничали о мальчишках, — Бэллин покачала головой и нежно улыбнулась. Затем, вздохнув, добавила: — И это подводит меня ко второй новости, о которой я хотела сказать. О Скелли.

Лефтрин хотел заговорить, но Бэллин жестом остановила его:

— Капитан, вы обещали меня выслушать. Я знаю, что Скелли — ваша семья. Но она и член моей семьи. Она не похожа ни на меня, ни на Сварда, и, зная, что я никогда не смогу родить, мы считаем её собственным ребенком. Эта девушка живет в наших сердцах. И мы говорим о ней, часто, о её судьбе. Мы не видим ничего хорошего в том, что с ней сейчас происходит. Мы знаем, она надеется на лучшее. Она хочет, чтобы её родные разорвали её помолвку в Трехоге, и она уже не надеется быть наследницей вашего корабля. Но если у вас родится сын, для неё это не будет хорошим выходом из ситуации. Проще говоря, её парень — Алум — перерождённый Элдерлинг, а она — нет. Он не собирается подняться на корабль и понять Смоляного, понять её обязанности. Он должен будет остаться со своим драконом. А она может подумать, что может покинуть палубу корабля, осесть на земле и быть там счастлива. Но она не сможет. Месяц или два — возможно. Но надолго ли?

— Возможно, что отношение к Алуму — просто увлечение. Посмотрим. Но я все равно буду о ней заботиться.

Она откинула голову назад и сказала, будто бы вскользь, подтвердив свои слова кивком:

— Я знаю, что будете. Вы заботитесь о всех нас, и о Смоляном. Но сейчас я Вам не завидую, сэр. Но знаю, что Вы сделаете все, что должно быть сделано. Или — сказано.

Бэллин тяжело встала, допила последний глоток кофе и повесила свою кружку на стойку. Она открыла дверь в каюту экипажа, а затем дверь на палубу и оставила капитана в одиночестве. Ветер захлопнул за ней все двери.

Лефтрин долго сидел неподвижно, баюкая в руках свою кружку. Затем услышал на палубе женский голос. Тилламон. Наклонившись, чтобы выглянуть в небольшое оконце, увидел, как она улыбается. Она была без вуали, а её волосами свободно играл ветер. Сегодня был первый день, когда не было дождя, и на палубах светило солнце.

— Но вы же знаете, где для него достаточная глубина и где она находится? — услышал он её требовательный голос.

— А вы посмотрите на поверхность реки и всё увидите сами, — ответил невидимой капитану Хэннеси таким голосом, какой никогда Лефтрин не слышал у него прежде, — Я не знаю, как это делаю, я просто смотрю и вижу!

Лефтрин подвинулся так, чтобы видеть лицо Хэннеси. Да. Бывают минуты, когда все можно понять о мыслях человека, просто заглянув в глубину его глаз.

— О Хэннеси! — пробурчал он себе под нос. — Лучше я прямо сейчас велю тебе поговорить обо всем с Рейном. Лучше бы тебе спросить его разрешения сейчас, чем нарваться на неприятности позже.

Он стал вспоминать, какого мнения Элдерлинг Рейн о его первом помощнике.

* * *

В дверь каюты раздался стук. Гест вздохнул и перевернулся на узкой кровати.

— Кто там? — резко бросил он.

— Это я! — весело ответил Реддиг. Открыв дверь, он осторожно вошёл, держа чайных поднос в руках. Он придержал дверь каблуком, споткнулся, но успел поставить поднос на стол, прежде чем обрёл равновесие. Немного сгорбившись и опершись руками на стол, объявил с бледной улыбкой:

— Мы приближаемся к Трехогу, а я до сих пор не прополоскал ноги в море!

— Мужчина, мы на реке! Корабль едва движется. Иначе мы бы боролись с волнами.

Гест перевернулся на спину и уставился на низкий потолок. Может быть, эти новые суда и непроницаемы для ядовитой речной воды, но мастера-корабелы совершенно не заботятся о комфорте пассажиров, даром что джамелийцы. Капитан объяснил ему, что главной была скорость перевозки грузов, но и тут он солгал: Гест знал, что и сам капитан и первый и второй помощники занимают более удобные каюты, чем он. Совершенно ясно, что им плевать на то, как он страдает. На судне даже не было помещения для общей трапезы или дружеских игр. Он и Реддинг вынуждены были питаться в своих крошечных каютах. Развлечением была лишь прогулка по палубе. Остальная часть корабля была закрыта для пассажиров. Им бы изменить здесь все, если они хотят наладить перевозку пассажиров в будущем.

— Нет, я понимаю, что ты прав. Я просто не привык к тому, что пол под ногами качается, — Реддинг ждал ответа, но, когда Гест промолчал, улыбнулся широко и продолжил: — Я предполагаю, что это будет последняя трапеза в этой части нашего приключения. Мы должны причалить ещё до наступления темноты. Я очень жду визита в Трехог, и надеюсь, что погода станет лучше и мы, наконец-то, сможем хоть с кем-то поговорить. Это мой первый визит в Чащобы, ты же знаешь…

— Не ожидай многого, и ты не будешь сильно разочарован, — кисло промолвил Гест. Он свесил с кровати свои длинные ноги и медленно встал. — Не думай, что погода станет лучше! Раз дождь шел весь день, то думаю, что он так и будет идти. А что касается визита в Трехог — ха! Это дикое поселение едва ли достойно звания города. Тут всего лишь несколько зданий на нижних ветках, затем дома, которые нанизаны на деревья, как дикие плоды и совершенно нет цивилизованных удобств. Они смотрят свысока на народ Шести Герцогств и других северных стран, но, честно говоря, речной Вилдерс такой же отсталый и провинциальный. Единственная причина, по которой и стоит попасть сюда — это лишь покупка артефактов Элдерлингов и других магических вещиц. Это единственное, что даёт возможность этим городам существовать.

Гест подошёл к маленькому столику и уселся на стул. Реддинг сразу же плюхнулся на своё кресло и развернул свою салфетку. Очевидно, он, как всегда, был голоден. Он облизнулся и совершенно не скрывал своего вожделения при виде накрытого стола. Он так потакал своим низменным инстинктам, что даже не пытался прикрыть воспитанием свой аппетит. Его алчность и потрясающая продажность во всем сначала заинтриговала Геста после стольких лет наблюдения за сдержанностью и прекрасными манерами Седрика, но в последнее время угодливость Редддинга, выклянчивания дорогих подарков и денег стали его раздражать.

Этот человек не имел абсолютно никакого стыда. И именно поэтому им было манипулировать гораздо сложней, чем Седриком. Того мотивировали даже скрытые угрозы. А этот… Он начал надоедать Гесту, он не смог заменить ему Седрика. То, что Гест взял его с собой в это путешествие было лишь следствием того, что он не нашёл себе никого другого за столь короткое время. Другой причиной быдо понимание, насколько будет взбешен отец Геста, когда в его отсутствие придётся оплачивать счета Реддинга.

Гест налил себе чай и приподнял крышку на первом блюде. Покачал головой, задавая себе вопрос: почему они даже не потрудились подогреть пищу? Это было холодным и это было тем же самым, что им выдавали в каждый день их путешествия. Буханка черного хлеба, нарезанные ломтями, смазанная маслом и подслащенная патокой. Второе блюдо было подносом, на котором лежали ломтики ветчины, нарезанный клинышками сыр и полдюжины небольших сосисок. Третье блюдо Гест даже не стал открывать. Наверняка, это был отварной картофель. Ему настолько осточертела подобная еда, что не смог заставить себя положить хоть что-то на свою тарелку, а вот у Реддинга такой проблемы, похоже, не было. Он накладывал себе еду быстро, словно боясь, что Гест съест больше того, что ему причиталось, и сразу же набил полный рот. Гест уныло отхлебнул чай. Тёплый. Жаловаться бесполезно.

Через несколько часок они причалят к доку и он найдёт неплохое жильё в Трехоге. Еще один день потратит на то, чтобы разобраться с этим вопиющим беспорядком, который устроил ему Седрик. В Треохоге, после хорошей еды и нормального сна, он будет пытаться выполнить это неприятное поручение безымянного калсидерийского убийцы. Его кишечник резко дал спазм, когда он только подумал об этом человеке. Боль, позор, унижение…

Второй визит, когда яд отравил Геста. Чед не появился, несмотря на слабые крики о помощи. Но кришёл кто-то другой. Тот самый колсидериец вошёл в комнату Геста, как будто дом принадлежал ему, и встал над Гестом, наблюдая за ним с улыбкой.

— Я приехал посмотреть, как ты умрёшь, — промолвил он и подтащил одно из кресел туда, где он мог сидеть и наблюдать за корчащимся на полу Гестом. После этого он не сказал ни слова. Он видел, как выворачивало Геста, бесконечно долго, пока в желудке уже не осталось ни желчи, ни жидкости… Он видел и слышал, как Гест умолял о помощи, пока не охрип и не обессилел так, что не мог выдавить из себя ни звука.

И только тогда он поднялся, как будто того и ждал, и вытянул из кармана жилета крошечную стеклянную колбочку с синеватой жидкостью на дне.

— Ещё не слишком поздно, — сказал калсидериец. Он поболтал жидкостью в колбочке. — Не слишком. Но почти. Я могу утянуть тебя с края пропасти, если буду уверен, что ты поумнел. Но пока такой уверенности у меня нет. Думай хорошенько, торговец Бигтауна. Что ты сможешь сделать сейчас, какими словами можешь убедить меня, чтобы я спас тебе жизнь?

Гест свернулся в клубок, чтобы огненные ножи, терзавшие его плоть, оказались сосредоточены в области его живота. Он весь испачкался в собственной рвоте, ковер был безнадёжно испорчен, он умирал и боль была адской. Он не мог придумать ничего и он был готов на всё, чтобы избавится от этой пытки.

Калсидериец толкнул его сапогом:

— Я ведь знаю тебя, торговец! У тебя такая буйная фантазия! Ты просто молодец! Я знаю людей, с которыми ты общаешься, знаю, как вы развлекаетесь! Я не понимаю, почему ты считаешь это забавным, но не в том дело, не так ли? Тебе нравится считать себя мастером, да? — он наклонился, схватил Геста за волосы, чтобы заставить посмотреть себе в лицо. — Думаю, для тебя это — вызов, правда? Думаю, ты от этого возбуждаешься, верно??? Другие должны унижаться, чтобы ты получил удовольствие. Но теперь удовольствие получаю я, не так ли?

Калсидериец присел, чтобы ещё ближе оказаться к лицу Геста. Улыбаясь, прошептал:

— Ты не хозяин положения… И никогда им не был. Ты только делал вид. А люди, с которыми ты играл, принимали эту игру, мой маленький дружок. Они, как и я, чувствовали, что на самом деле ты — не мастер. А мастер — я. Ты просто пес, как и они. И все, что вы умеет — это по-собачьи нюхать дерьмо и лазать сапоги.

Он ослабил хватку на волосах Геста и толкнул его назад, на загаженный ковёр. Затем встал в трёх шагах от него и предложил мягко:

— Почему бы тебе не показать, как ты это делаешь, торговец Гест?

Что произошло дальше, Гест мучительно старался не вспоминать. Несмотря на дикую боль в животе, не смотря на всю свою гордость, он хотел жить. Он пополз прямо по собственной рвоте туда, где стоял, улыбаясь, его мучитель. Гест лизал сапоги колсидерийца, не раз и не два, а так, как делают это собаки, пока тот не отошёл в сторону, сорвал шикарный торшер Геста, и вытерев абажуром из шикарной вышитой ткани мокрые сапоги, презрительно отбросил абажур в сторону.

— Можешь жить, — произнёс он наконец и бросил колбочку Гесту. Но, едва она ударилась о пол, пробка отскочила, и откатываясь все дальше, драгоценная жидкость пролилась на ковёр. Слабыми и трясущимися руками Гест схватился за пузырек, от волнения проливая ещё больше и, когда он поднёс снадобье ко рту, внутри остались лишь считанные капли. Он попытался высосать их, а колсидерианец, глядя на это, громко смеялся. Гест понял, что он обманут. Но он не хотел умирать, поэтому ползал по ковру и сосал влажные пятна на ворсе, а его мучитель смеялся ещё громче. В рот Геста забились грязь и пыль с ковра, вырванные ворсинки, он чувствовал песок и щепки на губах. Глаза наполнились слезами.

Они скользили вниз по щекам Гест, а колсидерианец говорил:

— Это вода. Всего лишь вода с красителем. Вот и всё противоядие. Ты не умираешь. Ты бы и не умер. Ты помучаешься ещё несколько часов, потом будешь чувствовать себя плохо ещё около суток. Но в течение этих суток ты найдёшь в себе силы, чтобы забронировать себе билет в Трехог на новом корабле. Это не живой корабль, этот сделан в Джамелии. Ты услышишь обо мне ещё раз — перед самым отъездом. Я пришлю сообщения, чтобы ты знал, что делать. А когда ямы встретимся снова лицом к лицу, ты будешь помнить, что ты не только глупец, но и мой пёс, а я — твой хозяин.

Он снова подошёл к гесту и поставил ногу на его живот. Давление усиливало боль и Гест тупо кивнул. Беспомощная злоба кипела в нем, но он кивнул своему мучителю.

В конце-концов он подчинился

Постыдные трофеи были спрятаны в изящные коробочки в багаже Реддинга. Гест не хотел идти на риск, а вдруг запах останется на его одежде? Реддинг не имел представления о содержании этих коробочек.

Калсидериец сдержал своё слово: в одну из тёмных ночей он появился в спальне Геста, как призрак. Заставив Геста встать на колени, он начал диктовать ему длинный список имён его связных в Трехоге и Кассарике. Когда Гест попытался записать информацию, калсидериец пригрозил выжечь эти имена на его чреслах, чтобы тот мог ознакомиться с ними без риска быть раскрытым. Гесту пришлось запоминать.

Когда он попытался задавать вопросы, чтобы узнать о том, что ему предстоит, калсидериец больно ударил его. Жестоко и безжалостно:

— Пёс не должен знать то, что на уме у его хозяина. Он должен сидеть. Ждать. Приносить хозяину остатки мёртвых тел. Это всё, что ему положено знать. Как только ему прикажут — он должен выполнить. Выполнить что прикажут и когда прикажут.

Отсутсвие информации сжирало геста изнутри. Кто были те люди, с которыми он должен связаться и что они потребуют от него взамен? Только одно имя было ему знакомо: Горад Бегасти. Калсидериец, заключившмй сделку с Седриком. Гест цеплялся за это знание и с каждой минутой его гнев на Седрика разговарлся все ярче. Калсидерианец приведёт его к Седрику.

Он так на это рассчитывал. Он желал унизить Седрика ещё сильнее, чем унижался сам, когда угрожали ему, Гесту. Всякий раз, когда эта мысль всплывала в его памяти, сердце начинало трепыхаться в груди, и мышцы живота связывались в болезненный узел. И был только один способ избавиться от ужаса и унижения, которые принёс ему калсидерианец.

А он передаст их сполна Седрику.

Гест не испытывал сомнений, что, найдя Седрика, он найдёт и Элис. И там уж, с частями дракона или без, он хотел отвезти их обоих назад в Бигтаун, восстановить Элис в правах верной и законной жены, а затем оформить от имени своей семьи претензию на большой процент от найденного её города Элдерлингов. Это была единственная часть его миссии, которая приводила его в благодушное состояние.

Возвращение Элис домой было единственным поводом, о котором знал Реддинг; он даже и не догадывался, что Гест, снова сделав Седрика своей игрушкой, заменит им Реддинга. несколько дней по пути в верховья реки, Гест перекатывал в мозгу мысль оставить Реддинга в Трехоге или даже в Кассарике. Это дало бы ему огромное удовлетворение: оставить маленького и жадного человечка без гроша в кармане, превратив это по возвращении в Бингтаун в интереснейшую байку для людей своего круга. В отличие от Седрика, Реддинг не нашёл общего языка с друзьями Геста, и радость от того, что Гест избавился от него таким образом, принесло бы им радость. Как и Гесту. За исключением некоторых мелочей.

Когда Гест обдумывал эту идею, он пристально наблюдал за Реддингом, вытирающим губы салфеткой, ему на ум пришли некоторые мысли: Седрик был красив, но Реддинг был гораздо более изобретателен.

Маленький человечек почувствовал взгляд Геста, улыбка коснулась его губ, которые он застенчиво облизал.

— Недавно, — застенчиво произнём он, — Я узнал кое-что, что могло бы тебя заинтересовать. На палубе.

Наклонившись вперёд и опершить на стол, Гест заинтригованно спросил:

— На палубе? Реддинг, ты нашёл нам новых товарищей по играм?

Реддинг только фыркнул:

— Дорогой, сдерживай себя! Я говорю о сплетне, а не о новой игре не кровати. Когда я вышел на палубу подышать свежим воздухом, там уже стояли два парня, которые разговаривали и курили. Я раньше их не видел, поэтому прошёл чуть дальше и остановился, чтобы послушать, о чем они говорят. да, я подслушивал. Один из них рассказывал и своём кузене из Калсиды. Он говорил, что этот кузен видел двух драконов в небе. Большого черного и большого синего драконов. И я подумал, что, скорее всего, это Тинталья и её приятель.

Реддинг замолк и пошевелил бровями, ожидая, что Гест похвалит его за ум и сообразительность.

Но Гесту было не до тонкостей:

— В Калсиде?

— Ну я могу это предположить. — ответил весело Реддинг. — И тут я подумал про себя: Если Тинталья вернутся в Трехог и спросит: куда делись вылупившиеся драконы, это будет забавно. Это может привести к очень интересным событиям для дождливого Вилдерса, не так ли?

— Возможно.

Чем же все это обернётся? Дракон в ярости обрушит все деревья в городе? Может быть и такое. Мысли Геста вдруг переметнулись к другой теме. Он вспомнил, как после яростной атаки дракона видел борозды на камне от брызг драконьего яда, видел, во что превратились от него и тела мужчин: в лужицу внутри брони без намека на кости. Это было в тот момент, когда Тинталью разозлил калсидерийский флот. Но если она обрушит свой гнев на Трехог, то ничего из материалов, из которых он построен, не сможет быть достаточным убежищем.

— Реддинг, а как давно это было? В каком направлении летела Тинталья?

Возможно, герцог Калсиды найдёт способ получить драконью плоть ближе к своему дому?

— Ну ты спросил! — Реддинг покачал головй в притворном ужасе. — Ты думаешь, что можно извлечт ещё больше информации из двух подслушанных предложений? Я, конечно, хотел вытянуть из них больше информации, поэтому поприветствовал их и сказал: — Я не мог не услышать, что ваш кузен видел Дракона… — Но, предже чем я смог закончить предложение, они развернулись и ушли в свои каюты. Это было так грубо! Я думаю, они чего-то боятся. Да ты сам подумай, как долго шли эти новости, чтобы достигнуть ушей этого парня? Это гораздо медленней, чем летает дракон. Так что я думаю, если бы она летела сюда, то давно была бы уже здесь.

— Я слышал столько слухов, что она мертва! Потому что все так давно не видели драконов, что начали думать, что она отказалась от вылупившегося молодняка.

— Но тогда слухи о ей сметри были вымыслом, не так ли? — говоря это, Реддинг наколол на вилку ещё одну маленькую сосиску, — По крайней мере, если кузен этого парня сказал правду. Дорогой мой Гест, это же только кусочек сплетни. Не думай об этом, когда есть другие, более неотложные дела. — С этими словами Реддинг улыбнулся ему и с намеком кончиком языка лизнул сосиску.

* * *

— Сколько ещё до Кельсингры?

Строго прозвучал вопрос Рейна. В первый раз, когда он спросил об этом, Лефтрин сразу ответил ему, но сейчас, по прошествии стольких дней, Лефтрин устал говорить одно и тоже. Он сделал над собой усилие, чтобы голос звучал ровно и вновь повторил свой привычный ответ:

— Я не могу дать точный ответ, я уже говорил тебе. Мы идём против течения. Это очень тяжело, особенно с этими всеми дождями. Дождь поднимает уровень реки, гонит в неё мусор, и затрудняет наш проход ближе к берегам, где течение слабее.

— но Смоляной… — Упирался Рейн.

Лефтрин оборвал его:

— Является живым кораблём. Со своими особыми способностями. Но это не значит, что плавание вверх по реке зимой будет лёгким, и мы будем плыть день и ночь. Когда вода поднялась, ему труднее двигаться против течения. Потому я и не могу точно сказать тебе, когда мы туда попадём.

— А лодки, которые за нами следуют?

Лефтрин слегка пожал плечами:

— Я ничего не могу сделать, дружище. Река мне не принадлежит. И речники могут плыть куда, куда хотят.

— А если они за нами попадут в Кельсингру?

— Тогда они туда попадут. Что ты хочешь от меня, Рейн? Чтобы мы напали на них?

— Нет, что ты? Но мы можем плыть по ночам, а они — нет. Разве мы не можем оторваться от них так?

— Смоляной силён, но даже ему нужно отдыхать, — Лефтрину пришлось сказать правду даже больше, чем ему самому хотелось бы. — Кто-то хорошо платит им. Они были выше по течению и ждали нас. Я так думаю, что когда мы ещё возвращались, кто-то послал почтовую птицу. Те небольшие лодки ждали нас где-то, и, даже если для них и существует опасность в ночном плавании, они все равно будут нас преследовать, ибо тут явно замешаны большие деньги. Нашей надеждой может быть лишь то, что когда мы достигнем Кельсингры, они совершенно выбьются из сил. Но даже если мы и оторвемся от них, все равно опытные охотники смогут нас выследить.

Каждый раз, когда мы встаем на ночную стоянку, мы оставляем следы. А когда мы путешествовали с драконами, оставили следов ещё больше. Многие из них скрыло то наводнение, но не все. И если наши преследователи так отчаянно нас догоняют, чтобы получить и драконов и твоего ребенка, но они не отступят. Если ты думаешь, что мы можем поиграть с ними в игры, что у нас есть на это время — скажи мне об этом.

— нет! — быстро ответил Рейн, подтвердив подозрения Лефтрина, — У нас нет времени на задержки. После того, что рассказала мне Малта, то я очень боюсь их намерений. Они были готовы убить её и нашего сына, расчленить и под видом частей дракона, продать их плоть. И если они хотели пойти на это от отчаяния, кто знаешь — что ещё они могут придумать?

Он оглянулся на на следующие за их кораблем маленькие судна:

— Да, у нас нет ни времени, ни желания нападать на них. Но это может быть их целью.

— Отлично! — Лефтрин подошёл к перилами посмотрел в ту сторону, откуда они плыли. Сварг стоял у руля, слушая разговоры своего капитана и при этом аккуратно проводя корабль сквозь мелкий мусор. Обойдя его, Лефтрин увидел три небольших суденышка, следующих за ними, соблюдая дистанцию между Смоляным и друг другом. Люди в них старательно гребли веслами. Капитан даже почувствовал себя даже несколько виноватым перед ними: их суденышки были чуть больше обычных открытых лодок, и не имели никаких признаков комфорта и безопасности для их экипажей. Они могли двигаться быстрей тяжелого корабля, и даже если бы Смоляной шел всю ночь, не сделав остановки, их шпионы легко смогли бы его выследить ещё до полудня следующего дня.

— Они плывут, как опытные речники. А вдруг они не имеют ничего общего с Калсидой и убийствами драконов для плоти и крови? Может быть, им просто заплатили другие торговцы, которые надеются отхватить кусок прежде чем совет оснастит и отправит свою экспедицию?

Рейн повернулся к нему. Мгновение он выглядел удивленным и побледневшим.

— Да. Конечно, это более вероятно, что они = охотники за сокровищами, а не за моей женой и сыном. Совет чует прибыль и снарядит свой корабль, как только сможет. И возможно, что наши преследователи наняты торговцами. Слух о том, что Кельсингра найдена, прокатился по городу, как огонь.

— Найдена, — с усмешкой промолвил Лефтрин. — Они надеются, что им придётся вырывать город из грязи. Они думают, что там нужны раскопки. Подождём, пока они не увидят его. Они не смогут этого понять. Они не смогут подобраться к нему, даже если они будут рисковать своими жизнями ради этого. И пусть они сделают за нами всю дорогу, то они будут разочарованы, когда мы доберемся до места. Если они достаточно смелы, чтобы пересечь реку, то они получат много, чтобы усладить свои глаза, но ничего, чтобы наполнить животы. Так что пусть выматываются, следуя за нами. Либо им придётся сдаться и повернуть назад, либо пройти весь путь и обратиться к нам за помощью.

В то время, пока он произносил эти слова, начал падать мелкий дождь. Лефтрин снова повернулся к Рейну с усмешкой:

— Я не вижу необходимости связываться с ними сейчас. Особенно, когда Дождевые Чащобы могу сами решить этот вопрос за меня.

Рейн проследил взглядом за следующими за ними лодками, но не улыбнулся. Вместо этого он воскликнул:

— Что это? Я не видел такого судна раньше!

Лефтрин заглянул в сгущающийся дождь. Падающие капли сделали поверхность реки рябой и приглушали все звуки. Дождь стал завесой между ними и судном, которое только что обогнуло изгиб реки и попало в из видимость. Капитан смотрел на него с недоверием. Это был большой корабль, узкий и с низкой крышей. Копрус корабля был черным, а рубка была ярко-синей и отделана золотом. Синхронно поднимались и опускались ряды вёсел. Карабль обладал меньшей осадкой и это делало его быстроходнее лодок меньшего размера. Пока Лефтрин наблюдал за ним, корабль обошёл последнюю лодку и стал обгонять вторую.

— Не может быть! — воскликнул капитан.

— Что это? — перегнулся через борт Рейн, чтобы посмотреть назад.

— Это проклятый непроницаемый корабль! — ответил Свард на его вопрос. — Он был привязан к причалу, когда мы добрались до Кассарика.

— Эти слухи ходили несколько месяцев, — мрачно согласился Рейн. — Ни одной из семей, владеющих живыми кораблями, это не понравилось. Джамелианцы создали новое покрытие для лодок, и они утверджали, что теперь корабли смогут выдержать кислоту Вильдривера. Они предложили отправить несколько таких лодок вверх по реке для доказательства из неуязвимости и скорости. В Совете Торговцев говорили, что можно было бы найти инвесторов, но ходили тёмные слухи, что Джамелия не продала ни одного корабля, потому что цена неимоверно высока. Я слышал, что один из таких кораблей должен был посетить Трехог, но не придал этому значения. К сожалению, — он глянул на Сварга и обратился к нему с вопросом:

— Он был в Кассарике в то время, когда там были мы?

Тилламон пожала плечами:

— Когда мы прибыли, он уже стоял там. Потом он отправился в Трехог, и я думала, что он пойдёт обратно в Бингтаун. Но, похоже, кто-то с помощью птичьей почты, нанял его следовать за нами.

Тем временем Лефтрин с тревогой смотрел на судно: у него были удобные очертания для речной баржи, и экипаж казался сильным и дисциплинированным.

— А может быть, здесь не один такой корабль?

Почти наверняка. Есть некоторые, даже среди торговцев, считающие, что живые корабли монополизировали речную торговлю. Советы Бингтауна и Дождевых Чащоб дали добро на покупку этих лодок, чтобы изменить это. Владельцы этих судов очень заинтересованы, чтобы любым способом окупить свои вложения. Если они были в Трехоге, когда мы оттуда уплыли…

— Там было много людей, готовых нанять эти корабли для преследования нас.

— Это стоило бы огромных денег, — кисли сказал Рейн

Глядя поверх кормы, Лефтрин думал о том, что появление таких судов будет значить не только для Кельсингры, но и для всех речных торговцев. Наверняка, они уже все просчитали: речной транспорт будет более доступным, хотя и более дорогим, и вкладывать деньги в это предприятие даст им возможность обеспечить себя до конца жизни.

Пока эти мысли бродили в голове капитана, синий корабль уменьшал расстояние между ними. — Они легко будут идти рядом с нами, корма к корме. Единственный шанс оторваться от них — это идти ночами- Покачав головой, Лефтрин взглянул на Тилламон и Сварга, решительно кивнувшего головой.

— Вы надеетесь, что мы можем оторваться от них? — встревоженно спросил Рейн.

— Думаю, попробовать можно. Увеличить между нами расстояние. Во всяком случае, мы может попытаться вернуться в Кельсингру раньше них, а не одновременно, — мрачно сказал Лефтрин.

Рейн кивнул. Ливень вдруг превратился в настоящий потоп, и, ударяясь о поверхность реки, шипел, как раскалённая сковорода. Своей сплошной стеной он скрыл преследователей. И тут Рейн тихо сказал:

— Вы же знаете, что они придут, капитан! Всё равно придут и получат то, зачем явились… А возможно, даже больше… И вы это знаете!

— Да, они придут, я знаю, — Согласился капитан, повернувшись так, чтобы Рейн увидел на его лице волчий оскал, — Они думают, что встретят там несколько слегка подросших детей и калек-драконов. Но их ожидания не оправдаются!.

* * *

Герцог Калсиды с раздражением смотрел на пять неподвижных тел, лежащих на полу камеры. Утро выдалось утомительным: каждый их этих людей горел желанием рассказать свою историю с подробностями, чтобы изменить приговор решения суда. Каждый хотел продлить свою жизнь хоть на несколько часов. Но они были глупцами, эти пятеро: они знали, что смерть неизбежна. И их возвращение было данью глупой надежды, что именно так можно будет спасти их семьи.

Но… Этого не случится. Что хорошего в том, чтобы оставлять в живых потомство слабых мужчин, отдавая им земли и владения слабых отцов? В будущем слабое семя будет ещё более вырождаться, разочаровывая его все сильнее. Лучше вырвать его с корнем уже сейчас, чтобы среди дворян и солдат не распранился этот вирус, подрывая авторитет предков Калсиды. Поймав взгляд канцлера, герцог снова взглянул на окровавленные и расчлененные тела:

— Убери все это. И позаботься об их семьях, — сухо отдал приказ

Канцлер, низко поклонившись, повернулся и отдал приказ. В противоположной части зала шесть командиров передали этот приказ своим отрядам. Одновременно шестьдесят копий глухо ударили о пол в знак повиновения, тяжелые деревянные двери распахнулись и отряд вышел. После их ухода появился другой отряд — двигаясь полусогнувшись, волоча за собой мешки, одетые в рубища, эти люди рассыпались по залу вокруг исковерканных тел. Ни них никто не смотрел, так отвратительные они были, рождённые в грязи и подбиравшие падаль, вечная насмешка над настоящими мужчинами. Но в Калсидийском обществе у них было своё место.

Они уносили тела, отчищая кровь с пола. Все ценные вещи, оставшиеся на трупах, были их добычей, как одежда и человеческое мясо и кости. Ценностей было очень мало: погибшие знали, что идут на смерть, поэтому избавились от всех ценностей — колец и браслетов, заплатив этим за последний визит к шлюхам и последнюю трапезу.

Запах свежепролитой крови был сильным, неприятным, вызывая холодный пот по спине. Герцог кинул взгляд на канцлера:

— Я хочу в сад, Охлажденное вино должно ждать там в моём шатре.

Бывали дни, когда боль и отдышка так мучили его, что он приказывал двигаться быстрее. Затем он раздражался, и, прибыв в сад, ругал канцлера и отправлял рабов-носильщиков к палачу. Да, бывали и такие времена, когда боль заставляла его быть таким мелочным.

Но не сейчас.

Его осторожно поддерживали, когда он, стиснув зубы от боли, перемещался с трона на паланкин: так мало осталось его плоти, чтобы смягчить кости. Зубы скрежетали, когда он опёрся ногами о пол. Тело затекло от длительной неподвижности, боль шла от трущихся друг о друга костей. На троне он сидел сгорбившись и чуть наклоняясь. Когда занавеси паланкина запахнулись, он был рад, но уже не нужно сдерживать гримасы боли и попытался не тревожить свои пролежни.

Которые прогрессировали. ОН не был дураком, он видел насупленные брови мужчин и их взгляды, которые они бросали друг на друга прежде, чем выполнить его приказ. Калсида ускользала из его рук. Когда-то он был могучим воином, его тело было сильным, его движения были ловкими… Когда-то он был Крадущимся Тигром, готовым мгновенно спрыгнуть с трона и порвать в клочья любого, что осмеливался сомневаться в его власти. Но это было так давно. Он не мог долго терпеть физические нагрузки.

Но герцог никогда не был глупцом, он никогда не был один. Он знал, что никакая физическая сила не удержит для него власть, будь он дураком, он не выжил бы столько лет среди подковерных игр политики Калсиды. Ещё будучи молод, он безжалостно захватил власть и сохранил её. Отсутствие наследников это ясно доказывало: он никогда не питал иллюзий по поводу окружающих его людей. Нетерпеливые наследники свергли бы его. А другие были бы так же жадны, как был он, когда выделял им подачку от своей добычи. Вряд ли кто-то стал бы ждать его естественной смерти.

Его трон постоянно раскачивался под ним, когда он даже просто ходил по коридорам своего дворца. Он знал точно, кто его врачи и его друзья; а некоторые были в обоих списках. Его дорогой, верный канцлер был в одном, а злобная лисица-дочь — в другом списках.

Трижды выдавал он замуж Чассим, стремясь избавиться от неё. Первый муж оставил её вдовой в четырнадцать лет. Всего лишь спустя три недели после роскошной свадьбы он подскользнулся, выходя из ванной, и свернул себе шею. Ну — или все так подумали тогда, так как не было никого, кто был бы свидетелем этого. И его молодой вдове, с пожелтевшим лицом и запавшими глазами, соответствующими этой трагедии, пришлось вернуться в дом отца по настоянию родственников мужа.

Её второй муж был гораздо моложе первого, но почти на тридцать лет старше своей невесты. Он жил после свадьбы полгода, мучаясь болезнью желудка, которая приносила его изнурительные судороги и кровавый понос. Девушка снова была возвращена во дворец к отцу, который видел, как странно плетется её судьба.

Её последний муж умер три года назад. Достойный старик ударил её в присутствии челяди за недостойное жены поведение. Он умер в этот же день, будучи со своими воинами на празднике вне своего дома. И снова Чассим была возвращена отцу. На этот раз он прямо спросил её:

— Дочь, ты скорбишь по своему мужу?

На что она ответила ему:

— Я скорблю, что он так быстро и неожиданно встретил свою смерть!

Герцог поселил её среди своих жен, и она сама решила никогда не выходить из комнат гарема, уединённых прекрасных садов и бассейнов. О том, как она жила, герцог узнавал от своих наложниц. Она усердно ухаживала за садовыми растениями, мало читала, и в основном свитки по истории и медицине, писала стихи, и каждый день упражнялась в стрельбе из лука. Она не хотела больше выходить замуж.

И её желание исполнилось, но не по прихоти отца-герцога, а из-за того, что ни один благородный мужчина не выказал желание взять её в жены. Как старшая из его дочерей, она была достойна очень богатого калыма, несмотря на её вдовство и далеко не юный возраст. Но герцог сомневался в том, что именно калым был причиной того, что она так и продолжала жить в его доме: любая женщина, трижды овдовевшая, могла быть обвинена в колдовстве, даже если никто так и не посмел сказать этого вслух.

Герцог придерживался собственного мнения на её счет. Он не стремился подойти к ней, когда посещал свой гарем, да и она не проявляла такого желания. Он не ел ничего из того, что могло пройти через её руки. Он не видел смысла рисковать. Но теперь, когда его трон шатался под ним и у него просто не было наследника, он заставил себя рассмотреть её кандидатуру.

По старинным законам Калсиды, любимая дочь могла стать его наследницей, если отец выказал бы на это своё желание. Он не высказал. Но те же старинные законы гласили, что если нет наследника-мужчины, то старшая дочь и её муж могли править Калсидой до совершеннолетия своего сына-первенца. Незамужняя дочь могла править до тех пор, пока не нашла бы достойного мужа. Он не думал, что Чассим ждала бы долго, если бы была наследницей. В любом случае, её право на трон зависело от его смерти, чего он был полон решимости избежать.

Он не считал, что его продолжительная болезнь была делом рук Чассим. Он был всегда слишком осторожен. Конечно, самым лучшим было бы приказать убить её, но герцогство без наследника вообще более склонно к смутам, нежели герцогство с плохим наследником. Возможно, многие его вельможи надеялись на то, что он проживет ещё чуть-чуть, лишь бы не находиться под властью Чассим.

Кроме того, убить ведьму, принадлежащую к его роду, было бы худшим из возможных ситуаций.

Пока паланкин мерно раскачивался в такт ходьбы носильщиков, он сидел, прикрыв глаза. Но сейчас, уловив изменение ритма ходьбы, открыл их. Шторы оставались закрытыми, но он слышал мягкое шарканье потёртых сапог носильщиков, игру воды во многочисленных фонтанах садов, щебетание певчих птиц в клетках. Но волновало его не то, что он слышал, а то, чего он не мог услышать. Звук собственного сердца заполнил его барабанные перепонки. Костлявыми пальцами герцог начал ощупывать одну из подушек в паланкине, скрывавшей в своей наволочке кинжал. Вытащив оружие, герцог сжал его в руке, и, ощутив его тяжесть, задал себе вопрос: хватит ли у него сил пустить его в ход? Ему не хотелось умирать, с неокропленным чужой кровью кинжалом с руке.

— Всемилостивейший герцог…

Голос Эллика, канцлера. Конечно… Будущего предателя. Самого близкого и доверенного советника. Человека, у которого было самое удобное место, чтобы убить и взять в свои руки бразды правления. Герцог был удивлен тем, что канцлер не сделал этого раньше, когда болезнь только началась. Герцог не стал отвечать, пусть считает, что господь наслал на него сон. Пусть подойдёт поближе, чтоб открыть шторку паланкина и встретиться с его клинком.

И, словно возможно было увидеть намерения Герцога сквозь занавеси, канцлер снова промолвил:

— Мой господин, я не предатель. У меня есть только эта краткая возможность поговорить с Вами наедине. Я хочу открыть штору. Пожалуйста, не убивайте меня

— Льстец! — проговорил Герцог спокойным голосом, но продолжал сжимать кинжал обеими руками у груди, готовый к предательству и к тому, что сделает все от него зависящее, чтобы вонзить кинжал в чужое сердце.

Канцлер стоял на коленях, с пустыми руками, осторожно приоткрывая занавесь паланкина. Герцог внимательно наблюдал, как тот опускался на колени, склоняя обнаженную шею, на небольшом расстоянии от занавеси. При желании можно было бы так легко вонзить кинжал в это уязвимое место. Но пока не стоит.

— Наедине? Почему? — потребовал он ответа. — Ты всегда был допущен до моих ушей. Почему именно здесь и сейчас? — Герцог подозрительно впервые задумался о безопасности своего дворца.

— Вы правы, Вы всегда милостиво предоставляли мне возможность достигать словами Ваших ушей. Но… что слышите Вы, слышат и другие. Я хочу предупредить Вас о предательстве… предупредить так, чтобы только Вы знали об этом.

— Предательство? — слово сухо прокатилось по рту. Стук сердца вдруг стал очень болезненным. Слишком много угроз в последнее время, а храбрость сама по себе не поддержит слабеющее тело. Он глянул на мужчину, стоящего перед ним на коленях:

— Встань, Эллик. Мне нужна вода… дай.

Канцлер поднял глаза, затем выпрямил шею и поднял голову:

— Конечно.

Уже не соблюдая церемоний он встал и прошёлся по помещению. Он был хозяином этой комнаты, увешанной оружием и гобеленами, напоминающими о великих сражениях. Большой рабочий стол стоял в центре этой комнаты, на нём видна была чернильница с тушью, и в беспорядке были разбросаны ручки. Герцог не был в кабинете канцлера уже много лет, но за прошедшие годы тут мало что изменилось. За столом был виден большой шкаф, из которого канцлер достал бокалы и бутыль.

— Вот это будет лучше, чем вода, — сообщил он, ловко вытаскивая пробку и наполняя бокалы. Когда он приближался к Герцогу, он уже шел более твердой походкой, и, ставя полные бокалы на стол, уже не придерживался этикета.

Герцог взял бокал иссохшей рукой и сделал медленный глоток. Мгновенно теплая волна пробежала по его телу, и он тут же допил вино, чтобы не прерывать этого приятного ощущения. Уже не спрашивая, Эллик вновь наполнил бокал в руке Герцога, не спрашивая разрешения. Затем он опустился на пол, скрестив ноги, опираясь о ножку стола у кресла, на котором устроился Герцог, проделав это легко и без усилия, как будто был молодым юношей, устраивающимся на привал у костра.

— Здравствуй! — сказал он, как будто они были просто друзьями, которые только что встретились. Так оно и было. Эллик пристально наблюдал за лицом Герцога, пока произносил приветствие.

— Ты знаешь, что это необходимо. Поклоны, формальность, приказы. Это не потому, что я хочу унизить тебя, Эллик. Это для поддержки дисциплины и соблюдения дистанции.

— Это заставляет всех думать о тебе, как о герцоге, — ответил Эллик.

— Верно.

— Потому что, если бы они увидели в тебе сейчас просто человека, похожего на них самих, то… Это был бы не тот человек, за которым они безоглядно бы последовали

Герцог ответил не сразу:

— Да, — признался он. — Резко сказано, но верно.

— И это — действует, — продолжил Эллик, — На большинство. Особенно — на молодёжь, которую нужно приучать к порядку. Но — не для твоих старых товарищей, которые сражались рядом, когда ты добивался власти.

— Но ведь лишь немногие покинули меня, — заметил Герцог.

— да, это верно, и некоторые остались и сейчас.

Герцог снова кивнул.

И те, кто остались, всегда будут верны тому человеку, которым ты был, как будут верны и герцогу Калсиды. Потому я хочу предупредить тебя о предательстве, хотя это может стоить мне жизни.

Я выслушаю тебя, Эллик, как мужчина мужчину, как воин воина, уверенный что ты верно мне служишь. Будь краток: что за предательство?

Эллик резко поставил бокал на стол, задумался на некоторое время, и ответил: