Община Святого Георгия. 1 серия Соломатина Татьяна

Глава XXV

Саша Белозерский проснулся, не сразу сообразив, где он. Не в больнице. Не в своей постели. И не в… туда он больше никогда не пойдёт!.. Он в квартире Веры на диване в её гостиной! Подскочил, понял, что без штанов. И без рубахи. Без ничего, собственно! Тут ни бессильно вопить, ни радостно кричать… У него бы от ужаса пропал голос, а возможно, он бы и попросту рухнул без чувств, но тут обнаружил на стуле рядом комплект его собственной одежды, что был выдан Вере в особняке Белозерских в день их встречи. Под одеждой нашлась короткая записка:

«Опоздаешь в операционную – выгоню!»

На фронте ему побывать не довелось, но оделся он со скоростью бывалого служивого, услыхавшего сигнал к атаке. Тут и Георгий зашёл. На костылях. Вера Игнатьевна порекомендовала сегодня сделать перерыв, но если русский мужик кинулся из одного в другое, то середины не дано. Вчерашние ссадины невыносимо пекли, но боль побеждается болью. Не водкой.

– Доброе утро, Александр Николаевич!

– Привет, Георгий Романович! – радостно воскликнул Белозерский.

Георгию польстило, что барчук, сын давешнего барина – для этого и фамилия не нужна была, природа расписалась на физиономии и стати, – запомнил его имя.

– Кофе ежели желаете, на плите, не остыл ещё. Вера Игнатьевна недавно ушли. Я как раз вас будить шёл, распоряжение было. Ушла раньше, не хотела вас смущать. Сама она, конечно, такого не сказывала, но…

– А что сказала? – перебил заполошный барчук.

Георгий головой мотнул, незаметно усмехнувшись. Они уже прошли на кухню, причём как ни желал Саша сорваться бегом в клинику, однако врождённый такт заставлял подстраиваться под мерную поступь инвалида.

Белозерский опередил Георгия, метнулся к плите, налил кофе и себе и ему, не спрашивая, и даже прикрикнул:

– Да сядь ты, употел весь, подам тебе!

И это было так запросто. Природное обаяние, которого мучительно не понимал Концевич. Или же отрицал, считая, что основное достоинство Сашки Белозерского – неограниченные средства. Чаще всего людям в других видится не то, чем эти другие на самом деле являются, а лишь собственное отражение, которому якобы чего-то не хватает. Дмитрий Петрович полагал, что, будь у него столько денег, и к нему бы тянулись люди. А люди стремились к молодому Белозерскому лишь по той причине, что он стремился к ним.

– Что вчера было?

– Совсем не помните?! – растянулся в улыбке Георгий.

– Ну-у… В общих чертах… Хотелось бы более подробного… рабочего чертежа.

– Вы вчера на коленках расчерчивали гостиную, хватая её высокоблагородие за штанину, клялись в вечной любви и лобзали её следы.

Вместо того чтобы почувствовать неловкость, Сашка Белозерский расхохотался.

– Отлично! Отлично! Я вчера решил, что необходимо непременно признаться ей в любви! И признался! А как – не столь важно. Что же Вера Игнатьевна?!

– Смеялась. Насилу вас успокоили. Она вам обработала царапины, раздела…

Белозерский сделал большие глаза.

– Что она там нового увидит, господи! Она причиндалы и почище ваших видала, Александр Николаевич! – Георгий хитро прищурился и после паузы расшифровал: – Генеральские!

Белозерский закатился в гомерическом хохоте так искренне, будто отродясь лучшей шутки не слыхал.

– Да вот сдаётся мне, Александр Николаевич, не до смеху ей вчера было. Когда весело на душе, беленькую с горла не хлещут. Не пьянея при том…

– Что случилось? Знаешь?

– У каждого на душе тяжело бывает, не каждый спешит ношей поделиться, и не с каждым. С папашей вашим она долго беседовала…

Георгий понял, что сболтнул лишнего, но выпустишь словечко – не догонишь на крылечке. И понесло его ещё быстрей, потому как оплошал, а наклонность к шутовству – то уж такое русское, как птица-тройка. Мели Емеля – твоя неделя!

– Ваш батюшка знатно выступил: с конфетами, с букетом. Полы воротником не подметал. Да вы не майтесь так, барин, не по тем делам тут Николай Александрович…

– А по каким? – хмуро вопросил Белозерский скорее у себя, нежели у собеседника.

– По делам, по делам. А вам по делам не пора? Вера Игнатьевна не для котильона же вас велела будить.

– Чёрт!

Белозерский залпом допил кофе, пожал Георгию руку и выбежал из квартиры.

В клинике на заднем дворе Иван Ильич со скепсисом наблюдал привычную уже картину. Ася хлюпала носом, Владимир Сергеевич её успокаивал. Ночью скончался пациент Алексей Семёнов, и профессор Хохлов никому бы и ни за что не признался, что он рад, что Господь прибрал юношу так своевременно, когда боль ещё не превратила его в обезумевшее животное. Смертельно раненного в бою жеребца пристрелить – благо, страдающую собаку – милосердие. А Господь иногда в бесконечной благости своей так измордует человека… Не дороговаты ли таковые билеты в рай? И если, положим, туда первым вошёл разбойник, претерпев крестную муку, не такую, признаться, долгую, каковая ждала Алёшу с его сильным молодым сердцем…

Профессор бросился на колени у себя в кабинете, ровно в том месте, где его застала крамола, и стал молиться, едва вспоминая прописные слова, а больше неся отсебятину. Со стены на него своим патентованным, чуть ироничным добрым взглядом смотрел один из его любимейших учителей – Сергей Петрович Боткин, создатель учения об организме как о едином целом, подчиняющемся воле. Но не воле Господа, а собственной воле человека. Той свободной воле, что даровал Господь. Профессор рыдал, потому что его сердце рвалось на части. И потому что Алёша Семёнов заболел так серьёзно, так внезапно и так смертельно. И потому что Алёша Семёнов умер. И последнее, будучи страшным горем, было господним благословением.

Алексей Фёдорович давно не был на исповеди. Он много раз собирался, но духовника себе так и не нашёл. Пастырь нужен овцам. Профессор овцой не был. Профессору не хватало интеллектуального собеседника. Разве что сын Боткина, но он слишком занят, как и любой врач его уровня. Вера Данзайр? Но она не просто собеседник, она фактически его альтер-эго! Она смеет вслух произносить то, о чём он думает. И осмеливается делать то, что он только воображает. Она смелая, умная, независимая! Но совершенно не собеседник.

Чья бы то ни было смерть, тем не менее, не останавливает жизни клиники. И строгая Матрёна Ивановна уже призвала Асю готовить операционную, грозно глянув на Кравченко и бросив злобный взгляд на Ивана Ильича.

– Посватайтесь к Анне Львовне, и дело с концом! – позволил себе вольность госпитальный извозчик, но лишь потому, что Кравченко протянул ему папиросу, улыбнулся, и вообще всё кругом представлялось ему отчего-то незатейливой жанровой картинкой, на которую весело смотреть.

Вера Игнатьевна ни о чём его не просила особо, зная, что, несмотря на всю якобы болтливость, Иван Ильич никому не проговорится о вчерашних вальсах. Удивительного чувства был человек. Не надо разбираться в медицине, чтобы понимать иные вещи. Надо разбираться в природе. В природе Иван Ильич разумел. И шепнул вчера княгине, что ежели его Клюкве настанет такой край, что ни один коновал не поможет, то он сам…

– Как же я посватаюсь, когда она меня не любит?

– Полюбит! Вы ей нравитесь, а этого достаточно! Матрёну Ивановну осчастливите. Ей наша Ася вроде дочки, токмо поздно досталась. Своих у Матрёны нет…

– Так, а ты чего к Матрёне не посватаешься? Вот и сострогали бы. Она не старая ещё.

– Да уж сорок годов есть!

Кравченко рассмеялся. Уж таким тоном Иван Ильич сказал про сорок годов.

– Тебе самому уже… сколько тебе? Пятьдесят?

– Пятьдесят шесть! – гордо ответил госпитальный извозчик, выглядевший для своих лет весьма и весьма неплохо.

– Ну вот! На шестнадцать лет её старше, а туда же: «уж!»

– Я старый бобыль, Владимир Сергеевич.

– Тебе же нравится Матрёна!

– Нравится. Но уж очень она… ядовитая!

– А ты подход найди. Ты ко всем подход имеешь.

Иван Ильич вздохнул.

– Лучше уж чёрта посватать!

– Да ты точно в неё влюблён! – улыбнулся Владимир Сергеевич.

– Вот уж не думал я, Владимир Сергеевич, от вас таких оскорблений дождаться! – с сердцем ответил извозчик и пошёл в конюшню.

Кравченко ласково посмотрел Ивану Ильичу вслед. Надо же! Кто бы мог вообразить!

– А ко мне, значит, можно соваться с советами? – смешливо крикнул он вслед.

Иван Ильич отмахнулся, не оборачиваясь.

Вере Игнатьевне доложили, что Алексей Семёнов скончался. Анна Львовна пришла в три часа ночи ввести морфий по листу назначений и обнаружила его бездыханным.

– Разумеется, рыдала! – не удержалась Вера.

– Рыдала! – рявкнула Матрёна. – Не все умеют, как ты и я!

– Даже мы с тобой умеем по-разному! – улыбнулась Вера и поцеловала старшую в висок.

Та, разумеется, немедленно оттаяла. И проворчала:

– Операционная готова.

Атмосфера в операционной вынудила Веру заявить:

– Дамы и господа, я осознаю, что вы преисполнены скорби по усопшему, но сейчас нам необходимо сосредоточиться на помощи ещё живому. А с такими похоронными… – у Веры чуть не вырвалось великое и могучее слово, не раз помогавшее на фронте, – физиономиями стоит окружать свежую могилу, вовсе не операционный стол!

Напротив Веры Игнатьевны стоял Белозерский – первым ассистентом, и преданно глядел, забывая моргать. Похоже, он один не был расстроен смертью Алёши и не осуждал её холодность по этому поводу. Всё это в него уже просто не помещалось после ночи, проведённой подле неё. Пусть не так подле, как грезилось, но всё же близко!

Амирова уложили на стол, он чудовищно трусил. А кто бы на его месте не трусил?

– Неужто как порежут – легче станет?

Вера кивнула, и Матрёна дала несчастному хлороформ. Он попытался высвободиться, вдохнул, ещё вдохнул, Вера взяла скальпель… Лицо Амирова начало синеть, дыхание прекратилось, глазные яблоки перестали подёргиваться. Отложив инструмент, Вера пропальпировала сонную. И немедленно приступила к закрытому массажу сердца.

– Раз!.. Два!.. Три!.. Четыре!..

Белозерский выбежал из операционной под удивлённые взгляды студентов и сестёр. У Концевича появился шанс проявить себя перед Верой.

– Пять!.. Экскурсия!

Дмитрий Петрович уже набросил на носогубный треугольник Амирова марлевую салфетку и через неё вдохнул воздух из своих лёгких в лёгкие пациента, вздумавшего дать дуба на операционном столе.

Сашка Белозерский нёсся по коридору, сжимая в руках свой несессер, где хранил посреди прочего вытяжки из надпочечных желёз собаки. Да, не все его опыты с ними были удачными, но сейчас подходящий случай! Лишь бы Вера поняла…

Он влетел в операционную, набрал содержимое флаконов в шприц…

– Надпочечные железы! – крикнул он изрядно вспотевшей Вере. Сердце никак не удавалось завести.

– Бери самую длинную и толстую иглу! – с лёту сообразила княгиня. – Коли в насос, я разгоню!

Она убрала руки, Александр Николаевич мгновенно проткнул грудину и ввёл в сердечную сумку Амирова волшебные вытяжки. После чего Вера Игнатьевна снова начала тур упражнений.

– Я и сам догадался, что в грудину! – пробурчал Белозерский. Довольный тем, что ему позволили ввести чёрт знает что прямиком в остановившееся сердце человека. Но недовольный тем, что сам он вколол бы под кожу или в периферический сосуд, а толку? То есть и так, возможно, был бы толк, но Вере пришлось бы дольше разгонять вручную магию по руслу, продвигая к сердцу.

На пятом сильном толчке Концевич приготовился сделать выдох в лёгкие пациента, как вдруг Амиров с шумом вдохнул сам и резко сел на столе, мало что соображая, зато первый раз за долгое время относительно нормально вдохнув. Надпочечные железы хранили множество секретов, не все из которых ещё были известны, и познавали их в основном эмпирически. Как и всё в этом мире.

Оглядев присутствующих шальными глазищами и отметив, а чего это баба-доктор будто под ливнем побывала, он с изумлением констатировал:

– А вроде полегчало мне!

Первым, как это ни удивительно, прыснул Концевич. За ним рассмеялась Вера. После подхватили студенты, Матрёна и даже Ася. Один Белозерский перекрикивал дружный хохот, жаждая признания или хотя бы похвалы.

– Мои вытяжки! По методике Кёлликера! Цыбульский с Краковской кафедры физиологии Ягеллонского университета уже исследовал их свойства!

– Я читала эти работы, – Вера приняла у Матрёны салфетку, промокнула пот, заливавший глаза. – «Надпочечные железы вырабатывают антитоксины…» Сдаётся мне, не всё так просто. Не только антитоксины. Но ты совершенно прав, пришла пора применения в клинике.

В принципе этого хватило, чтобы в данный текущий момент времени Александр Николаевич Белозерский ощутил себя совершенно счастливым. Услышать от любимой женщины: «Ты прав». Что может быть лучше для мужчины?! Да, про себя он уже иначе не называл Веру. Разве не может быть женщина любимой, не будучи любящей? Очень даже может!

Чудес не бывает, через час Амирову – который не сообразил, что умер и воскрес, – стало хуже. Действие неизведанной до конца субстанции надпочечных желёз, увы, краткосрочно.

Поскольку Хохлов всё ещё властвовал в своём кабинете, Вера – с ординаторами и студентами – пришла обсуждать ситуацию к нему. Княгиня не могла сердиться на учителя. Он столько лет возглавлял клинику, да и соглашение между ними было принято пока исключительно джентльменское, и вряд ли, учитывая поднадзорный статус Данзайр, в ближайшее время можно было оформить смену модуса документально. Здесь требовалось какое-нибудь выдающееся медицинское событие, желательно и целый ряд оных, чтобы всем стало плевать на политическую неблагонадёжность в связи с заслугами на профессиональном поприще, которые, к тому же, в богоспасаемой империи вмиг обнуляются.

Кто уже помнит заслуги на русско-японском фронте, хотя это было буквально вчера! Разве узкий хирургический мирок знает, что она уникальный выдающийся специалист. Зато вся Россия в курсе, что она в печати и с трибуны обвинила генералитет в хищениях и прочем: «Кому война, а кому мать родна!» А перед теми, кто мнит себя интеллигенцией, её умело испачкали, ничего не скажешь, мастерски! Во всех газетах и журналах пропечатали, что княгиня Данзайр поставила под угрозу жизнь раненых и медицинского персонала, потому как задерживала эвакуацию поезда, требуя вывезти прежде её архив! Где мозги этой, прости господи, интеллигенции?! Как они себе представляли её архив? Обоснованно уникальный, потому что война была проклятущего «нового типа» и таких ранений не случалось прежде, соответственно, не было никакого опыта по течению и ведению раненых. Неужто думали, что архиву нужен ещё один поезд? Этим поездом, который в прессе списали на неё, вывозили что-то совсем другое. А её архив поместился в углу одного вагона. Вот уж прав Чехов: «Не танцующие интеллигенты без масок – их было пять душ – сидели в читальне за большим столом и, уткнув носы и бороды в газеты, читали, дремали и, по выражению местного корреспондента столичных газет, очень либерального господина, – “мыслили”»[16]. Ну их к дьяволу, хотя и ему они не сдались! Просто всё это чудовищно мешает делу.

И как ей сердиться на Алексея Фёдоровича, когда сегодня ночью скончался сын его приятелей. Но профессор не мог не понимать, что двоевластие в клинике – ситуация неблагоприятная. И пока он здесь с утра до вечера, а не просто на академической работе, у неё не то чтобы связаны, но в значительной степени стеснены если не руки, то как минимум образ действия.

– Идиосинкразию на хлороформ невозможно предвидеть! Как и любую другую идиосинкразию. Благо, что Александр Николаевич спас Амирову жизнь. Пусть и методом, опробованным только на собаках, – Вера обратилась к профессору, хотя речь её должна быть обращена непосредственно к собранию коллег. Помимо воли в ней поднималось глухое раздражение. Никто не уважает командира, который вынужден при подчинённых докладывать вышестоящему.

– Родители против вскрытия, – жалобно сказал Алексей Фёдорович, не поднимая на Веру глаз.

– Чьи родители? Амирова? Он жив!

– Алёши Семёнова! – гневно рявкнул Хохлов.

– Простите, я не сразу поняла, потому что мысль моя была сосредоточена на живом ещё пациенте, – прохладно ответила княгиня. – И не мне напоминать вам, профессор, что клиника наша – университетская. Посему тело подлежит вскрытию, а саркома – препарированию.

– Но он…

– Здесь все равны. Вскрытие даёт возможность уяснить во всех деталях анатомическую картину болезни, без вскрытий не может состояться хороший врач, не может совершенствоваться врачебная наука. Будь это совершенно постороннее тело – вы бы первым настаивали!

– Это Алёшка Семёнов, которого я маленьким качал на руках…

– Это уже не Алёшка Семёнов. Это труп, внутри которого анатомическая карта костномозговой опухоли. Изучение этой карты – ключ к диагностике.

– Я обязался перед его матерью – не вскрывать, если он умрёт в клинике.

Вера невольно сжала кулаки, чтобы подавить возмущение, готовое выплеснуться на Хохлова, так ослабевшего в последнее время.

– Что ж вы не обязались перед всеми матерями, что их детей никогда не поразит раковый распад?! – она вдохнула, выдохнула и произнесла ровно и спокойно: – Тело Семёнова я вскрою, такие саркомы раритетны, ординаторы и студенты должны их знать. И Амирова я буду оперировать, как только придумаю как. Это я заявляю вам как глава хирургического департамента госпиталя «Община Святого Георгия». Коль скоро вы только на словах передали мне руководство всей лечебной частью. Если вы не согласны с моими распоряжениями на предмет вверенного мне фронта работ, я покину госпиталь. Да, это шантаж. Да, будь мы в армии, с меня бы сорвали погоны. Как их сорвали с Владимира Сергеевича.

Вера Игнатьевна покинула кабинет Хохлова. Ординаторы и студенты не ринулись за ней, что лишний раз наглядно подтверждало вред двоевластия. Профессор остался один на один с ними, и без того раздавленный, теперь ещё и растерянный. Повисла гнетущая тишина, во время которой ни стар ни млад не смел поднять глаза.

Вера знала, что профессор рано или поздно уступит её напору. Но у неё не было ни времени, ни желания ждать «поздно». К тому же специально она ничего не делала. Самая простая манипуляция- прямая. Её и манипуляцией-то нельзя назвать. Поэтому вовсе не в рефлексию она была погружена, расхаживая по заднему двору, размахивая папиросой. Ася вешала бельё, и сестре милосердия казалось, что суровая Вера Игнатьевна за ней пристально наблюдает. Это было не так.

Княгиню волновали ритмичные движения сестры милосердия: вниз, в корзину за бельём, вверх, повесить, расправить, прищепить. Ещё раз. И снова. Странным образом ряд простейших монотонных действий был прочно сочленён с ручным кузнечным мехом, который починял госпитальный извозчик. Ася совершала простую последовательность однообразных действий – на глаза опять попадался кузнечный мех, и так снова и опять под монотонную ходьбу Веры и определённый ритм: затяжка – выдохнуть дым.

– Готово, зараза! Не травит! Я ж сам Клюкву кую, я знатный коваль…

У княгини идея окончательно оформилась.

– Иван Ильич, нужна ваша помощь!

– Это завсегда! Для того мы здесь и поставлены! – с чувством собственного достоинства изрёк он.

– Возможно немного усовершенствовать этот инструмент? Я набросаю чертёж.

– А пройдёмте ко мне до кабинета! – Иван Ильич указал на конюшню, и Вера Игнатьевна, выбросив окурок, последовала за ним с тем же простецким обаянием, которое так роднило её с обоими Белозерскими, отцом и сыном.

Ася перестала механически развешивать простыни и уставилась вслед уходящей парочке. В её маленьком мирке княгини не ходили по конюшням с извозчиками, что-то обсуждая, жестикулируя и смеясь. У Анны Львовны промелькнула нехорошая мыслишка что, будь она княгиней или занимай соответствующее положение в обществе, она бы ни за что не стала так запросто вести себя с теми, кто ниже рангом. Не зря же в народе говорится, мол, каждый сверчок знай свой шесток! Милая Ася даже не сочла подобный помысел нехорошим.

Объяснив Ивану Ильичу задачу и в очередной раз поразившись тому, насколько достоверен инженерный склад ума у простого мужика, Вера Игнатьевна отправилась в прозекторскую. Ординаторы и студенты потрусили за ней. Алексей Фёдорович изрядно выпустил на них пар, после чего велел беспрекословно подчиняться Вере Игнатьевне.

Тело Алексея Семёнова покоилось на цинковом столе. Покойный был наряжен в форменный гимназический костюм. Персонал постарался вовсю, следуя ранее полученным от профессора указаниям: «отдать родным в приличествующем виде». Поработали на славу, даже Вере стало несколько не по себе, настолько Алёша производил впечатление спящего. Она отвернулась, и взгляд её упал на скрюченное в углу, обнажённое мёртвое тело «бешенства».

– К нему, значит, не надо «со всем уважением», – взревела княгиня так, как позволяла себе последний раз разве на войне, где её прокуренное табаком и припорошенное порохом контральто порой перекрывало гул артиллерийского обстрела.

Все отступили на шаг, невольно вздрогнув, а студенты с перепугу бросились к безымянному телу.

– Стоять, идиоты! – уже тихо, но внятно скомандовала княгиня. Студенты застыли. – Осмысленно и со всеми мерами предосторожности! Руки свои осмотрите, на простыню его переложите. Если не обнаружится родни… А лучше всего – кремировать до обнаружения.

– Разве можно?! – ахнул Астахов.

– Нет, лучше прикопать неглубоко, чтобы лисички и собачки повозились и дальше заразу понесли!

– Но как же и где же…

– Сейчас унесите его из секционного зала. Устроили здесь!

Устроили не они, строго говоря, это никак не было в ведении ординаторов и тем более студентов, да и случались в секционном зале дни и похуже. Но Вера уважительно относилась к смерти. Hic locus est ubi mors gaudet succurrere vitae[17]. И это не пустые слова. Охота помогать может и пройти, коль к помощнику относятся абы как.

Когда тело безымянного, сражённого бешенством, было вынесено, а Семёнова снова разоблачили, что для непроворных, непривычных к данному ремеслу студентов и ординаторов оказалось не так-то легко, наконец приступили. Не будь Веры, к делу перешли бы куда позже. Кроме навыков и умений, эта женщина являла такой сгусток энергии, что мало кто успевал вращаться в её поле. Она отметила, что Александр Николаевич отменно подстраивался под её ритмы. Когда она поняла, что не может вскрывать Семёнова, она передала секционный нож Белозерскому.

– Саркому выделить, описать, приготовить препарат.

На ватных ногах она дошла до конюшни. Забилась в угол денника Клюквы и молча давилась глухими рыданиями. Выждав несколько минут, Иван Ильич поднёс княгине с полкружки ядрёного самогона, отдававшего сивухой.

– Вы залпом. Не побрезгуйте. За упокой!

Он знал, что она оплакивает мальчика. Он знал, что она убила его. Он всё знал, драгоценный Иван Ильич.

– Я не смогла коснуться ножом плоти того, кого назвала возлюбленным. Это была игра, шутка, манипуляция с сознанием мальчишки… Ложь. Чтобы ему было проще.

Госпитальный извозчик присел рядом с княгиней.

– Не знаю я этих слов, что вас, господ, учат. Однако ложь не живуща. Так народ говорит. И давно говорит. Испокон веку. А вы человек живой. В вас ни вершка лжи. Он и был вам люб. А вы ему. Потому и просто было парню уйти. В любви-то. А вам непросто оставаться… Я, Ваше высокоблагородие, мальцом ещё совсем любил одну. Одружились, всё чин по чину. А она помри родами. И дитёнок наш. Так я на похороны не смог прийти… Из села выгнали. За такое-то. А вы говорите – разтынать.

Иван Ильич редко кому открывался. Сам головой тряхнул.

– Вы прям не иначе как добрый поп, Ваша Светлость! Аж Малая Россия из меня попёрла. Оттуда я, – он поднялся. – Вы опрокиньте. Сивуха – она встряску даёт. Встряхнулся поверх встряски – и снова жить можно. Как в драке первый раз кулаком по морде – тяжко. А со второго – лёгкость во всём теле необыкновенная, и сам чёрт не брат! Пошёл я вашу механизму докраивать.

Вера Игнатьевна легко опрокинула в себя тяжкий маслянистый самогон. Надо было пойти к профессору, принести извинения за форму и окончательно прояснить ситуацию по сути.

В кабинете Хохлова восседал господин Белозерский Николай Александрович. И Владимир Сергеевич Кравченко присутствовал. Профессор был искренне благодарен купцу Белозерскому за более чем щедрое… Но принимать не умел. За него выкручивался Кравченко.

– Позвольте, господин Белозерский, выразить вам огромную благодарность…

– Да-да! – ворчливо перебил профессор. – Спасибо, что согласились облагодетельствовать клинику по её ходатайству, лишив меня малейших рычагов управления этой самовольной взбалмошной вольтерьянкой!

– Так понимаю, речь идёт о княгине Вере? – улыбнулся Николай Александрович.

– Простите, простите меня, дорогой! – Алексей Фёдорович моментально устыдился, – я раздражён на целый ряд обстоятельств, в особенности на собственное бессилие! Разумеется, я от всего сердца благодарен вам! Если бы не вы!..

– В чём провинилась Вера Игнатьевна?

Профессор махнул рукой и уставился в окно, предоставив Владимиру Сергеевичу удовлетворять любопытство почётного посетителя.

– В добросовестном исполнении своих обязанностей, – тихо пояснил Кравченко.

– Ах, это! Добросовестные на Руси всегда виноваты, это естественный ход событий, – выдохнул Николай Александрович.

Они мирно пили чай, и старший Белозерский всё никак не мог найти верную ноту для начала деловой беседы, когда в кабинет ворвалась Вера, с порога строго чеканя:

– Всё элементарно! Амирова буду оперировать под высокой спинальной анестезией…

Она оборвалась, заметив гостя. «Император кондитеров» поднялся, подошёл к ней, поцеловал руку, отметив, что поверх отчётливого запаха едких дезрастворов отдаёт сеном и лошадиным навозом, и отчего-то эти запахи вскружили ему голову, показавшись самыми чудесными из возможных. Он тут же выбросил это из головы, поскольку непростой разговор с Хохловым начался сам собой. Стало ясно, как простая гамма, что профессор не желал начала беседы, в мыслях своих уже сдав все дела Вере.

– Вот, княгиня! Явился лично засвидетельствовать почтение господину Хохлову. И уверить его в том, что мы сделаем нашу клинику лучшей в городе! Медицина – такой же товар, как и любой другой. С хорошей командой единомышленников при разумном подходе…

– Где вы видите разум, Николай Александрович?! – взвился профессор, уставившись на Веру. – С ней же как на пороховой бочке! Никакого уважения к личному горю! Их светлость, понимаете ли, не способна на компромиссы!

– Оставьте, мой дорогой учитель! Не обязательно сообщать родителям Семёнова, что мы его вскрывали. Тело забальзамировано, ушито, приведено в пристойный вид, наряжено в приготовленное погребальное.

– Вот! Слышите? – перевёл он возмущённый взгляд на Николая Александровича. – Ей, господин Белозерский, даже «не обязательно сообщать»! Такие у неё высочайшие моральные устои!

– Я не заявляла свои моральные устои высочайшими. Я лишь продемонстрировала способность идти на компромисс, профессор!

– Алексей Фёдорович, не обессудьте, – мягко вклинился старший Белозерский в пикировку. – Но в словах Веры Игнатьевны есть резон. Я не могу поверить в то, что она совершает какое-то действие исключительно из бравады. И волки сыты, и овцы целы – это и есть компромисс. Ради общего блага. Не все и не всегда понимают…

– Ясно, что эта особа вас очаровала! – припечатал профессор. Поворотившись к Вере, отчеканил: – Делай что хочешь!

Княгиня поклонилась профессору. Пошла к двери, но не смогла удержаться от хулиганской выходки, обернулась:

– Работяга Амиров, умирающий от рака лёгких и уже убитый мною на операционном столе, Николай Александрович…

Купец перекрестился, изменившись в лице.

– Ваш сын его воскресил, аллилуйя! Так вот, работяга Амиров – не сын приятелей Алексея Фёдоровича. Потому его позволено потрошить как угодно ещё при жизни во благо медицинской науки. А за изъятие из мёртвого тела уникального патанатомического препарата пришлось выдержать бой!

Она выскочила за дверь, не дав профессору слова сказать. Хохлов был готов лопнуть от гнева. Николай Александрович с восторгом взирал на уже закрытую дверь. Кравченко слегка улыбался, качая головой. Но купец Белозерский был прежде всего купцом. Так что, хлопнув в ладоши, повернулся к профессору.

– Алексей Фёдорович, я хотел обсудить с вами ряд некоторых моих соображений…

Препарат саркомы вышел удивительный. Александр Николаевич потрудился на славу. Деформированный тазобедренный сустав с разрастаниями пористой изменённой костной ткани был полностью очищен от плоти, ординатор занимался дальнейшей его обработкой, когда Вера зашла в прозекторскую.

– Вера Игнатьевна, поразительная саркома! – воскликнул он. – Как мальчишка держался – непонятно! Она уже в такие отдалённые места проникла. Какие же невозможные боли он терпел! Вот что значит молодой сильный организм!

Княгиня дала ему такую сильную пощёчину, что у него кровь из носа пошла.

– За что?! – от неожиданности он даже не ойкнул. – Если я вас оскорбил своим вчерашним визитом, что же вы сразу меня не выгнали?

– Это часть человека, ещё не погребённого. Имей уважение! Завтра утром оперируем Амирова.

– Снова?

– Снова.

– Но как?

– Завтра! Сейчас у меня дела с твоим отцом. Выпиши я ему такую оплеуху, он бы не вопил: «За что?!»

– А что бы сделал папа? – ошеломлённо спросил Александр Николаевич. И тут же понял, как глупо это выглядит.

Княгиня сделала шаг назад и посмотрела на него насмешливо.

– Или бы дал сдачи. Или поцеловал.

Саша усиленно заморгал. Бросаться с лобзаниями на княгиню было поздно, после таких-то заявлений. Да и в руках был препарат.

– Но у него же непереносимость хлороформа! – наконец выдавил Александр Николаевич, совершенно растерявшись под пристальным, изучающим взглядом княгини. – У Амирова, не у моего батюшки. У папы – не знаю, тьфу-тьфу-тьфу!

– У тебя отличные хирургические рефлексы! – уважительно произнесла Вера, улыбнувшись.

– В смысле?

– У тебя кровь течёт, но ты ни единого движения не сделал её утереть.

Она достала марлю из кармана халата, промокнула юшку и поцеловала ординатора в щёку.

– Завтра будешь рвать и метать, что сам не догадался!

Глава XXVI

Утром следующего дня бригада стояла в операционной. Несчастный Амиров покорился судьбе, сил сопротивляться не было. Он не понимал, что происходит, и в голове его крутился старый анекдот, пересказанный ему в перевранном виде, о том, как некий граф косил косой капусту, а крестьяне, наблюдая беспричинное непотребство, лишь головами качали: кто ж их, образованных, поймёт?! Он знал, что надо молиться, но молиться вслух было страшно, а там, где молятся внутри, не оставалось места, всё пространство заняло чёртово «кто ж их, образованных, поймёт?!» Вот что несёт этот парень?

– Опыты Августа Бира по кокаинизации спинного мозга удались лишь при операциях ниже пояса. Симпатические эффекты при высокой дозе обезболивания такого рода приведут к параличу респираторных мышц! – восклицал Александр Николаевич.

Красивая баба, отчего-то здесь всеми командующая, молотила ему в ответ тоже невнятную ерунду, эдак с подковыркой, что называется:

– Вы, Белозерский, весь во власти заграничного! Не верите в отечественного человека. Всё «Немецкий хирургический журнал» читаете! Между тем русский хирург Яков Бертович Зельдович…

– Так уж и русский? – не без той же подковырки парень перебил бабу.

– Русский! – припечатала она так, что тот захлопнулся. – Русский хирург Яков Бертович Зельдович опубликовал работу аналогичной тематики, но куда более глубокую…

– В журнале «Врач» ещё в тысяча девятисотом году… – подхватил слова бабы-командирши ещё один паренёк, менее видный, чем первый, неясный, таких на Руси испокон веку не любят. Вроде и русский, а не из татар, не из свеи[18], но мало ли какая переводня[19] на такой-то псарне!

Баба одобрительно кивнула переводне, на что породистый кобелёк, беспрестанно колотивший перед ней правилом[20], бросил на непростую дворнягу недобрый взгляд.

Амиров любил собак, всё сейчас смешалось в голове у бедолаги – капуста с косой, и люди, и звери, и боги. Ему что-то укололи перед тем, как привели сюда, уложили калачом на столе, в чём мать родила, стыдобища какая… Если перед людьми. Со зверями и богами – иначе, нет стыда, ажно страх стал отпускать. Косой! Капусту! Животики надорвёшь! Амиров хмыкнул. Умнейшая сука ослепительнейшего экстерьера бросила на него внимательный взгляд, повернув красивую голову чуть набок.

– Справедливости ради, Зельдович равным образом работал ниже пояса. Так что, Дмитрий Петрович, упомянутые Александром Николаевичем эффекты имеют место быть. Локация нашего вмешательства предполагает блокаду дыхательных мышц, включая диафрагму.