Община Святого Георгия. 1 серия Соломатина Татьяна

Глава XXVIII

Выставленного Верой Сашку Белозерского ноги сами принесли в клинику. Обдумывая по дороге всё произошедшее… Не обдумывая, а кружась в вихре взаимоисключающих чувств, он страшно на неё разобиделся. На задний двор молодой человек вошёл уже до крайности униженным и до глубины души оскорблённым. Увидав на крыльце Ивана Ильича с шилом и ремнём, Белозерский осознал, что совершенно не имел цели, перебирая ногами. И, вероятно, нет никаких любовей, есть ремесло, и необходимо сосредоточиться на нём и отточить до искусства.

– Чего смурной, барин? – поинтересовался госпитальный извозчик, когда Александр Николаевич присел рядом и, глубоко вздохнув, прислонился к Ивану Ильичу, как, бывало, маленьким – да и до сих пор ещё – приникал к Василию Андреевичу. – Дежурите?

Саша пожал плечами.

– Значить, ноги сами в стойло привели.

– Ты когда-нибудь любил, Иван Ильич?

Извозчик ни на секунду не отвлёкся от починки ремня.

– А то как же! Не один раз.

– А горячо-горячо любил?

– И такое было. Но так давно, Александр Николаевич, что и не припомню…

Сокровенным имеет смысл делиться с равными. Одно дело открыться Вере Игнатьевне, видевшей и знавшей смерть, много перенёсшей и принявшей немало непростых решений, исполнившей их… Другое… Совсем другое.

– Так, чтобы дышать невозможно, Иван Ильич! – Белозерский подскочил и начал говорить быстро и горячо. – Что рвётся всё внутри! И получив… ну… то… о чём не принято… Даже получив, вместо облегчения и блаженства – ещё мятежней!

Саша смешался, покраснел. Иван Ильич усмехнулся вполне добродушно.

– А! О чём не принято. Ну то такое. В море тоже вроде за рыбой идут. Да только рыба – для живота. А для души – ветер. Ты, доктор, – насмешливо глянул извозчик, – дышишь и не порван. Значить, снова в море пойдёшь! А и порвёшься – подлатают, и снова фьють!

Иван Ильич изобразил надувающийся парус. Белозерский, опять пригорюнившись, сел рядом с Иваном Ильичом и подпёр щёки кулаками – ни дать ни взять расстроенный гимназист.

– И всё-таки море, барин, оно наперёд для промысла. И токмо опосля – для ветра. А уж как пообветришься, заматереешь – и различить трудно. Но то когда совсем морской волк. Такой волк никогда не забудет ни о парусах, ни о команде! Я вот не знаю, что там у тебя снова-здорово за горе такое, но раз уж ноги тебя сюда притащили, то иди в своё море. Там все носятся с мужиком, что моими мехами пользовали. И ты иди, работай боле – тебя и помнить будут доле.

Белозерский подскочил, поцеловал Ивана Ильича в лоб и решительно вошёл в клинику.

– Любви, огня да кашля от людей не утаишь! – пробормотал извозчик, фыркнув. – Разве за непосильщину не берись! И лошадка в хомуте везёт по могуте. Тебе, барин, их светлость – гужи пополам!

Дмитрий Петрович завершил осмотр Амирова, вкушавшего благость морфия. Анна Львовна принялась за перевязку.

– Он будет жить после всех мучений, которым его подвергла Вера Игнатьевна?

Концевич уставился на сестру милосердия в крайней степени недоумения.

– Будет жить, и преизрядно. Опухоль доброкачественная. Хотя и колоссальных размеров. Именно масштабом она и была убийственна. И с каких это пор персонал позволяет себе называть действия руководителя… Ах, я догадался, дорогая моя! Вы мучительно ревнуете Веру Игнатьевну к предмету ваших девических мечтаний, – Дмитрий Петрович едко расхохотался. Обида за то, что Ася предпочла не заметить его знаки внимания, была ещё свежа. Впрочем, у господина Концевича обиды не имели степеней свежести и сроков давности. Он детально и тщательно документировал их в своём сознании, отменно функционировавшем, в отличие от его души. – Благодаря врачебной тактике непревзойдённого клинициста и гениального хирурга княгини Данзайр работяга скоро вернётся к своему ремеслу. Княгиня – профессионал. То, что она женщина, делает её профессионалом вдвойне. А вот Сашку Белозерского, милая, вам не видать никогда. С княгиней или без неё. То, что он без ума от Веры Игнатьевны, даже наша госпитальная конюшня знает. Что вы на меня уставились? Если вам слёзы работать мешают, я и сам пациента перевяжу.

Концевич забрал у Аси корнцанг и поддел край промокшей повязки. В палату зашёл Александр Николаевич и, подойдя к Амирову, осмотрел рану. Лишь потом заметил, что Ася беззвучно плачет.

– Анна Львовна, что случилось?

Всхлипнув, Ася выбежала из палаты.

– Никакого толку от такой сестры милосердия! – деловито произнёс Дмитрий Петрович, виртуозно завершив перевязку. – Никак ничему не научится, бестолочь!

– У неё доброе сердце, – вступился за сестру Белозерский.

– И толку? К тому же не доброе, а сентиментальное. Чувствами не владеет, никакого самоконтроля, сплошные истерики. Взялось же эдакое из приюта! Уж, казалось, их там закаляют.

– Мить, ты чего злобствуешь, а? Пойду успокою!

Белозерский нашёл её в сестринской.

– Анна Львовна, я задолжал вам бифштекс! Увлекшись ветром, забыл о парусе! Позвольте пригласить вас, если вы сегодня не заняты по окончании смены.

– Конечно! – воскликнула Ася слишком радостно и чрезмерно поспешно, не поняв, при чём тут ветер и парус. Для прогулок подобного рода было уже прохладно, правда, за ним она была готова хоть в Сибирь пешком.

– После я провожу вас домой, не извольте беспокоиться.

Ася на мгновение смутилась. Но в конце концов, он не обязан знать. А то, что это знают, кажется, все – и точно знает Владимир Сергеевич, довольно часто приносящий ей чаю или конфет, – так и что?

– Я живу при клинике, Александр Николаевич.

Пришла очередь Белозерского смущаться. Он горячо и долго приносил извинения, именовал себя невнимательным болваном и всё такое. Асе это было приятно. Ей всё было приятно, лишь бы он с ней говорил. Или просто был с ней.

Через полчаса – время было довольно позднее, но не для столицы Российской империи, которая никогда не спит, – Александр Николаевич ожидал её у парадного входа. В ночи бодрствует ресторанно-кафейный Невский проспект, и, разумеется, Сашке Белозерскому будут рады в «Палкине».

Ася вышла – и внезапно юная особа, пусть скромно одетая и как-то нелепо умудрившаяся украсить себя безвкусной брошкой, показалась ему невероятно красивой. Она таковой сейчас и была, ничто так не красит девушку, как соответствующий гормональный фон. Да и он сам ещё не совсем отошёл от боёв с Верой, так что фон на фон, и не важна их причина, и только разум может ограничить тело от последствий скрещения мужского и женского электричеств, но Белозерский сейчас ни о чём не думал. Как ему казалось. На самом же деле он был зол на Веру, он её ненавидел и желал сделать княгине больно. Ещё и поэтому Ася приобрела какой-то ореол. И он совершенно не отдавал себе отчёт в том, что сие гало – эдакая пыль алмазная вокруг Анны Львовны – являлось свечением вторичным. А первичным источником мощного излучения являлось его собственное эго и бурлящая кровь, никак не желающая отхлынуть.

– Вы прекрасны, Ася! – он бросился к ней и принялся целовать руки. – Простите меня ещё раз, я остолоп!

– Перестаньте, Александр Николаевич! Вы не обязаны знать, где и как я живу. Алексей Фёдорович сам предложил мне жить при клинике. Это удобно. Я экономлю на квартире. И получаю два жалованья сестры милосердия, потому что фактически круглосуточно нахожусь в госпитале. Профессор мне помогает, я очень ему благодарна. Мне было непросто…

– Анна Львовна, если вам нужны деньги, вы только извольте мне приказать, и я…

– Да вы что! – перебила Ася, изрядно напуганная горячностью Александра Николаевича. – Мне всего хватает! Непросто – это лишь фигура речи. И стол у нас в клинике отменный!

– Я не в том смысле, что… я… – он сам растерялся. – Позвольте предложить вам руку!

Они пошли по аллее, и оба чувствовали себя не в своей тарелке. Они оба были неопытны в элементарном. В том, что дети и подростки проходят в соответствующем возрасте первых влюблённостей при общении со сверстниками на летних дачах, на садовых скамейках, на мостках. Не было прекрасной школы детского кокетства и юношеского флирта. Сашина мать умерла родами, он был слишком богат и воспитан мужчинами – и потому не знал женщин, физиология не в счёт. Ася была круглой сиротой, воспитанной в приюте для девочек исключительно женщинами – и потому не знала мужчин, знание сестрой милосердия их структурно-анатомических особенностей не в счёт. В каком-то смысле они были куда более покалеченными, нежели Георгий Буланов. С той разницей, что у него ноги не отрастут никогда. Молодые люди имели все шансы развить в себе чувственность. Равно как и все шансы пойти другим путём и остаться эмоциональными инвалидами.

Разговор не вязался. Александра Николаевича носило от эмпирея до пояса Джудекка, и он сам себя-то поймать не мог, какое уж на Асю тратиться! Анна Львовна же более всего переживала о том, что наряд её плох, вопиюще небогат, а её попытки как-то улучшить его до соответствия моменту привели к полному фиаско. И сейчас уже никак не избавиться от безвкусной дешёвой броши. То есть снять её – несколько мгновений, но учитывая, что это мгновения стыда и неловкости, они растянутся в вечность.

– Вы какой ресторан предпочитаете? – спросил Белозерский.

Ася от ужаса забыла все слова, абсолютно все, куда уж там подходящие к случаю. Сколько раз проигрывая в воображении подобную сцену, где милый Саша именно так и спрашивал, она, искренне смеясь, отвечала просто и без малейшего смущения: «Я ни разу в жизни в ресторанах не была. Так что на ваш вкус, Александр Николаевич!» А сейчас у неё взмокли ладони, лишив возможности быть искренней и непосредственной.

Ася застыла на месте. Дама остановилась, по инерции замер и Александр Николаевич, представляющий себе, как он холодно проходит мимо Веры Игнатьевны с разодетой в пух и прах Асей. Он самолично закажет ей у Поля Пуаре полный гардероб. А вещи такого класса из любой женщины сделают… Нет, не сделает тряпьё от кутюр из Аси женщину класса Веры. Княгиня и в мужском костюме, и в операционном халате – княгиня. Чёртова магия взгляда, мимики-голоса-жеста, откуда бы у приютской Аси? И воспитанием ли это даётся или же от природы, от бога, от дьявола?

Так они и торчали в ночной аллее. Навстречу из темноты вышел мужчина, рабочего сословия, неся на руках мальчишку лет трёх.

– Господин хороший, здесь бесплатная больница? – взволнованно обратился он к Александру Николаевичу.

– Верно! – Белозерский включился в пространство и время. От его внимания не ускользнул тот факт, что реакция малыша, бывшего в спутанном состоянии сознания, на его не слишком громкое восклицание была пугающе характерной.

– Господи, он горит! – воскликнула Ася, потрогавшая лоб ребёнка. – Идёмте же, идёмте скорее!

Александр Николаевич отметил, что и на её прикосновение мальчик отреагировал судорогой.

– Собака укусила? – на ходу поинтересовался Белозерский у рабочего.

– Недели две тому было, и так, несильно. Бродячий пёс едва цапнул, подорожник приложили, да и прошло всё. А вот загорелся весь, бог знает с чего, на сквозняке, может, играл. Крючить начало, вести себя стал невпопад, а потом и вовсе вот… – жалобной скороговоркой отрапортовал отец, словно стараясь тревогу переложить на других. – Я бы его водкой растёр, до утра бы прошло, так баба стала голосить – неси до врача.

Ася была рада сменить плохонький наряд с ненавистной брошкой на привычную форму. Белозерский переключился на конкретную задачу, к тому же если предположительный диагноз мальчишки подтвердится, то это или смертный приговор, или… Есть идея!

Рана на икроножной мышце отлично затянулась, на детях всё хорошо заживляется. А вот симптом Брудзинского… В ответ на сгибание к груди маленькой головки, покрытой льняными кудрями, малыш непроизвольно подтягивал ноги к животу. При надавливании ниже скуловой дуги плечики рефлекторно поднимались и ручки сгибались в локтевых суставах.

– Менингеальные симптомы, раздражена мозговая оболочка, – констатировал Белозерский. – Давно от пищи отказался?

– Не знаю… я ж работаю. Баба моя всё боится, что худенький. Перед тем как совсем сомлел, пыталась хоть напоить – а он весь выгнулся! Ну, я уж сюда побежал. Вы скажите, он выздоровеет?

– Вас как зовут?

– Зотов я. Николай.

– А мальчика вашего?

– Петенька.

– Вы вот что, Николай Зотов, идите домой. Бабу свою… в смысле супругу, успокойте. Вам скоро вставать по гудку. А завтра вечером приходите.

Этот красивый молодой человек в белом халате говорил так уверенно и спокойно, что Николаю Зотову вдруг перестало быть страшно. Переживания не ушли, но страха не стало. Что-то в манере врача было такое, что сработало как добрая чарка после покоса. Есть общая тревога о погоде, природе, но вот сегодня и сейчас сделано всё, что возможно.

Александр Николаевич ни за что бы не поверил, что оказал на отца смертельно больного мальчика такой терапевтический эффект. Когда он пытался осознанно проникнуть в методики Шломо Фройда, получалась полная ерунда. А вот когда он был самим собой – он успокаивал людей. Он был интуитивно чувственным человеком, и медицину, в отличие от дисциплины «отношение между полами», знал хорошо.

В сочетании с укусом бродячего пса менингеальные симптомы и водобоязнь, а равно судороги в ответ на звуковые и световые раздражители – безмолвно и окончательно подписывали крохе приговор: бешенство.

Отправив отца восвояси, Белозерский шёл по коридору, прижимая к себе маленького Петю Зотова, красивого, как открыточный херувим. Он шёл в прозекторскую, в морг, в место смерти. Только там сейчас было место надежды. Один шанс на миллион.

Никаких разрешений, никаких консилиумов. Ему однозначно запретят использовать этот шанс. И лишат лекарского звания. Не отмашешься тем, что мальчишке всё равно умирать. Он и не собирался оправдываться. В его голове окончательно оформилось всё. Он точно знал путь. Он шёл туда, где смерть ликует, помогая жизни.

Чтобы Петя Зотов выжил, Александр Николаевич Белозерский должен был его убить.

Глава XXIX

Если бы тем вечером Александр Николаевич привёл Асю в «Палкин», он мог бы встретить там Концевича в занимательной компании. И среди прочих лиц – невысокого лысоватого мужчину лет тридцати пяти, с острыми умными глазами и небольшой бородкой. А случись у них беседа, Белозерский узнал бы, что в настоящее время сей персонаж проживал на даче «Ваза» в финском Куоккала, но часто приезжал в Петербург по нелегальному паспорту.

Владимир Ульянов, так же как и княгиня Данзайр, был поднадзорным. Но, в отличие от неё, не отмечался, предпочитая скрываться. Если можно назвать сокрытием регулярное посещение ресторанов и прочих людных заведений. Сатрапы спустя рукава относились к своим сатрапским обязанностям, не считая мелкую сошку реальной угрозой. Какой невидный господинчик! Кто пойдёт за откровенно агрессивной партией с её нелепыми лозунгами? Другое дело – кадеты, шибко грамотные и взвешенные господа, действующие исключительно в рамках закона. Эсдэков всегда прищучить можно. Сажали. И ещё посадим! Есть за что – от мелкого хулиганства до террора. А вот за конституционными демократами глаз да глаз нужен. Те опасней откровенного криминала. Благородством и опасней. Глядь, и протянут свою ересь, развалят империю!

Потому господин Ульянов, будучи видным, одним из первых лиц партии РСДРП, на нелегальном положении – совершенно спокойно выпивал и закусывал, разъезжал по дачам оказывавших ему покровительство господ и нимало не беспокоился. Прошлый год был проведён им в основном в Женеве, ещё и в Лондон смотался на Третий съезд РСДРП. В Российской империи провёл всего сорок пять дней. В этом году дела партии требовали более плотного присутствия – надо было готовиться к стокгольмскому съезду российской рабочей партии, писать статьи в газеты «Вперёд» и «Эхо», организовывать нелегальные собрания, спорить с Мартовым, дел было невпроворот.

Вот и сейчас компания, возглавляемая господином Ульяновым, автором книги «Развитие капитализма в России», о чём-то бурно спорила. И окажись здесь Сашка Белозерский, Концевич не преминул бы познакомить его с вождём, у которого талант убеждения был куда более выраженным, чем у самого Дмитрия Петровича. Последний, впрочем, в вожди не метил. У него в организации были свои цели и задачи. Харизма у этого невысокого человека была такова, что у купеческого сынка не успел бы возникнуть вопрос: «Отчего это заботники о простом русском мужике собираются не в трактире, а в самом что ни на есть буржуазном ресторане, более подходящем партии конституционных демократов?» Он бы щенка одним взглядом задавил, даже если бы недолго смотрел на него снизу вверх. Обыкновенно, пожав руку оппоненту, господин Ульянов тут же приглашал его присесть. И начинал говорить, говорить… Совсем в другой манере, не в той, в которой вещал с трибун. Впрочем, тоже отменно отработанной. Но не легла судьба так, чтобы Александру Николаевичу пришлось заботиться о всём рабочем народе.

Предметом его текущей заботы являлся сынишка рабочего, и не было ему никакого дела до мировой гармонии, ибо «весь мир познания не стоит тогда этих слёзок ребёночка»[23]. Первым делом Белозерский уложил Петю Зотова на секционный стол, застеленный чистой простынёй. Снял халат, сюртук, закатал рукава рубашки. Обнаружил подходящую цинковую лохань в подсобке. Её следовало наполнить льдом. Раскалывая большие кубы в леднике, он вёл диалог с собой:

– Чем живёт вирус бешенства, Александр Николаевич? Нервной системой, батенька. Кто император нервной системы, господин ординатор? Головной мозг. А если временно отключить большую часть функций мозга, будущий профессор Белозерский?… Смелее, смелее! – колун расшиб ещё один куб на ледяные фракции. – Организм успеет выработать достаточное количество антител!

Наполнив корыто льдом, он охладил физиологический раствор до тридцати трёх градусов. Уложив малыша, обёрнутого чистой простынёй, на лёд и установив ему внутривенную систему с холодным физраствором, Александр Николаевич достал из несессера флакон с мутной опалесцирующей жидкостью, набрал в шприц и ввёл малышу в спинномозговой канал. Странно, что потолок мертвецкой не разверзся и вмёрзший в льдину сатана не свалился ординатору на буйную голову. То, что он сейчас творил, казалось, нарушало все законы морали и нравственности.

Проделав всё это, он надел сюртук, поверх – кожух, висевший у входа в ледник, и сел на пол рядом с лоханью, где на льду лежал обнажённый маленький мальчик, в русло которого поступала прохладная солёная вода. В полутьме подсобки прозекторской Александр Николаевич остался наедине со своим деянием. Прикинув, что у него есть около получаса до того, как сменить капельницу, он прикрыл глаза. Стоило подремать. Даже у двадцатипятилетнего тренированного организма иногда истончается ресурс. Но он очень быстро восстанавливается. Ресурс организма трёхлетнего – неисчерпаем. Сколь хрупок, столь же и неисчерпаем.

Вера Игнатьевна и Яков Семёнович неспешно прогуливались по ночному городу. Княгиня решила пойти в клинику. Сапожникову некуда было спешить, спать не хотелось, и он решил проводить Веру. Не столько джентльменства ради, сколько из желания поболтать.

– Вы же понимаете, Вера Игнатьевна, что ни царь-батюшка, ни ваши прекраснодушные конституционные демократы не научат господ, простите за неумную шутку, построенную на омонимичности, кадетов¹ и юнкеров быть людьми. Скотство пребудет с человеком во веки веков, и всё повторится вновь и вновь. И когда они будут в поле, восстанет Каин на Авеля, брата своего, и убьёт его… В общем, как полагает Авдей, милый штатный извозчик Ларисы Алексеевны, человек и есть скот. А скот и есть человек.

– Он не так полагает.

– Ты можешь проникнуть в образ мыслей Авдея? Кажется, камень понять проще.

– Не ёрничай! Ты осведомлён, что Авдей отличает добро от зла. Если и творит то, что законами трактуется как зло, то уж нравственный закон у него внутри есть.

– То есть он не такой дурачок, как Том Сойер? – рассмеялся Яков Семёнович.

– Ну разумеется, Авдей – Гекльберри Финн, раз ты без сравнений не можешь обойтись. Но мы сейчас не об американских мальчишках, а о наших, русских. В том, что кобельки раздухарились на собачьей свадьбе, виновато то, что у нас притоны узаконены. И не стоит из этого делать выводов библейских масштабов.

– Мне национальность, дорогая Вера Игнатьевна, иначе не велит! Только библейских и никак не меньше!

– Перестань кривляться! Ты потомственного православного вероисповедания.

¹ Партия народной свободы, Конституционно-демократическая партия, к.– д. партия, конституционные демократы, партия ка-детов, позже кадеты. Соответственно омоним слову «кадеты» в его значении «воспитанник кадетского корпуса».

– Так и есть. Батюшка у меня, положим, был уже Сапожников. Но зэйде[24], или саба[25] – это смотря для быта или для справления религиозной нужды, – тот был ещё Шустер. А масштабы всегда библейские. И никакая конституция, которой хочет твоя партия, и никакое обобществление производства, коего алкают хипесники эсдэки, – не отвратят кобеля от сучки, а человека – от зависти, лени, зла… Не знаю, какой у Него был план, когда Он создавал нас настолько несовершенными.

Последнее прозвучало так скорбно, что Вера пристально глянула на собеседника. Нет, Сапожников не был эмоциональным уродом. Как не был им и Авдей. Напротив, они оба были людьми глубоко чувственными, добрыми. Как водится, по этой же причине невыносимо претерпевали. До смирения таким разным и таким схожим Сапожникову и Авдею было не добраться никогда.

– И я не знаю, Яша. Может, для того чтобы мы совершенствовались? Или хотя бы пытались?

– Да только воздаст каждому по делам его, а не по попыткам. А дела, и мои, и твои, и Авдея – самые разные. И по земным канонам…

Их внимание привлекла приближающаяся толпа мальчишек-беспризорников. Они кружили и улюлюкали вокруг чрезмерно полной, юной, очевидно слабоумной особы, чьё лицо было искажено гримасой боли. Она мычала, как страдающая корова. Вера немедленно кинулась в толпу и, раздав тумаков, быстро разогнала малолетних негодяев. Сапожников неспешно подошёл к княгине, на которой повисла несчастная, животным чувством уловившая, что Вера – не угроза, а защита.

– А ты говоришь: не библейскими масштабами мыслить. Или точнее сказать, чувствовать. Будь я господь бог, я бы немедля стёр человека с лица земли. Или тебе важно: негодяи – юнкера из дворянских семей или беспризорники? Насиловать, издеваться, улюлюкать – вот и всё. Человек – скот. И не спорь, Христа ради!

– Ну мы-то с тобой не из таковских! Помоги мне, тяжёлая, чёрт!

– Да уж! – тяжело вздохнул Яков Семёнович, будто скорбя, что не таков.

Спустя полчаса кое-как добрались до клиники. Обуздать кобылу-первородку было бы проще, чем слабоумную, окончательно утратившую навыки социального взаимодействия от боли. Вера взмокла, несмотря на отменную физическую подготовку. И никак не могла приступить к внутреннему акушерскому обследованию, потому что безумная была огромна, а родовые схватки придавали ей немыслимую силу. Она сжимала бёдра, отпихивала Веру.

– Поздновато бросилась целомудрие беречь! – хмыкнул Сапожников, присевший за стол в смотровой.

– Яков Семёнович! Вы не изволили бы мне помочь?!

– Не моя юрисдикция, Вера Игнатьевна!

– Как насчёт клятвы Гиппократа?

– Боже мой, что вы такое говорите! – с притворным ужасом воскликнул Сапожников, неторопливо подойдя к кушетке. – Вы об этических обязательствах асклепиадов? О морали язычников?! – он укоризненно покачал своей ироничной головушкой. – Я православный человек, Вера Игнатьевна! Так что не оставлю свою сестру во Христе, и я не об этой несчастной, а исключительно о вас, моя дорогая! Не умеете вы с контингентом! Вам бы только командовать, чтоб они у вас на столе лежали по стойке «смирно», пока рауш-наркозом в «вольно» не отправят. Смотри и учись, подруга!

Яков Семёнович ласково погладил слабоумную по жидким волосам, отечески провёл ладонью по необъятной щеке, потрепал за жирный подбородок. Достал из кармана пиджака шоколадную конфету. Обрадовавшаяся ласке, как грудное дитя, роженица выхватила конфету и запихала её в рот вместе с обёрткой.

– Тётя врач должна тебя посмотреть. Тёте врачу нужен твой животик и то, что пониже.

Слабоумная крепко схватила Сапожникова за руку и уставилась на него нехорошим маслянистым завлекательным взглядом.

– Тьфу ты! – Яков Семёнович не изменил ласкового тона и не прекращал зрительный контакт с отвратительной похотливой жижей, плескавшейся в оловянных глазках неполноценной. Но обращены его слова были к Вере Игнатьевне: – Единственная доступная её мозгу функция: она вычленила мужчину, она знает, что ему интересно. Перед нами, княгиня, эректильный имбецил. Живой, непоседливый и покладистый. Дай-ка мне стетоскоп, тётя доктор. Пациентка явно предпочитает дядю. Сердцебиение плода послушаю. Приведи, будь добра, кого-то из ваших докторов положенного пола. Тебе она не дастся. А передо мною, вишь, вся раскинулась.

– Яша, я поняла, кто перед нами. Я посещала семестр лекций Эмиля Крепелина в Гейдельбергском университете. Знакома с его классификацией слабоумия.

Сапожников выслушал сердцебиение плода. Долго искал, проверял, перепроверял.

– Сквозь такие толщи жира, сама понимаешь, что со звуковой проводимостью. Но я тебя поздравляю, княгиня! У тебя в родах олигофрен. Индивид, неспособный к независимой социальной адаптации. Блаженный. Дурачок. В нашем случае – дурочка. И в мир она исторгнет двойню. Оба плода предлежат головами, что крайне удивительно. Приведи кого-нибудь, я пока с ней посижу. А потом – честь имею. Непременно расскажешь, чем дело кончилось.

Подумав, что Сапожников не рассыпется посидеть, пока она перекурит, Вера вышла на задний двор. Менее всего она ожидала встретить там Сашу Белозерского, полагая, что он или спит, или заседает в ресторане с какой-нибудь приличной девицей, дабы осознать и осмыслить похвалы и обиды, по большей части им воображаемые.

Белозерский курил, прислонившись к стене, глядя в тёмное небо. На плечах его был наброшен кургузый кожух, которым пользовался служитель морга, заходя в ледник. Она кивнула ему и стала рядом. Он поднёс ей зажигалку и заговорил совершенно обыденно и очень просто – на ты, и это было приятное ей «ты», товарищеское «ты»:

– Помнишь неизвестного, скончавшегося от бешенства? Я набрал у него кровь. Пока он ещё был жив, разумеется. Я не успел должным образом прогнать пассажи через кроликов… Господи, я с тех пор ещё дома ни разу не был!

Он внезапно рассмеялся как-то зрело, опытно, по-мужски. Вера поймала себя на том, что любуется им, тем, как он чертовски хорошо сложён, как обаятелен, как умён. Какой потрясающий мужчина из него выйдет со временем.

– Что тебя так рассмешило?

– Между безумиями здесь я получил мощную порцию безумия по имени Вера…

– Не болтай ерунды, я очень рассудочный человек.

– А я тогда Простодушный из повести Вольтера.

– Так и есть, ты прекрасное дитя природы. Ты плоть от плоти этого романа воспитания.

– Не хочу с тобой говорить ни о чём таком сегодня. Вы мне уже наговорили, Ваша Светлость! В клинику, Вера Игнатьевна, поступил мальчишка трёх лет с бешенством. Я ввёл ему сыворотку, полученную мною из крови больного бешенством.

Он сказал это с неожиданным для себя равнодушием. Может, сказывалась усталость. Вера пожала плечами, хотя он ожидал бури.

– Свежеукушенный? Нет, тогда бы ты ещё имел только подозрение на рабиес, а ты говоришь с уверенностью.

– Две недели назад, развёрнутая клиника.

– Тогда мальчишка всё равно умрёт, вреда ты ему не нанёс, но никому, кроме меня, об этом не говори.

– Вера, ты разве не хочешь спать?

– Нет. Я привыкла. Я у Лары полчаса поспала, пока Сапожников…

Она замолчала. Этот мальчишка оказывал на неё расслабляющее действие. Это нехорошо. Ей не до того. Какого лешего она пустилась в объяснения? Вопрос – ответ. Не хочешь? – Нет. Хочешь? – Да. К чему эти нарративы?

– Вера Игнатьевна, не знаю, насколько мне удастся никому не говорить, потому что я сделал следующее…

Он поведал ей свою идею, к реализации которой приступил без чьего-либо разрешения. Внимательно выслушав, она горячо поддержала. Её очень обрадовало, что он так глубоко мыслит. Обрадовало не только как врача, увы. Она снова поймала себя на этом.

– Чертовски верно! Анабиоз у человека невозможен, но биопауза, контролируемая гипотермия – вполне! И чем моложе человек… У холода в принципе огромный потенциал и большое будущее. Но, боже мой! Это надо скрыть от Хохлова! Его наш эксперимент в восторг не приведёт.

– Это мой эксперимент! – пробурчал Саша.

Она рассмеялась.

– Спасибо!

– За что?!

– За то, что ты всё-таки щенок. Почаще напоминай мне об этом!

Выбросив окурок, она поцеловала Белозерского.

– Тебе бы стоило обратить внимание на Асю. Идеальная пара для тебя.

– Анна Львовна – прекрасная девушка со множеством достоинств.

– Я знаю. В неё влюблён Кравченко. Хотя как раз для него она не пара.

– Это почему же?

– Он сильный, умный, чувственный, зрелый.

– А я, значит, слабый, глупый, бесчувственный и неспелый?! И потому отличная пара для Аси? Как вам не стыдно, княгиня, оскорблять прекрасную девушку!

– Саша… Я из ревности.

Он так вспыхнул от радости – хорошо, конюшня была в отдалении, иначе она бы занялась.

– Так, всё! – строго сказала Вера Игнатьевна. – Есть невероятно увлекательная работёнка как раз по твоей специализации. Надо только с малышом пост обустроить.

– А где, думаешь, студенты? Я, может, и неспелый, но не слабоумный.

– В воду глядишь, малыш!

Когда Вера Игнатьевна с Александром Николаевичем явились в смотровую, Сапожников уже был в обществе Матрёны Ивановны, которую слабоумная тоже никак не желала подпускать к своему необъятному телу. Схватки становились всё сильнее, и она так трепала во время оных Сапожникова, что на него жалко было смотреть. Совместными усилиями не удалось вырвать Якова Семёновича из лап удивительной роженицы. Было принято коллегиальное решение обратиться за помощью к высшей силе. К Ивану Ильичу.

Тот, в момент оценив обстановку, строго выговорил Сапожникову:

– Вы, господин доктор, вроде и по-доброму с ней, однако насмешничаете и высокомерничаете, простите мужика за правду. А любая скотина, насколько бы сирой ни была, чует притворство. Её как зовут? – он оглядел всех присутствующих.

– Да не знаем мы, Иван! – рявкнула старшая сестра милосердия. – Как тут узнаешь? – она развела руками.

– Как ты имя для кошки узнаёшь? Или для кобылы. Берёшь и придумываешь. Коню, если, положим, породистый, то надо из имён…

– Ваня! – рявкнула Матрёна.

– Прозвище, в общем, всякой твари надо. Если нет – то дай! Будет она у меня… Катенька! Ты как насчёт Катеньки? – посмотрел он на слабоумную строго, но добро.

О чудо, несчастная посмотрела на него исполненным страдания и боли взглядом, не иначе раненое животное! А не так, как смотрела на Сапожникова! Матрёна Ивановна отвернулась, чтобы её тут в излишней чувствительности не заподозрили.

– Отпусти доктора, милая! Я тебе свою руку дам. У меня, вишь, рука крепкая, надёжная. Не то что у наших докторов, хотя они тоже работу работают, не совсем бездельники…

Иван Ильич говорил, говорил, говорил веско, но ласково, убедительно нёс какую-то ерунду, и Вера Игнатьевна спонтанно осознала, что у простого, казалось бы, древнего деревенского заговора есть целительная сила. Как и у молитвы. Это невероятная сила не столько слова, сколько личности произносящего. Все эти конструкции вроде «жнива ты жнива, отдай мне всю свою силу, земля родит, земля возрождает, земля меня силою награждает». Или… У Веры в памяти вдруг всплыло давно забытое, что шептала ей нянька в детстве, в таком глубоком, что и помнить не положено: «Батюшка Огнебог, ты всем богам бог, всем ты огням огонь! Как ты жжёшь и палишь в поле травы-муравы, чащи и трущобы, у сырого дуба подземельные коренья, семьдесят семь кореньев, семьдесят семь отраслей, так и спали с Веруши скорби и болезни. Ныне и присно и от круга до круга! Тако быть, тако еси, тако буди!» Всё это – определённый ритм, резонанс. Физика.

– Вот и славно, вот и идём, Катенька, куда доктора прикажут…

– Господи, кто с нею такое сотворил! Это же не человек, разве можно так?! – и железная Матрёна Ивановна расплакалась. Видимо, голос и ритм Ивана Ильича и её встряхнул. Ей оно, пожалуй, на пользу.

Хорошо, Аси не было. Она спала у себя в каморке крепко-крепко. Ей было стыдно и страшно, и очень многого она не могла уложить в своей хорошенькой головке и маленьком сердечке. Она накапала себе немного капель морфия. Совсем немного. Всего разочек.

Под патронатом Ивана Ильича Катенька позволила себя осмотреть. Матрёну Ивановну не подпустила, так что внутреннее исследование делал Белозерский. Во время схваток она выла так, что старшая сестра милосердия крестилась и бормотала:

– Всех перебудит, корова. Как шальной пёс на луну, ей-богу!

Александр Николаевич для верности выждал две схватки, дожидаясь их высоты.