Община Святого Георгия. 1 серия Соломатина Татьяна

Глава XXXI

Аврутова привели в чувство. Алексей Фёдорович вынужден был приносить извинения. Выслушивать истерические угрозы. Успокаивать. Снова выслушивать…

Едва Аврутов покинул клинику «Община Св. Георгия», Алексей Фёдорович вызвал Веру к себе.

– Как я могу доверить тебе управление клиникой?! – кричал учитель, в ажитации расхаживая по кабинету.

Княгиня молчала, разве метнула в профессора отчаянный взгляд. Он поднял ладони в примирительном жесте.

– Да! Без горячности нет врача, нет хирурга, нет личности! Но без холодности, без рассудочности – нет администратора. Нет порядка.

Он тяжело вздохнул и присел рядом с Верой.

– Алексей Фёдорович! Вы понимаете, что из-за Аврутовых и тьмы им подобных и не будет порядка. Они – суть брожения народных настроений. Когда «кухаркины дети» взбунтуются – они сметут всех, без разбора. Хохловых, Белозерских, Данзайр… Во всех видя только лишь Аврутовых! И поделом нам будет! Знали, видели, ничего не делали!

Профессор укоризненно покачал головой.

– Вера, давать волю гневу – не значит что-то делать.

Он встал, подошёл к телефону, поднял трубку, повертел ручку.

– Барышня, соедините с полицмейстером!

Вера поглядела на Алексея Фёдоровича с недоумением, к которому примешивались возмущение, крайняя степень удивления и много прочего, свидетельствующего о том, что она менее всего ожидала, что учитель сдаст её. Ожидая соединения, Хохлов тихо сказал:

– Дура! Вот кто ты в гневе!

После чего уже громко произнёс в трубку:

– Андрей Прокофьевич? Здравия желаю! Профессор Хохлов. Я вот по какому делу…

Владимир Сергеевич сидел у кровати Васильевой. Пациентка была всё так же безучастна. Глаза её были открыты, моргала она редко, не осознавая рефлекторного акта. Кравченко принимал решение. Стоило применить по-офицерски честное и жёсткое терапевтическое воздействие. Глядя прямо перед собой, он твёрдо произнёс:

– Вставать тебе надо, Васильева. Дочку хоронить.

Пристально взглянув на Татьяну, он не отметил никакой реакции. Но продолжил ровно, спокойно:

– Дочка твоя нашлась. Мучения её закончились.

Он перекрестился, и это был не формальный жест.

– В последний день её жизни с ней были добры. Потом она просто уснула и не проснулась. Как и положено праведникам.

Ещё раз цепко окинув пациентку взглядом и не обнаружив реакции, он потрепал её по плечу, встал.

– Не волнуйся, похороним по-людски. Я всё устрою, как положено, и оплачу. В моём родовом склепе твоей дочери будет спокойно. За именем настоящим к дворнику пошлю.

Уже на выходе из палаты он обернулся на хриплый измождённый голос. Васильева сидела на кровати, тяжело опустив изуродованные тромбофлебитом ноги.

– Спаси Господь того, кто её к вам привёл. И вас. Коли не шутите. Не на что мне хоронить. И негде. Катериной её звали.

Стараясь остаться академичным, чтобы не нивелировать достигнутый эффект эмоциональной реакцией, Владимир Сергеевич спокойно ответил:

– Кто же таким шутит? Вы ложитесь. Я старшую сестру милосердия пришлю. Она вам всё расскажет.

Матрёна Ивановна единственная могла справиться с этой миссией как должно.

В кабинете полицмейстера господин Аврутов, человек немалых доходов и довольного влияния, кипел яростью благородной. Андрей Прокофьевич выслушивал его с искренним радушием, сочувственно кивал, осуждающе качал головой.

– Возмутительно! Это не просто оскорбление действием! Это нанесение телесных повреждений! У меня позвоночник нездоровый и грудная жаба! Немыслимые инсинуации! Клевета! Я всё подробно изложил в письменном виде. И я надеюсь, вы со всей тщательностью отнесётесь к моему заявлению! Я осведомлён, что эта особа вызывает недовольство в порядочных кругах и состоит под полицейским надзором. Что неудивительно! Но если доселе она позволяла себе только политические выходки, то уж это, извините, уголовное преступление. Я освидетельствовался по медицинской линии у своего доктора, и его заключение, извольте видеть, приложено, – он ткнул жирным пальчиком в бумаги на столе. – Я уважаемый человек, с большими связями. Я не позволю, чтобы какая-то девчонка…

Он так негодовал, что не мог придумать приличное название тому, что с ним сотворила «какая-то девчонка». Не кричать же, в самом деле, что какая-то девчонка ткнула тебя харей в дохлых уродцев, утверждая, что они – твои внуки.

Андрей Прокофьевич с сочувственным и всё понимающим выражением лица протянул Аврутову портсигар.

– Не изволите?

– Благодарю! Мне доктор запретил, грудная жаба, но никак мне сейчас без этого…

Трясущейся рукой он взял папиросу. Полицмейстер встал, заботливо дал прикурить господину, услужливо перегнувши через стол свой стройный стан. Он был постарше Аврутова, но сохранял всё ту же форму, в которой пребывал, будучи молодым военным офицером. Дождавшись, пока посетитель раскурит папиросу, Андрей Прокофьевич ласково и заботливо произнёс:

– Вам бы гимнастическими упражнениями заняться, следить за питанием, поменьше жирного, мучного.

– Ах, когда мне! Давно пора на воды! А я всё на службе, в министерстве сейчас!.. Сами знаете! А! – он взмахнул пухлой ладошкой, очертив дымом сумбурный завиток. – Тут на тебе! Чтобы меня… Какая-то…

Он глубоко затянулся. Андрей Прокофьевич отошёл к окну и, глядя на серые питерские небеса, заговорил так искательно, так мягко, что до важного господина Аврутова не сразу дошёл смысл произносимого полицмейстером:

– «Какая-то девчонка», дражайший, никак княгиня. Видный хирург. Герой Русско-японской войны. Вся грудь в орденах.

– Войну-то мы продули! – хмыкнул Аврутов, ещё не понимая, что в его репликах здесь никто не нуждается.

– …и близкая подруга императрицы! – закончил Андрей Прокофьевич, не обратив никакого внимания на возглас потерпевшего.

Подавившись дымом и закашлявшись, Аврутов изменился в лице.

– Не из тех, что по штату, не из фрейлин, не из придворных. А из тех, знаете ли, которых любят искренне и горячо. Если вы осознаёте значения слов «дружба», «искренность», «герой», «награды»…

Аврутов всё кашлял. Андрей Прокофьевич вернулся к столу, налил стакан воды из графина, подал страдальцу, высказав с нежнейшей интимностью:

– К тому же, глубокоуважаемый господин Аврутов, прежде вашего заявления или, скажем уместнее, жалобы… Совершенно справедливой, отмечу! Справедливейшей! Прежде вашей претензии, до меня дошли сведения о вашем жестоком обращении с прислугой. В результате чего оная оказалась в больнице, к нашему общему прискорбию.

Залпом опустошивший стакан воды Аврутов тоном оскорблённого праведника высказал:

– Я никогда никого пальцем не трогал!

– Уверен! Как будто мы с вами – оба! – не знаем, что жестокое обращение можно производить самым пристойным манером. Мы же весьма изысканные, я бы даже сказал, изощрённые люди! Разве пользоваться тем, что у женщины слабоумное дитя и никуда её на службу не принимают по сей причине, – это жестокость? Напротив! Благодетельство! Вы благодетель! Разве сложно подобной женщине, да ещё и получающей жалование, – что уже вовсе ни в какие ворота, – в одиночку обслуживать большую семью, содержать в порядке огромную квартиру, быть и за кухарку, и за прачку, и за прислугу, и за девочку на посылках? Что вы! Я полностью на вашей стороне и пальцем вас не трону! Торквемада я вам какой?! Кстати, о пальцах. Ходят слухи, что сынишка ваш старший – трогал. Не смею плодить необоснованных подозрений на предмет пальцев, ибо от пальцев, насколько мои познания в сей области позволяют судить, – дети не родятся. Так что, возможно, именно что пальцем он слабоумную дочь облагодетельствованной вами прислуги не трогал.

Аврутов был близок к апоплексическому удару, судя по цвету его лица.

– Андрей Прокофьевич! Как можно! Домыслы! Досужие разговоры! Так уж заняты те кухаркины дети, что только и дел – языками чесать да слухи плодить! Из милости держали, вот вам крест! – Аврутов размашисто перекрестился на портрет императора. – Никто её с таким довеском действительно не брал!

Полицмейстер усмехнулся.

– Радует ваше поклонение высшей власти, но креститься на Николая Александровича не стоит. Жив наш государь, а прижизненно к лику святых не причисляют. Даже таких морально ответственных людей, как вы.

– Вот вы шутить изволите! – в тоне Аврутова засквозило слезливое юродство. – А мы как к родной дочери относились к Танькиному бегемоту. Жрала прорву! Кто считал?! Никогда из материного жалованья не вычитали! И вот она, благодарность! Чем больше даёшь, тем больше клянчат! Плебс!

– И тут вас понимаю. И вы не поверите – сочувствую!

– А что до этих… грязных домыслов, так девка Танькина хуже течной суки была, уж позвольте заметить! – помимо воли Аврутов выдал скабрезный смешок. – Сама ко всем лезла. Как компания молодых людей соберётся – она уж там! Что им, гнать, когда сама лезет?

– Всякая тварь ласки алкает! – подмигнув, согласился полицмейстер.

– Ну вот! Вы же понимаете! – обрадовался Аврутов. – Что из этого раздувать-то, господи!

Так обрадовался, что расслабился. И оказался не готов.

– Да только человек неразумную скотину милосердствует, а не сношает! – резко возвысил голос полицмейстер и угостил Аврутова хорошей оплеухой.

Опешив, тот не мог вымолвить ни слова, но желание препираться явно ушло. Андрей Прокофьевич снова стал мягок, текуч, как карамель на жарком солнце.

– Так что не извольте беспокоиться, господин Аврутов! И ваше заявление рассмотрю. И ранее полученный сигнал от уважаемого морского офицера, лично забиравшего вашу прислугу, Татьяну Васильеву, из вашего двора, ибо вы не изволили оказать ей даже минимальную помощь. И профессора медицины заявление имеется. И дворник вашего двора не побоялся высказаться в письменном виде, хотя князь всегда прав, простолюдин всегда не прав! Как гласит одна меткая ордынская поговорка. Да вот только вы не князь, господин Аврутов.

А герой войны Вера Игнатьевна Данзайр – княгиня. Но нам с вами, людям современным, цивилизованным, все эти сословия смешны, и потому разбираться мы будем по всей строгости закона, невзирая на…

– Может, как-то… – не выдержал Аврутов и лебезящим тоном перебил полицмейстера, – как-то всё замять? – он опасливо покосился на портрет государя императора. – Княгиня… погорячилась. У неё служба нервная. Я тоже… по той же причине… не стерпел…

Он уставился на Андрея Прокофьевича умоляющим взглядом.

– Ну, я не знаю. Она не только императрицы друг. Она ещё и подруга дней моих суровых, – он подчеркнул слово «моих». – Помню, юношей тетешкал это очаровательное дитя на коленках, и мне невероятно обидно, что вы возвели на неё напраслину…

– Я заберу заявление! – горячо и поспешно заверил Аврутов.

– Это само собой разумеется, дорогой мой. Но этого мало. Вы сейчас напишете мне подробную разъяснительную записку, почему вами не было предпринято никаких мер по поиску пропавшей дочери прислуги. Почему вы отказались транспортировать свою прислугу в больницу? И почему отказываетесь оплачивать медицинский счёт? Бумаги у нас много, слава богу. Сочиняйте, не торопитесь. Регистрировать ваши упражнения в изящной словесности не буду, но пусть они хранятся. Люблю, знаете ли, заводить архивы.

– Я могу быть спокоен?…

– Меч карающий – не по моему ведомству! – отточенным металлом резанул полицмейстер.

– По чьему же? – растерянно и глупо уставился на Андрея Прокофьевича этот жалкий человечишко.

Полицмейстер воздел указательный палец. Дурак посмотрел на палец. Затем перевёл взгляд на потолок. После уставился на изображение государя императора.

– Понимаю. Начальство. Высшая власть!

– Вы уверены, что дочь вашей прислуги слабоумной была, господин Аврутов? – расхохотался Андрей Прокофьевич, подавая отвратительному господину бумагу и поворачивая к нему чернильницу. – Есть только один начальник всех начал. Над всеми следствиями лишь Его власть – исполнительная. И неисповедимы решения Его.

Матрёна, зайдя в палату, не обнаружила Татьяны Васильевой. Немного поискала. Недолго подождала. И пошла доложить Кравченко, что пациентке или стало много лучше, или же, напротив, много хуже. Возможно, она в состоянии аффекта бродит по городу. Как это ужасно, что клинике не хватает средств и, соответственно, персонала. Ася с ног падает, зрачки расширены от переутомления и недосыпа.

Некоторое время Матрёна Ивановна не волновалась. Куда может податься несчастная Васильева, если и тело дочери её, на небо ушедшей, здесь? Но вскоре она заволновалась. Гораздо скорее, чем ожидала. Она понеслась к Владимиру Сергеевичу, гонимая тревожным предчувствием. Как-то слишком гладко всё. Не билась в корчах, не царапала себя, не кликушествовала – ничего из того, что помогает измождённым бабам выплеснуть горе. Плотно закупоренный котёл взрывается. Как разносит пушку с траченым дулом, так разносит в клочья и батарейного фельдфебеля, и орудийных фейерверкеров, и прислугу, и ездовых, и вожатых.

Матрёна видела такое на русско-турецкой. Она тогда всем телом навалилась на молодую дурочку, сестричку милосердия Лару, понёсшуюся на всех парах к месту взрыва, забыв, что есть ещё зарядные ящики… Так их и похоронило вмиг под извергшейся фонтаном землёй, смешанной с крупными фрагментами плоти. Матрёна Липецких с тех пор ничего не боялась. Чем можно напугать человека, пробиравшегося на свет божий через руки, ноги и головы славных ребят и крепких мужиков. И тащившего сквозь месиво кишок, лёгких и сердец девчонку, к её счастью потерявшую сознание. С тех же пор Матрёна знала, что, выбравшись, надо выть. Выть громко, надрывно, извергая из себя огромные дымящиеся куски горя. Иначе тебя разорвёт.

– Володя! Пошли кого-то до хозяев Васильевой.

Кравченко глянул на старшую сестру милосердия. И тут же стремительно зашагал по коридору, удерживаясь от немедленного перехода на бег.

Забежав во двор, он первым делом спросил дворника:

– Васильева не возвращалась?

– Как не возвращалась, когда время господам гимназистам горячий обед подавать! Видно, это на ноги и подняло! – добавил он желчно. – Я её остановить пытался. Мол, уволили тебя, и вообще, такие дела, я сам тут городовому бумагу подписал, по его просьбе. Василь мужик хороший. Так она и не остановилась, видимо, помрёт – и то ещё дней сорок проработает…

Кравченко забежал в подъезд и, перепрыгивая через несколько ступеней, взлетел на этаж Аврутовых. Тяжёлая дверь была не заперта, мало того – полуоткрыта. Он бесшумно зашёл, проследовал в столовую, и ему представилась картина настолько безумная, что ни в какое сравнение не шла с грудами мёртвых матросов, сваленных на палубе…

Стол был накрыт, как положено в лучших домах. За столом расположились: мать семейства, приятная женщина лет сорока; красивые мальчики лет девятнадцати и пятнадцати; красавицы-девочки – на выданье, лет четырнадцати и совсем дитя, лет семи. Татьяна Васильева в накрахмаленном белом фартуке разливала из супницы по тарелкам и со всем пиететом подавала по старшинству. Перед женщиной и старшими мальчиками уже стояли тарелки, источавшие прекрасный аромат, смешивающийся с тем характерным запахом свежей крови, который ни с чем не перепутать. Члены семейства Аврутовых были зарезаны и после усажены вокруг безупречно сервированного стола.

Владимир Сергеевич бросился к маленькой девочке, а ну как жива! Татьяна Васильева вздрогнула, обнаружив присутствие человека, и рука её потянулась к большому карману фартука. Но, увидев Кравченко, она вернулась к своим рутинным обязанностям.

– Их-то за что? – он кивнул на девочек и на мать. Все были мертвы. – Почему? Зачем? Разве это справедливость?!

В коридоре послышались шаги и бодрые восклицания, хотя и несколько фальшивые – что было понятно, учитывая, что главе семейства пришлось пережить в кабинете полицмейстера:

– Почему двери нараспашку?! Папочка обедать пришёл, и никто к нему не бежит! Где мои дорогие Мусечка и Лапочка? Где мои обожаемые Лапочка и Мусечка?!

С этими словами Аврутов зашёл в столовую. Васильева как раз поставила тарелку перед средней девочкой.

– Приятного аппетита, мадемуазель Мусечка! – ласково произнесла она.

Достала из кармана фартука большой, остро отточенный нож для разделки крупных фрагментов говяжьих туш. Обратилась к Владимиру Сергеевичу:

– Мою требуху можете собакам кинуть. Обещание про Катеньку не нарушьте, – и направилась к хозяину, который не мог ни пошевелиться, ни слова вымолвить.

Господин Кравченко мог и двигаться, и говорить. Он был ловок и силён. Но отчего-то он закрыл глаза. Открыл он их только когда закончилась последовательность характерных звуков: острый нож засаживается в плоть умелой рукой – падение грузного тела, острый нож засаживается в плоть умелой рукой – падение грузного тела.

Убив Аврутова, Татьяна Васильева покончила с собой. Бессмысленно соблюдать заповеди того, кто умер, не выдержав страданий тех, кого создал.

Выйдя из подъезда, Владимир Сергеевич подошёл к дворнику.

– Вызывай городового, я обожду. Только вот что, любезный…

– Вы пришли сразу следом за господином Аврутовым! – перебил понятливый дворник.

Покуда совершались положенные протоколом действия, пока Владимир Сергеевич произносил нужные слова, давал необходимые показания, у него в голове крутилась преглупая цитата из тургеневских «Отцов и детей»: «русский мужик бога слопает».

Спать господин Кравченко не мог, да и права не имел – сегодня было его дежурство. Он сидел на ступеньках один-одинёшенек. Безнадёжно уставший человек, уверовавший в отсутствие всякого смысла в жизни. Из конюшни вышел Иван Ильич, подошёл, присел рядом.

– Светать уж начинает… Вы бы прилегли, Владимир Сергеич. Чё всё без толку вдаль глядеть? Как говорят: туда гляди, куда ногами идти.

Фельдшер посмотрел на госпитального извозчика. И такие горечь и бессилие были в его глазах, что Иван Ильич мимо воли чуть отшатнулся.

– То-то и оно, Иван Ильич, – констатировал он без отчаяния. – Они осатанеют – и кончится Россия. Не без основания осатанеют. Всё до основанья и разрушат. Разрушение справедливости не знает.

– Умеете вы нагнать страху-то! – хохотнув, извозчик шутливо толкнул Владимира Сергеевича плечом. Добавил серьёзно: – Но человек-то знает.

Мрачно усмехнувшись, Кравченко достал портсигар, раскрыл и протянул Ивану Ильичу.

– Татьяна Васильева, дорогой мудрец, тоже была человеком. Но перестала знать и перестала быть человеком. Осатанела. И никто не вправе её осуждать.

– Так уже и некого.

Они раскурили папиросы и молча дымили в такие далёкие близкие небеса.

Глава XXXII

Георгий Романович Буланов медленно, но упорно и верно орудуя костылями и поминая такую-то матерь, подбирался к парадному входу в особняк Белозерских. Под мышкой у него был пакет, что его продвижения не облегчало. Отдышавшись, нажал звонок и долго не отпускал.

Дверь открыл Василий Андреевич с лицом торжественным с элементами официоза, но, узрев посетителя, физиономию изменил.

– Не с того входа!

– С какого Вера Игнатьевна велели, с того и зашёл! – метнул в ответ Георгий, протянув бумаги. – Для господина Белозерского, Николая Александровича!

Василий Андреевич принял пакет и, холодно кивнув, собрался закрыть двери. Но Георгий ловко вставил костыль. Достал из кармана записку.

– А это тебе, Осип! Лично в руки от её высокоблагородия!

Василий Андреевич так обрадовался, что не совладал, и лицо его озарилось искренним детским ликованием. Цапнув конвертик, он опомнился и назидательно поправил инвалида:

– Василий Андреевич я!

– А Вера Игнатьевна говорили, что читать любишь! С уважением говорили!

Тут уж Василий Андреевич пришёл в совершенно прекрасное расположение духа. Бог с ним, что обсмеяла его Осипом[28], однако лично ему изволила эпистолу накатать и отметила особо. Широко распахнув дверь, он протрубил:

– Прошу в людскую, чаю испить!

Георгий с удовольствием проследовал внутрь. Он доверял мнению княгини о людях. Ему понравился Василий Андреевич, крепкий русский мужик, не смотри, что весь в позументах. Георгий Романович едко пробурчал:

– Ишь ты, поди ж ты! В людскую. Не всем Гоголь помогает. У иных разве гоголь-моголь получается. Не в скотскую – и на том спасибо!

Василий Андреевич церемонно указал инвалиду направление. По лестнице сбежал Александр Николаевич с докторским саквояжем в руках. Он ненадолго отлучился из госпиталя. Стоило уже одежду сменить. И необходимо было кое-что прихватить из домашней лаборатории, чего не имелось в арсенале клиники «Община Св. Георгия».

Эксперимент с малышом Зотовым продолжался. Ещё не было понятно, чем он завершится. Но то, что он ещё не завершился, то, что малец жил, – вселяло надежду. Сегодня утром обороняться от отца Зотова послали Матрёну Ивановну. Рабочий устроил скандал, требуя предъявить ребёнка. Требование законное, в отличие от операции по спасению купидончика Петруши, спасти которого жаждало всё «тайное братство».

Особенно прикипел к небесной красоты мальчику Порудоминский. За что подвергся осмеянию, впрочем, беззлобному, со стороны товарищей по секретной миссии. Он самостоятельно вызвался большую часть времени дежурить на посту. У студента меньше обязанностей, чем у ординаторов и среднего персонала. Чтобы его не упрекали в излишней чувствительности, вместо детских сказок и ласковых песенок Порудоминский нарезал по кругу довольно бездарное творение:

Александр Николаевич радостно поприветствовал инвалида:

– Здравия желаю, Георгий Романович! Как ваше ничего?

– Вот, Вера Игнатьевна к вашему батю шке с посылкой отправила.

Чуть нахмурившись на этих словах, но тут же просветлившись, – есть куда более важные заботы, папенька же средства на клинику выделяет, по делу наверняка! – Белозерский-младший подбежал к Георгию, пожал руку, чмокнул Василия Андреевича в щёку и понёсся к двери.

– Завтракать! – окликнул Василий.

– Не хочу! Папе приветы передавай!

И выскочил за дверь.

– Вот ведь! В одном доме – и приветы передавай. Но я смотрю, – Георгий оглядел холл и лестницу, – у вас тут можно годами мимо друг друга промахиваться!

Василий Андреевич самодовольно хмыкнул. То, что его любимец так тепло пожал руку инвалиду, добавило последнему плюсов в глазах преданного слуги.

– Прошу! Позавтракаем вместе!

– Экая честь! – желчно проворчал Георгий, двигая за Василием Андреевичем.

В течение следующего часа эти двое так спелись, будто с детства были дружны. Слава богу, такое ещё бывает.

Вера Игнатьевна вернулась в клинику раньше Александра Николаевича, хотя и она заглянула домой, отдала распоряжения Георгию, прежде проверив состояние его культей. Она зашла с парадного входа в мужском костюме, который как-то особенно шёл ей сегодня. Опасности, трудности и любовь мужчины всегда держали княгиню в потрясающей форме. Она не понимала, как иные женщины «её круга» не умирают от безделья. Впрочем, и умирали. Много раньше положенного. От ожирения, от надуманных болезней, становившихся вполне материальными от такого-то отношения, и от прочего подобного, что Вера иначе как смертью от безделья не называла. Без дела совсем освинячиться можно.

Любила Вера Игнатьевна рассказывать по светским гостиным байку английского фольклора о свинорылых богатых дамах, наделённых телом женщины и головой свиньи. А не дай господь в гостиную пускали восхитительных деток, Вера не упускала случая умилиться, как прекрасно они хрюкают, где их серебряное корытце и нашли ли уже пару, дабы объединить копытца. Хорошо, что в гостиных Вера бывала редко.

Навстречу ей попалась Ася, помогавшая передвигаться пациенту на костылях. Ампутирована была одна нога.

– Анна Львовна, за мной! – скомандовала княгиня.

– Доброе утро, Вера Игнатьевна! Сейчас, только помогу…

– Пошли, пошли! Собака на трёх ногах скачет – и человек сможет!

Она ловко прихватила Асю за локоток, оторвав от пациента. Тот пошатнулся, но удержался и даже хохотнул вслед шутке княгини, в отличие от Аси, определившей подобное неуместной грубостью. Кого бы ещё интересовало её мнение! Сестра милосердия тревожно оглянулась: ампутант и без неё прекрасно сохранял равновесие.

– Ага! – констатировала княгиня. – Ему просто охота за молодую красивую девку подержаться! К слову, ничего постыдного в этом нет. Но вам же не соврёшь – не поедешь! – рассмеялась Вера.

Чёрт знает отчего, но на фоне всех этих безрадостных событий, идущих плотным потоком, она была в великолепном настроении. Горячий душ, свежее бельё и беседа под крепкий кофе с Георгием – более ей товарищем по духу, чем многие прочие, – вот и всё. Прошлое хоронит мертвецов, и довольно быстро. Не зря в сказках и мифах всех народов мира существует категорический императив: не оглядывайся!

– Не оглядывайся, Ася! Не оглядывайся! Ты уже дважды оглянулась! Один раз с жалостливой тревогой, другой – с суровым осуждением! – Веру переполняла энергия – перед душем она сделала гимнастику, – и княгиня беззлобно дразнила Асю. – Кроме того, ребёнок, Анна Львовна, не научится держать ложку, пока ему не вручат собственно предмет. Так и будет хрючить из серебряного корытца… Ой! У нас же малыш на леднике! И студент уже, поди, замерзает. А ты со взрослыми дядями нянчишься.

Купидон Петруша пребывал всё там же, в том же статусе – на льду в чистой простыне под капельницей. Встретила Веру и Асю Матрёна Ивановна. Порудоминский попросил заглянувшую старшую сестру милосердия побыть здесь, пока он сбегает на перекур. В мертвецкой курили все, но перемена обстановки, пусть короткая, бодрит.

Матрёна Ивановна с неодобрением относилась к странному, мягко сказать, мероприятию, затеянному Белозерским и поддержанному княгиней Данзайр.

– Не по-божески это – ни жив ни мёртв! – вместо приветствия поджала губы Матрёна Ивановна. – Но если ты распорядилась, то моё дело исполнять!

– Мотя, ты ж в боге разуверилась неоднократно, старая ты ницшеанская бестия!

– Как разуверилась, так и поверю! Ты мне свои немецкие слова не бросай! Содержим малыша хорошо. Только страшно мне. Не могу понять, дышит или нет.

Вера стала на колени у лохани, проверила глубокие рефлексы.

– Мало твоему Белозерскому зверушек мучить. Теперь вот и до детей добрался! – не унималась Матрёна.

– Не ворчи, Мотя! Наука – она как поэзия. Увидишь, наш Белозерский, – подчеркнула она, – скажет своё слово. Глубокие рефлексы хороши, отменный признак!

Вера поднялась. Внёсся Александр Николаевич, размахивая саквояжем. Подсобка мертвецкой казалась ему лучшим местом на земле. По ряду причин. Он старался отгонять от себя всякие глупые шаблонные мысли. Он, в конце концов, не Том Сойер, не жертва навязанных стереотипов! Иначе разве хватило бы у него смелости…

Матрёна, состроив скифскую бабу, попыталась выйти из подсобки, но никак не могла разминуться с ординатором. Она даже не собиралась с ним здороваться.

– И-и-эх, Матрёна Ивановна! – обхватил её Белозерский и чуть покружил. – Любви в нас нерастраченной – залежи!