Община Святого Георгия. 1 серия Соломатина Татьяна
– Что ты там так долго! – не выдержала Вера.
– Убедиться хотел. Предлежат две головки рядом и баллотируются синхронно.
Матрёна и Вера переглянулись.
– Ещё одну выжду для верности, Вера Игнатьевна.
Она кивнула. Спустя ещё одну схватку Белозерский с уверенностью огласил вердикт:
– Цефалопаги1. Уникальный случай.
– Ты не ошибся?
– Вера Игнатьевна, мы можем ввести ей морфий, и вы её спокойно исследуете! – сказал Белозерский ровно, но исключительно высокомерно. Раз она смеет сомневаться в его акушерском гении!
Вера потёрла лоб.
– Что делать будем?
– Плодоразрушающую, Вера Игнатьевна. Не родит она. Акушерский постулат гласит: всегда спасай мать!
– Поучи отца е… ерунду нести! – прикрикнула на него Вера. – Алфавит мне ещё расскажи! Но если это действительно цефалопаги… При всём уважении к твоему акушерскому дарованию ты мог ошибиться. Сколько ты руками цефалопагов диагностировал?
1 Сиамские близнецы, срощенные головами.
– Эти – первые.
– То-то и оно! На голой теории идёшь.
– Отчего же головки двойни синхронно баллотируются, зависнув над входом в малый таз? Почему нашей роженице всё больнее, а схватки всё чаще и сильнее? Так и до разрыва матки недалеко.
Вера пожала плечами. Потрогала подбородок.
– Вера Игнатьевна, вы как хотите, надо делать плодоразрушающую.
– А если ты не ошибся и это действительно цефалопаги?
– Идём как можно скорее в операционную и берём в руки краниотом.
– Нет, если это действительно цефалопаги, не хотелось бы их разрушать, потому что…
Она замолчала.
– Потому что ты жаждешь получить уникальный препарат для клиники? – уточнил Белозерский. – Княгиня, это негуманно.
– Для университетской, – Вера акцентировала. – Для университетской клиники. Любой вариант развития событий негуманен, Саша.
– Господа хорошие, решайте скорее что-нибудь, меня эта кобыла измотала! – взмолился Иван Ильич.
– Матрёна Ивановна, разворачивайте операционную, будем кесарить!
– Вера Игнатьевна! При её габитусе от такого вмешательства у неё все шансы помереть.
Княгиня посмотрела на ординатора. Спросила тихо, проникновенно:
– Сейчас она живёт?
– Но с чего ты взяла, что цефалопаги нежизнеспособны?! А вдруг…
– Никакого вдруг! – резко перебила она. – Саша, ты идиот?! Если они родятся жизнеспособными и мать-олигофренка выживет на радость всем нам, скажи мне, Александр Николаевич, как они будут жить?! Или ты решил открыть цирк уродцев и бордель для извращенцев?
– Вера, тише ты! – бросилась к ней Матрёна.
– Чего тише-то?! Все свои! Или ты меня побежишь сдавать? Или Иван Ильич, который наверняка быстро бы окончил мучения раненой твари. Кто тут и что не понимает?!
Олигофренка Катенька взвыла так, что Матрёне показалось, что страшно мучается корова, и добрый крестьянин в таком случае прирежет её.
Александр Николаевич не мог понять… Только что Вера одобрила его чудовищный эксперимент, который вряд ли приведёт к результату, однако она поняла его и дала этот мизерный шанс на жизнь. А сейчас она в открытую заявляет, что собирается убить трёх живых существ… Она кем себя считает?! Богом?!
– Саша, я себя считаю человеком разумным, а не просто прямоходящим. Не вскидывайся, как породистый жеребец! У тебя всё на морде… извини, на лице написано, – прошептала ему Вера.
Как же различен человек. Безобразен он в своей разности или прекрасен – сложно сказать. Потрясение от того, как мыслит княгиня, какие решения она принимает, не помешало ему получить мгновенное и острое удовольствие от того, что она назвала его породистым жеребцом.
– Тьфу, болван! – заметила она. – Помоги Ивану Ильичу и Матрёне, не стой фонарным столбом, мигая светильником разума. – Никто никого не собирается убивать. Классическое кесарское сечение с надвлагалищным удалением матки. Если она останется жива – на что я очень надеюсь, потому как слишком дорожу своей репутацией, хоть в этом мне не откажи, – она хотя бы лишится репродуктивной функции. Если мы проведём плодоразрушающую операцию, она будет регулярно плодоносить, что, согласись, миру радости не прибавит.
Транспортировать Катеньку в операционную оказалось непростой задачей. Как-то справились. Но кто в силах её сдержать, пока Вера, Александр и Матрёна будут разворачиваться и мыться? В одиночку Иван Ильич уже не справлялся. Катеньке становилось всё больнее и страшнее, и она вела себя как ничего не понимающее смертельно раненое животное. Нужны были студенты. Белозерский побежал за ними. И требовалась Ася – на пост на леднике.
Он выяснил у персонала, где квартирует Анна Львовна. Оказалось, он тысячи раз проходил мимо этого помещения, но полагал его кладовкой для швабр и, сказать по правде, был недалёк от истины. На стук никто не ответил. Дверь оказалась незапертой, Ася крепко спала. Александр Николаевич и не представлял, что юные девушки могут спать таким богатырским сном. Насилу растолкал – не до церемоний. Извинился, конечно, но ситуация неотложная.
– Знаете ли вы, Анна Львовна, термин «анабиоз»? – скороговоркой начал он. – Термин был предложен в тысяча восемьсот семьдесят втором году немецким физиологом Вильямом Прейером. Анабиоз – это состояние, в котором жизнь останавливается, но не прекращается. Человека нельзя ввести в состояние анабиоза, во всяком случае на нынешнем этапе развития науки. Но в близкое к анабиозу состояние – летаргию – возможно. Поступивший мальчик…
– Боже мой! – ахнула Анна Львовна. – Я хотела всего лишь прилечь, а потом пойти к нему.
– Мы к нему и идём.
– Разве мы не в мертвецкую?
– Да, Ася, именно туда.
– Он умер?!
– Нет-нет, погодите, Ася, не плачьте. Я же вам и объясняю!
Они почти пришли, и толком объяснять было нечего. У Аси не хватало знаний и быстроты соображения. Она была всего лишь молоденькой сестрой милосердия. Стоило просто поставить ей задачу и сделать так, чтобы она не рухнула в обморок.
– Мы пришли! Пусть вас не шокирует то, что вы увидите. Это всё на пользу малышу. Может быть, на пользу, но точно не во вред. Что бы вам ни показалось.
Открыв дверь в подсобку, он сказал:
– Господа студенты! Вы срочно нужны в операционной, вам на смену я привёл Анну Львовну!
Студенты с радостью покинули мертвецкую, им было чудовищно не по себе нести пост при с виду мёртвом ребёнке, уложенном на лёд.
«Хоть бы чувств не лишилась, как Астахов…» – мелькнуло у Белозерского.
– Анна Львовна, маленький пациент уложен на ледник.
– На ледник?… Словно мясо или…
– Да-да, словно мясо или мёртвое тело.
– Но это же убьёт его! Переохлаждение…
– Нет. Ну то есть… Поймите же, его уже убивает вирус бешенства.
Ася часто моргала, не понимая, отчего Александр Николаевич, который ещё несколько часов назад был с ней так нежен и учтив, сейчас повысил голос. Поняв, что пугает Асю, он стал говорить спокойнее и проще. Ох, как же это сложно – говорить просто!
– Ася, умирает ли вода, становясь льдом? Нет. Но в замедленном, скованном токе её погибает всякая тварь, если не уйдёт в глубину. Если тело человека – вода, то глубины этих вод – нервная система, состоящая из нейронов. Термин «нейрон», Анна Львовна, ввёл в обиход немецкий анатом и гистолог Генрих Вальдейер… Господи, что ж меня уносит лекции читать! Я всего лишь хочу, чтобы вы поняли: нейрон – это глубина нашего тела, функциональная единица нервной системы, мозг состоит из нейронов, и не только он. Они – повсюду, но они – глубина. Есть надежда на то, что вирус бешенства ещё не поразил головной мозг маленького Пети Зотова. Потому мы замедляем его токи, чтобы вирус погиб. Ясно?
– А когда станет ясно, не ушла ли тварь в нейронную глубину и не заморозим ли мы вместе с водой младенца?
«Фуф!» – Белозерский мысленно выдохнул. Всё-таки какая она замечательная и сообразительная девочка! Он обнял её. Для него тактильность была актом проявления радости по любому поводу. Как это воспринимают другие, в особенности такие девушки, как Ася, он не задумывался никогда.
– Дней пять. Возможно, неделя. Всё это время нам придётся держать малыша в состоянии гипотермии, не поднимая до температуры жизни, но и не опуская до температуры смерти. Ваша задача – следить за состоянием льда, температурой и скоростью введения физраствора. И помнить, что это тайная миссия. Во всяком случае, пока. Хотя, конечно, в секрет посвящено довольно людей. Но все они надёжны.
– Я вас не подведу, Александр Николаевич!
Анна Львовна решительно вошла в подсобку. Чуть отшатнулась, ибо вид маленького ребёнка во льду вряд ли кого-то оставит равнодушным. Но то ли те капельки, что она приняла, придали ей мужества, то ли слово «миссия», употреблённое её кумиром. Белозерский накинул на неё кожух, целомудренно поцеловал в лоб и унёсся наверх, в операционную.
Студенты с большим трудом удерживали мычащую от боли и ужаса слабоумную на операционном столе. Вера и Александр помылись, и Матрёна Ивановна наконец успокоила её хлороформом, на что тоже ушло времени куда больше положенного.
– Батюшки святы, здоровая какая! – прошептала старшая сестра.
– Чего смотришь, скальпель в руки – и вперёд! – прикрикнула Вера Игнатьевна на Белозерского.
– Вы позволяете мне быть хирургом? Серьёзно?! В вашем присутствии?!
– Нет, ну что ты! Самое время для шуток!
Он взял скальпель и, весьма ловко пользуясь им, в момент послойно вскрыл брюшную полость. Вера одобрительно присвистнула, не забывая споро ассистировать.
В предбаннике операционной сидел Иван Ильич и плакал. Нет, слёз не было видно на его лице. Но он плакал. Выданный ему пузырь со льдом, во избежание образования гематом от захватов Катеньки, валялся рядом. Барское это дело, на нём и так ничего не останется.
– Когда человек мучается – ладно. А когда божья тварь бессловесная… – пробормотал он в пол.
Александр Николаевич выполнил разрез на матке остро, растянул его и начал извлекать младенцев, действительно сросшихся головами. Это было невероятно сложно, несмотря на его ярко выраженные хирургический и акушерский таланты. У него не хватало опыта манипулирования плотью в нестандартных ситуациях. Вера же созидала нестандартные методики, потому он уступил главенствующее место её рукам. Когда она извлекла плоды, даже многое повидавшая Матрёна Ивановна осенила себя крестным знамением. После чего грохнулась в обморок, предусмотрительно отдёрнув руки от инструментального столика. Порудоминский, стоящий на маске, сглотнул, но невероятным усилием воли остался в сознании. Нилов выбежал в предбанник и там приник к умывальнику. Надо ли уточнять, что Астахова сознание покинуло прежде всех.
– Что стоишь столбом! Зажимы на пуповины! Ты не мог при внутреннем исследовании предположить, что это цефалоторакопаги1!
– И они живые! – побелевшими губами пробормотал Белозерский.
Матрёна кое-как пришла в себя и забрала с операционного поля слегка попискивающую химеру.
1 Сиамские близнецы, сросшиеся головами и туловищами.
– Бихориальные моноамниотические, плотно сросшиеся головами и грудными клетками сиамские близнецы. Живые! – в хтоническом ужасе шептал Александр Николаевич, пока руки делали привычную работу.
– Где же твоя радость?! Не то страшно, что чудовище живо. То страшно, если чудовище выживет. И знаешь почему?
– Потому что никто не заслуживает чудовищных мук, в особенности невинное чудовище.
– Мой славный мальчик, – ласково сказала Вера. – Вот ты и всё понял. Иногда для этого достаточно лишь раз увидеть. Что будет значить тысяча слов о гуманизме, когда Матрёна Ивановна сейчас не может решиться на акт гуманности. Мотя! – крикнула она старшей сестре милосердия, – ты нам нужна как операционная сестра! Просто отойди от них! Они – не раненая в бою кобыла, наматывающая на копыта собственные кишки. Им не нужна спасительная пуля. Им не больно и не страшно. Они уйдут спокойно и безболезненно, всего лишь оставь их.
Матрёна Ивановна вернулась на позицию операционной сестры и сдавленно, хрипло произнесла:
– Бог мёртв. Он умер, не вынеся людских страданий.
– Матрёна Ивановна, вы читали Ницше[26]?! – ошарашенно отозвался Белозерский, не отрываясь от раны.
– Саша, ты малолетний недотёпа! – хмыкнула Вера. – Мотя, двузубые щипцы!
Матрёна подала инструмент.
На этапе удаления матки началось гипотоническое кровотечение, и спасти несчастную Катеньку не удалось. И никто бы, даже сам Господь Бог, если он жив и наблюдал эту сцену, не придрался бы к хирургической тактике и лечебным мероприятиям. Когда Вера была хирургом и врачом, она действовала со всей отдачей ремеслу. Студенты впервые видели, как женщина умирает на столе от гипотонического кровотечения. Они жались друг к другу, как перепуганные дети, а между тем это были взрослые молодые мужчины. Астахов ещё и разрыдался. Его долго не могли успокоить и оттащить от тела Катеньки, уже накрытой белой простынёй. Всё-то он не мог поверить, что человек – это просто анатомический набор, снабжённый физиологическими функциями, всё-то ему хотелось души, смысла, понимания того, зачем была соткана во чреве матери такая Катенька. Он обнимал её огромное обескровленное мёртвое тело, и его еле отволок Иван Ильич, приговаривая:
– Что ж вы, господин скубент! Вертайтесь в себя! И мы умрём – города не залягут. Умереть – то самое лёгкое. Смерть добра, смерть любит, смерть нежна, как матерь 1. Легко нашей Катеньке, вознеслась по воздусям, заснувши как дитя малое. Счастлива наша Катенька, что ж вы всё бьётесь, господин скубент!
Нет, Иван Ильич не читал Евгения Сергеевича Боткина. Как Матрёна Ивановна не читала работ Фридриха Вильгельма Ницше. Это были их собственные мысли и чувства. Не всем приходит в голову записать. Да и некогда.
1 Иван Ильич повторяет почти в точности уже встречавшуюся в романе цитату из книги Е. С. Боткина «Свет и тени русско-японской войны 1904-5 гг.».
Глава XXX
Вера Игнатьевна и Александр Николаевич курили на заднем дворе. Занималось марево, принятое в Петербурге за рассвет.
– Вера…
– М-м-м?
– А если бы плодоразрушающая – она бы осталась в живых.
– Если бы её кто-то не родил, она бы и не мучилась. Если бы неизвестно кто её не оприходовал, то она бы и не понесла. Если бы я не шла в тот час по той дороге… Если бы не бы, выросли бы грибы, да все белые бы. Вы меня утомили, Александр Николаевич, казалось, всё было понято в операционной. Вы вроде не глупы… Прекратите бесконечный внутренний монолог. И в особенности прекратите изливать его на меня. Саша, оставь, пожалуйста, все свои соображения для клинического разбора случая, а сейчас просто кури. Освободи голову от мыслей и тело от чувств.
– А душу?
– Что душу?
– Душу от чего освободить?
– Душу заморозить, дорогой мой. Иначе смятения разума уйдут в глубину и сожрут тебя похлеще вируса бешенства. Да-да, не дёргайся. Ты в новом твоём чувственном приключении выставил это за околицу. А я всё держу под контролем. Во всяком случае, очень стараюсь. Сейчас докурим и пойдём к мальчишке Зотову. Где нет места смятению – там есть дисциплина дела.
Они зашли в клинику.
Спустя двадцать минут из конюшни вышел Иван Ильич и вывел Клюкву. Настало время запрягать госпитальную карету. Извозчик никак не мог опомниться после случившегося ночью, как с этим справиться – он не знал, всё только целовал кобылу в морду. По двору неспешно шёл профессор.
– Доброго утра, Алексей Фёдорыч! Вы чего в такую рань?
– Здравствуй, Иван! Да вот к пациентке на дом вызывали.
– Серьёзное что?
Хохлов иронично произнёс, разведя руками:
– Видения покойного жениха.
– А-а-а! Понятно. Корову бы доить вставала, так и не было бы видений.
Профессор усмехнулся, согласно кивнув.
– И чего я теперь уже домой пойду? Всё одно скоро сюда. Тут что?
Иван Ильич не стал отвечать. Что он мог ответить? Ранее он весьма охотно посвящал профессора во всё, что произошло в его отсутствие. Но с тех пор как в клинике появилась Вера Игнатьевна, он сразу и безоговорочно, каким-то наитием принял её верховенство. Он очень любил Хохлова, но житейский опыт подсказывал ему промолчать. И про Катеньку. И про то, что господа доктора засунули мальчишку в корыто со льдом и прячут в мертвецкой. Сами разберутся, без него.
– Да так!.. Лучше скажите, как племяшка-то ваша, – искренне и от души поинтересовался он. А вовсе не для того, чтобы переменить тему.
– Тьфу-тьфу-тьфу! – трижды поплевал через левое плечо Алексей Фёдорович, и глаза его радостно вспыхнули. – Замечательно! Дети! Чем меньше, тем подвижней метаболические процессы. Головной мозг ещё недостаточно зрел, чтобы жадное до жизни тело допустило его главенство. Тем и спасаются.
Профессор всегда говорил с Иваном Ильичом как с ровней.
Осознанно это было или же он интуитивно считал мужика умным – бог весть. Госпитальный извозчик уважал эту манеру Алексея Фёдоровича и давно наловчился переосмысливать мудрёные слова, суть которых он улавливал легко и просто.
– Мальки – они такие, да! Где взрослому – беда, они, бывалоча, отряхнутся, засмеются, глядишь, и побёг себе! Ну то и я пойду, Алексей Фёдорыч. У меня дел… сами знаете.
Профессор зашёл в клинику. Иван Ильич ещё раз поцеловал кобылу в морду и сказал ей сурово, но со всей любовью, на которую был способен:
– Клюква, если тебя муки тяжкие настигнут – я своей рукой прекращу. В моей воле! А человекам – только на всевышнее милосердие уповать. У боженьки, видать, дамочки, от бессонницы мающиеся, – в очереди первые. А! – махнул он рукой. – Пошли в своё запрягаться. Поработал лекарем, хватит с меня. Коли не поп, не суйся в ризы. Всю душу вывернул. Как они в разуме-то остаются?
Когда карета была запряжена, во двор вбежал Кравченко.
– Иван Ильич, поехали! Я на службу иду – по улице дворник бегает, прислугу чью-то во дворе нашёл…
– А господа для своей «домашней сволочи» повозку справить – никак?!
– Остёр ты, Иван! Их пятьдесят лет как можно называть людьми, но относятся к ним именно так. Ты социальный диспут хочешь устроить или человеку поможем? Недалеко тут. Я бы и сам справился, да больно крупная. Бегать извозчика искать – к тебе быстрее.
– Запрыгивайте на козлы, Владимир Сергеевич! Готова карета! Сами болтаете…
Во дворе доходного дома на скамейке лежала женщина, на вид лет шестидесяти, крупная, мужиковатого сложения. Видимых повреждений нет, глаза открыты, но сознание в них не плещется. Кажется, она в состоянии шока. Рядом с нею находился дворник – для остальных обитателей ещё рано.
Это был доходный дом из тех, чьи жильцы представлены пёстрой социальной палитрой. Состоятельное чиновное дворянство, банкиры, промышленники и купцы селились вдоль наружных фасадов, предпочитая третьи этажи. На первых находились салоны, ателье, магазины, кафе. Этажами выше третьего – публика попроще вроде мелких служащих. Квартиры по внутреннему периметру, мансарды, флигели, мезонины, чердаки обычно отдавались внаём представителям богемы, студентам, разночинцам и отставным военным нижним чинам.
Фельдшер и госпитальный извозчик с помощью дворника уложили женщину на носилки.
– Татьяна Васильева. Уж такая здоровая, что не каждый мужик! – пояснял дворник, сопровождая носилки до госпитальной кареты. – По сто раз на дню туда-сюда носится. Затемно встаёт, за полночь ложится. Как господ гимназистов горячим завтраком накормит, так барина пора на службу справлять. Бежит за горячими булками и утрешней газетой. Как раз в это время. Барин, поди, недовольный!
– Где же её хозяева?
К процессии подбежала девчонка лет десяти с газетами и бумажным пакетом с булками, надо полагать. Уж очень аппетитный запах.
– Ужо меня послали. Бегу, не то выпорют.
– Как так выпорют? – спросил Кравченко.
– Известно как. Ремнём!
– Чего ж они не спустились, как Татьяна их не вернулась?
– Так они кричат, что она пошла дочерь свою убогую искать, та день тому пропала. И что уволят они её, потому как добра не помнит.
– Какую дочерь убогую? – вскинулся Иван Ильич, цепко оглядев Татьяну Васильеву.
– Юродивую, блаженную, на голову слабую! Она и говорить-то не умела, мычала. Огромная, как квашня. Куда такая потеряться могла, мы уж всё кругом оббегали. Как сквозь землю провалилась! Никто и не видел, расспрашивали. Такую как не заметить? Горе-то, горе какое! – и девчонка, жизнерадостно выкрикнув положенную формулу, понеслась «к господам» на всех парах.
Иван Ильич помрачнел. Но темы не коснулся. Сказал лишь:
– Тебе, вишь, Сергеич, руки не отломит носилки таскать. Ты, чай, дворянин и с должностями был. А барину с третьего этажа до собственной прислуги во двор выйти – спина переломится.
– Скверными и простые люди бывают, не обобщай, Иван Ильич.
– И то верно.
– Всякие всякими бывают, – покачал головой дворник. – Но таких гадов, как Аврутовы, у которых она служит, ещё поискать. Особливо сынок их старшой! Уж такая говна! – добавил он, помогая устроить носилки в карету.
Алексей Фёдорович уже, разумеется, был осведомлён о произошедшей материнской смерти и уникальном явлении на свет божий сиамских близнецов, тоже почивших. Где жизнь, там и смерть. Ничего с этим не поделаешь. С утра пораньше к нему явился студент Астахов с прошением дать ему направление на теоретическую кафедру после прохождения полулекарского экзамена. Профессор решил поуговаривать талантливейшего молодого человека остаться и потому на утренний обход не пошёл. Или он решил поуговаривать студента, чтобы не пойти на обход.
Вера Игнатьевна крепко забирала клинику в свои руки. И была права. Он не хотел ей мешать. Но и отпустить сразу не мог. Так бывает, когда дитя отлично плавает или ездит на велосипеде и не нуждается в твоей помощи. И не просто не нуждается, а куда лучший пловец или велосипедист. Но ты сидишь на берегу и смотришь, смотришь. Или бежишь по дорожке, хотя колёса крутятся уже далеко-далеко от тебя и дитя скрывается из виду. Но сердце болит, не накрыло бы волной. Но душа ноет: не упало бы дитя, летя с крутого пригорка.
– Вместе уйдём в теоретики, Алексей Владимирович! – рассмеялся профессор Хохлов под конец беседы.
В морге на столе покоилось необъятное тело Катеньки. Вера и Белозерский зашли проведать мальчика Зотова, ставшего любимцем всех его тайных стражей. Даже изо всех сил оберегающий репутацию циника студент Порудоминский, и тот, сменив Асю на посту, читал малышу сказки.
– Он же вас не слышит, – сказала Вера.
– Мы не можем этого знать. Я, Вера Игнатьевна, увлекаюсь нейрофизиологией. Там куда как много тайн. Можно сказать, что мы ничего ещё и не постигли. И в наш век научно-технического прогресса мы знаем о мозге примерно столько же, сколько знали о нём древние.
– Если вы о древних ацтеках, то они, может, знали и куда больше нашего! – усмехнулась княгиня.
Порудоминский взял это себе на вооружение. Остроумная она, эта княгиня. Хоть и баба. Понятно, почему Сашка Белозерский от неё без ума, хотя и старовата для него.
– Разве в оперативном смысле! – тем не менее возразил он.
– «Оперативный смысл» – это лишь дошедшее до нас в виде археологических находок.
С малышом Зотовым всё было… неизвестно как. Единственное, что можно было утверждать наверняка: управляемая гипотермия стабильна, и маленькое тело на неё реагирует хорошо. Его отец забегал до гудка поинтересоваться. Ему сказали, что Петенька на процедурах, непонятных простому рабочему, велели не волноваться и сегодня больше не приходить. Говорить простому рабочему, что непростая процедура непонятна самим образованным господам врачам и действуют они интуитивно, на ощупь, – не стали. Как сказал Кравченко, посвящённый в авантюру: «Если капитан демонстрирует бессилие, чего ждать от команды?» Так что врали папаше Зотову складно, уверенно.
Когда они шли из подсобки через прозекторский зал, Александр Николаевич остановился у тела Катеньки.
– Всё-таки это каждый раз страшно… Articulo mortis[27].
– Это момент смерти, Саша. Просто момент смерти. Мы констатируем милосердие господне. Идём, обход поступивших. Не до лимфатического будаду.
– Вы тоже знаете это выражение?! – обрадовался Александр Николаевич.
– Разумеется. В отличие от Матрёны и нашего бесподобного Ивана Ильича, мы с тобой глупы и потому слишком много читаем. Конечно, я выписываю «Ниву». Когда мы вдвоём, называй меня на ты. Мы с тобой уже складывались в зверя с двумя спинами. И пока ты не завопил, что это из «Отелло», я скажу, что надеюсь ещё не раз это проделать… Господи, Саша, нельзя так! Ты только что грустил о моменте смерти, а тут струишь из глаз фаворский свет лишь на том основании, что половым актам со мной быть. Не перебивай! Продолжу:…не раз это проделать, если ты пообещаешь мне не придавать половому акту больше значения, нежели половой акт.
– Но как же…
– Нежности и чувственности, ласки и приятности и прочего джентльменства это не исключает, напротив. Но и устраивать из этого театр драмы мы не будем.
Они вышли из морга. Всё, что он хотел немедленно ей изложить ввиду того самого джентльменства, пришлось отставить. Клиника начала активную утреннюю жизнь. Странно бы выглядел руководитель лечебной частью, коему молодой ординатор сверх штата городит любовную чепуху.
Консилиум стоял у кровати обездвиженной Татьяны Васильевой. Докладывал студент Нилов:
– Поступила с улицы, сбор анамнеза затруднён. Неврологическое обследование особенностей не выявило. Реакция зрачков на свет есть. Асимметрия лицевой мускулатуры отсутствует. Пронация-супинация – в норме, противоположная конечность откликается.
– Ваши предположения, господа ординаторы и студенты? – обратилась Вера Игнатьевна к присутствующим.
– Истерический паралич, – высказался Белозерский. Вера кивнула на пациентку: «Подтверди!» Александр Николаевич достал из кармана неврологический молоточек, легонько постучал под коленную чашечку, в нервное сплетение – нога чуть дёрнулась, но Васильева никак не среагировала на это мимикой. Лицо её осталось безжизненной маской.
– Очевидно, истерический паралич!
– Каковы причины подобного состояния?
– Переутомление, – сказал Концевич. Разумеется, он присутствовал на обходе. Он никогда не опаздывал, но и никогда не задерживался дольше положенного. И уж точно его никогда не заносило в клинику внеурочно.
– Здесь вероятны ещё сильные эмоции и тревожные переживания, – добавил Кравченко. – Со слов соседки, слабоумная дочка пропала вчера.
– Что?! – воскликнула Вера и внимательнее вгляделась в лицо Татьяны Васильевой. – Господин Нилов, прошу вас с Астаховым сходить к хозяевам пациентки и уточнить подробности быта и выяснить описание пропавшей слабоумной. А равно что предпринято для поисков.
Скоро студенты вошли во двор доходного дома, жизнь которого уже кипела во всём её шальном разнообразии. Первым делом обратились к дворнику.
– Чего вам, господа хорошие?
– От вас недавно женщину привезли в госпиталь…
– Ага, Татьяну Васильеву. Господа ейные уж тут устроили сцену.
– Я к господам, а ты здесь поразнюхай.
Нилов направился в подъезд. Астахов угостил дворника папиросой.
– Курите?
– Чего ж не покурить, коли угощают. А там вашего приятеля чаем не напоят, и не надейтесь! – хмыкнул дворник, взяв папиросу. Астахов подал огоньку, дворник затянулся. Ничто так не располагает к откровенности, как совместный перекур.
– Одна у Аврутовых Танька Васильева была на… – прищурившись, дворник посчитал на пальцах: – Барыня. Барин. Гимназистов двое. И три барышни… На семерых. Сапоги и одежду вычисти. Самовар поставь. Уйдут гимназисты и барин – барыню и трёх барышень справлять. Снова калоши, платье вычисти. Кофе по кроватям разнеси. Между делом – комнаты убрать, лампы заправить, а там и в лавку бежать, к обеду суп и горячее ставить.
– Чего ж они одну прислугу держали?
– Так дешевле, господин хороший. Они бы нигде так не вывернули, уж такие скареды, да у Таньки положение безвыходное. С такой-то дочкой никуда не брали. Танька-то всё занята, головы не разогнуть. А старшенький гимназист дочку ту давно… Как уж поднималось, и не знаю. Не по-людски, прямо скажем. Как овцу, прости господи! А там и младшенький в возраст вошёл. Так эти сквалыги всё знали. Вот тебе ещё и на доме терпимости экономию ввели. Прибавление в господском семействе ожидалось. По дочке той и не видно, если мельком, или кто в городе родился, тварного мира не знает. Однако ожидалось.
Астахов бледнел на глазах. Он окончательно утвердился в своём нежелании работать с живыми людьми, в невозможности этого. Дворник не замечал изменений в состоянии случайного собеседника. Он выговаривал своё. Ему было мучительно жаль и Татьяну Васильеву, и её дочь. Ничего кроме горького смирения, сдобренного простонародным ехидством, ему не оставалось.
– Прислуга – она ж мыться господским мужьям и сыновьям подаёт, носит в кровати чай, помогает одеваться. Как с попойки придут – сапоги им сымает, спать укладывает. Танькина-то сапоги чистить обучена была. Ну, они её по закоулкам и… Так-то она сама толстая. Кто разберёт. Между тем как вчерась ввечеру выть стала страшно – старшенький её со двора погнал.
Лицо Астахова пылало. Из подъезда вышел Нилов.
– Беседовать господа отказались. За лечение платить – тоже. Объявлено: рассчитали Татьяну Васильеву, ибо ленива и жрали-с с дочуркой в три горла.
– Эва! – махнул рукой дворник, сплюнув. – Вы, господа, идите. Не хотелось бы при вас загибать в три этажа, в крест и в веру. А мне очень надо…
Вера курила на крыльце заднего двора, когда к ней подбежали студенты и Нилов сбивчиво попытался изложить суть. Разумеется, не надо быть студентом медицинской академии, чтобы сложить два и два. Астахов всхлипывал и размазывал слёзы по лицу, пытаясь отдышаться.
– Вера Игнатьевна!.. Это же наша!.. Наша… Катенька!
Вера поняла это ещё у постели Васильевой. Нилов с таким шумом всосал воздух, что она резко оборвала его:
– Врачи не плачут!.. На людях. Доложи и вон, в конюшню иди рыдай! Только недолго. Порудоминского на посту сменить надо.
Нилов взял себя в руки.
– Господа Аврутовы – хозяева Васильевой. Дочь её, слабоумную Катеньку, со двора согнали, как поняли, что рожает. Ничего знать не желают.
– Иван Ильич! – окликнула Вера крутящегося тут же извозчика.
– Я, Ваше Сиятельство, вам не сказал, чтобы вы не совались по горячке…
– Ты мне поможешь или нет?
– Запряжено, милости прошу, запрыгивайте!
Княгиня как была, в белом халате, в мгновение оказалась на козлах.
– Вы только…
– Мне твоя физическая сила нужна, а не советы и рекомендации! Ответственность на мне!
– Да не ответственности я боюсь! За вас переживаю, дура вы эдакая!
Читать бесплатно другие книги:
