Община Святого Георгия. 1 серия Соломатина Татьяна

– Поставь меня немедленно! Вот дурной! – завопила Матрёна, тут же растаяв.

Не заразиться жизнерадостностью Александра было невозможно. У Веры глаза смеялись. А вот Ася с недоумением смотрела то на Белозерского, то на княгиню и никак не могла понять, почему им это так просто. Она и объяснить не смогла бы, что «это».

Александр поцеловал Матрёну в щёку и прошептал:

– Вы же знаете, что Иван Ильич по вам сохнет?

– Ни он, ни я не засохнем уж больше, чем зачерствели! Вот ты, малой, Веры берегись! И её люблю, и тебя люблю. А в одно не складывается. Понял? – сказала она ему на ухо.

Но какая молодая горячая кровь обращает внимание на ворчливую ерунду пусть даже замечательного человека.

– Тьфу, ненормальные! – отвесив общий привет, Матрёна оправила на себе крахмальную форму. – Дел невпроворот! За мной! – скомандовала она Асе и вышла из подсобки.

Анна Львовна поспешила за непосредственной начальницей, успев подумать, что княгиня хотя бы погоняла, называя её по имени-отчеству.

Оставшись вдвоём, доктора сосредоточились на маленьком пациенте.

– Вера Игнатьевна, полагаю, вы осведомлены, что Пауль Эрлих установил присутствие в плазме крови особых белков, способных нейтрализовать микробные и вирусные тела?

– Я знаю Эрлиха и одно время была увлечена его сывороточно-контрольной теорией. Только поэтому я и позволила тебе развивать сей опасный опыт. Неужто думаешь, доверилась наотмашь? – усмехнулась Вера.

Ординатор насупился.

– Проблема, Саша, в том, что противоинфекционные вещества крови, или, как Пауль их называет, антитела, – строго специфичны.

– Насколько строго? Кухарка может взять в руки метлу, а дворник – сварить кашу. При всей «строгой специфичности» кухарки и дворника.

– Ты остёр! Разумеется, теория боковых цепей…

– Я попросил Василь Андреевича – он у меня рукастый лаборант, – прогнать через кроликов пассажи крови, взятой у мальчишки. Отправил образцы ещё в день поступления. Теперь, кроме боковых цепей из сыворотки умершего, мы имеем строго специфичные антитела к персональному вирусу!

– Так чего ты турусы на колёсах разводишь, вводи! – прикрикнула Вера.

Удовлетворённо усмехнувшись, Александр Николаевич достал из саквояжа всё необходимое.

– Пауль?

– Да. Я с ним близко знакома. Некоторые его исследования…

– Насколько близко?

– Довольно близко, болван! Эрлиху пятьдесят один год, и страстно увлечён он исключительно наукой. Можешь не ревновать. Ревновать вообще не следует.

– Я тебя ревную ко всем, – он ввёл Петруше очередное «злое зелье». – К отцу, между прочим!

– К отцу? – удивилась Вера. – Ах, к твоему отцу! – рассмеялась она. – Твой папа прекрасный человек и совершенно обворожительный мужчина!

– Мой папа старше твоего Пауля!

– Господин Николай Александрович Белозерский – мужчина по сути своей. Таким не важно, двадцать или сто двадцать. А Пауль… Пауль он и есть. Добро, что ваш батюшка, Александр Николаевич, страстно увлечён десертами. Иначе бы я…

– Ты специально, да?! Ты меня просто дразнишь!

– Конечно. Ты так забавно заводишься, это отбивает всякое серьёзное к тебе отношение.

Он уже уложил саквояж. Подошёл к Вере, обнял…

– Может, повторим?

– Говорю же: малолетний и на голову слабый! Хотя с виду взрослый и вроде кое в чём соображает. Саша, то был нужный момент. Необходимый нам обоим, чтобы не сойти с ума. Сегодня – другое дело. Ты чувствуешь разницу между непреодолимой силы обстоятельствами, приведшими к тому или иному, и между безжизненной попыткой смоделировать что бы то ни было? Мы же не кролики перегонять через себя пассажи. Если от одного перегона крепкий кроль сдюжит, то повторные – смертоносны. Для всего есть своё место и своё время. Иногда внезапное. Тем и неповторимое.

– Вообще?

– Здесь, несчастный! Ты ещё расплачься, и уверяю – я к тебе охладею!

Она нежно поцеловала его в губы. В этот момент в подсобку вошла Ася.

– Алексей Фёдорович всех господ докторов и ординаторов просит к себе! – выпалила она и покраснела. – Я пришла вас позвать и сменить.

– Спасибо, Асенька!

Белозерский выпустил Веру из объятий. Ласка его, обращённая к Асе, была искренней. Хотя никакой физиологической нагрузки не несла. Тем больше задевала женское самолюбие.

– Александр Николаевич, идите! – распорядилась Вера таким тоном, что он тут же покинул подсобку.

– Анна Львовна, – мягко обратилась доктор медицины к сестре милосердия. – Александр Николаевич славный малый, хороший человек, отличный врач. Но вам он не нужен.

– Потому что он нужен вам?! – неожиданно для себя по-женски ревниво вскинулась Ася.

– Потому что ничто не может так окончательно и бесповоротно испортить эгоиста, как бесконечная преданность и всепрощение такого нервического и несформированного, такого прекрасного и чистого существа, как вы. Вы не умеете любить. Ни он. Ни вы. Страсти вы тоже не знаете. Он знает, а вы ещё нет. И это куда хуже, чем если бы вы оба не знали страсти.

– Я умею любить! – горячо возразила Ася и стала похожа на упрямого ребёнка.

– Нет. Не умеете. Вы даже себя не любите. Полюбите себя, Анна Львовна. Только полюбив себя, вы узнаете это чувство, а вернее сказать, состояние. И начнёте ценить любовь ближнего своего, которую вы не умеете замечать. Вас любит удивительный человек. Вы его, по моему глубокому убеждению, не достойны. Но бог знает почему, он любит вас. Вам пришла пора взрослеть. Не знаю, как вам удалось не сделать этого до сих пор. В приюте-то! Возможно, в этом и есть ваша уникальность, которая так привлекает этого удивительного человека.

– Да кого же?! Дмитрия Петровича Концевича? Он неприятный тип…

– А вы – дура! Если даже слепая, то какой надо быть дурой, чтобы пусть предположительно считать ординатора Концевича удивительным человеком. Я говорю о морском офицере, докторе медицины Владимире Сергеевиче Кравченко! Следите за Петрушей! Хоть на что-то вы способны!

Вера Игнатьевна вышла из подсобки, страшно злясь на себя за то, что развела с дурой беседы. Но немножко злости перед собранием в кабинете Хохлова – не повредит!

У дверей профессорского кабинета Вера Игнатьевна столкнулась с Владимиром Сергеевичем, и вся злость моментально прошла, уступив место сочувствию. Если княгиню затапливало каким-то чувством, то для других места не оставалось. Кравченко был мрачен, опустошён. Имел вид человека, который ничего в жизни не боится, но это было никак не благородное бесстрашие. Очевидно, что он ничего от жизни не ждал и стонать в стихотворной форме об этом не собирался. Вера знала, что вчера он обнаружил тела… Но это был крепкий человек, флотский врач. Хотя, детские трупы ему не часто приходилось наблюдать. Но человека подобной закалки это подкосить не могло. Здесь было что-то большее, что-то скрытое.

– Прошу вас, Вера Игнатьевна! – открыв двери, он пропустил её вперёд.

Вере подумалось, что Ася может как излечить Владимира Сергеевича, так и окончательно искалечить. Рисковать не хотелось. Сама Вера вряд ли могла помочь господину Кравченко, но кое-какие шаги в смысле симптоматического лечения она уже проделала. Она ожидала, когда выпишут «микстуру» по предоставленному ею «рецепту». Это не сделает Владимира Сергеевича счастливым, но честь его немного успокоится, как некогда была умиротворена честь Барклая. Но что толку, если всё это навсегда остаётся прошитым грубыми шрамами на сердечной мышце. Но и регенерация возможна. Когда ему вернут… Об этом рано говорить. Но сделано будет. Она первый раз позволила себе обратиться с просьбой к подруге. Тем более что та настойчиво интересовалась, чем может помочь Вере.

Хохлов был не в лучшем настроении. Доктора и ординаторы сидели, средний персонал стоял под стеночками. Хохлов вещал, когда Вера и Владимир Сергеевич вошли, и он не стал прерываться и удостаивать вниманием опоздавших.

– Вчера клинику самовольно покинула пациентка, что привело к фатальным последствиям. Я прошу средний и младший персонал впредь внимательней относиться к выполнению обязанностей!

Матрёна Ивановна состроила выражение, призванное продемонстрировать: «в наши обязанности не входит сторожить». Но профессор не счёл нужным обратить внимание на пантомиму старшей сестры милосердия.

– Персонал свободен!

Когда сёстры милосердия покинули кабинет, Хохлов мрачно обратился к докторам, ординаторам и студентам:

– Мы были зациклены на болезни тела, преступно упустив персонопатологию!

– Но кто бы мог ожидать, Алексей Фёдорович! – выступил Белозерский. – Психоз есть следствие пороков, а какие пороки могли быть у Татьяны Васильевой, упокой её душу, Господи!

– И страстей, молодой человек! И страстей! В «кухаркиных детях» страстей ничуть не меньше, чем в князьях. Или вы полагаете их бесчувственными?! Вы, кажется, горячо любите своего Василия Андреевича и вряд ли…

Профессор почувствовал, что заводится, окоротил себя. Холодно обратился к Вере:

– Что вы, княгиня Данзайр, думаете на предмет упущенного нами острого психоза? Как фактический руководитель клиники, скоро я оставлю кабинет вам, не извольте беспокоиться! Последние деньки оттопчу, пока вы с Николаем Александровичем план и смету не утрясёте, уж позвольте завизировать, и сразу!..

Он снова остановился. Опять несло. И это он смел упрекать Веру в горячности?! Профессор усмехнулся собственным мыслям.

Вера Игнатьевна мягко улыбнулась учителю. Она всё понимала. Потому не вступила в пикировку, высказалась по теме.

– Субстрат процесса – исключительно головной мозг. Мы преступно мало знаем о нём. Потому я поддерживаю и одобряю желание господина Порудоминского специализироваться в нейрофизиологии. У него для этого есть все склонности. Лично я – сторонница Вильгельма Гризингера и его мозговой теории психозов. Согласно этому учению, у Татьяны Васильевой было состояние психической подавленности, вылившееся в общий паралич. Затем последовало психическое возбуждение: маниакал, перешедший в неистовство. Экспансивный аффект и переоценка собственной личности, – последнее она произнесла колко, прищёлкнув пальцами. – Нельзя забывать о переоценке собственной личности. Мы все живём в состоянии переоценки собственной личности. Врачи особенно.

– Не будем слишком задерживаться. Владимиру Сергеевичу сегодня на дознание.

– Интересно, какие претензии могут быть к господину Кравченко? – выступил студент Порудоминский. – Владимир Сергеевич первым отправился на место событий… когда понял… чтобы предотвратить…

– Карательный аппарат нашей благословенной империи всегда найдёт за что уесть именно того, кто первым… – едко ухмыльнулся ординатор Концевич.

– Спасибо, Дмитрий Петрович! – с неожиданным высокомерием перебил его фельдшер. – Но это стандартная процедура. И как офицер…

Господи, какая боль и горечь мелькнула на его лице! Вере Игнатьевне невыносимо было видеть. Уж не потому ли Концевич устроил эскападу, чтобы задеть за живое? Вера это чуяла, хороший доктор обладает развитой интуицией, а она была великолепным. Или их что-то связывает? Что-то, чем молодой ординатор Концевич может навредить зрелому морскому офицеру, военному врачу…

– Как бывший офицер… – упавшим голосом продолжил Владимир Сергеевич, прервав Верины мысли, – я понимаю необходимость и приемлю без ненужных ремарок. Уверен, что все присутствующие относятся к этому так же, как к делу.

– К слову о деле! – Хохлов обвёл присутствующих свирепым взглядом. – Вы, дамы и господа, меня за слабого рассудком не держите! Для меня в клинике нет ничего тайного, включая консистенцию навоза Клюквы. И – нет! – не Матрёна Ивановна изволила сообщить мне о творящемся безобразии! Когда речь заходит о княгине Данзайр, нашей старшей сестре милосердия отказывает разум. Тут у неё чувства на первом месте. Страсть-с! Конспираторы х…! – Алексей Фёдорович припечатал всех словцом, которым не пользовался со времён последней Русско-турецкой кампании.

Студенты сделали вид, что их не существует. Ординаторы слились с пейзажем. Вера Игнатьевна рассмеялась:

– Страсти-с, говорите, профессор?!

– Чёрт с вами! – обратился он ко всем. – Можно дышать! Раз Вера Игнатьевна, которой я целиком и полностью доверяю, как себе… Больше, чем себе! Раз руководитель клиники, – он отвесил ей уважительный поклон, – взяла вашу подпольную операцию под патронат, то кто я такой!.. Кончайте шхериться! А вы, Порудоминский, если собираетесь заниматься детективной наукой нейрофизиологией, то…

Студент вскочил и вытянулся по стойке «смирно».

– То не ходите курить в тулупе из мертвецкой! Он вас выдаёт круче, чем японского шпиона: «Как плойти к Петлопавловской клепости?»

Все расслабились. Алексей Фёдорович отпустил собрание, пробурчав:

– Начну пожитки паковать. Что тут моего, кроме халата?

Вера подошла к учителю, обняла, поцеловала.

– Ваше сердце. Его не забирайте у нас.

И быстро вышла вслед за остальными. Не хватало ещё видеть его слёзы. Вот уж чего он ей никогда не простит!

Владимир Сергеевич вышел на задний двор, Вера – следом. Иван Ильич сидел на козлах запряжённой кареты.

– Подбросите? – осведомилась Вера.

– Садитесь, Вера Игнатьевна!

– Можно я на козлы?

– Да бога ради, коли Владимир Сергеевич уступит. Он тоже страсть любит с ветерком. Вам куда, Ваше Сиятельство?

– По дороге в полицейское управление. У борделя ссадите.

Иван Ильич сделал выразительные глаза, но промолчал. Кравченко рассмеялся.

– Казённый дом и дом терпимости – ты, российская дорога!

– Обхохотался бы я с вами, господа хорошие! Да токмо шутки у вас всё какие-то… смурные! Сидайте уже!

Вскоре Вера Игнатьевна чаёвничала в гостиной у Ларисы Алексеевны.

– Ты чего вдруг, Верка? Случилось что?

– Давно я к тебе не бегала со своими случаями. Отучилась. Так что я по делу. Эта твоя по собственной дури изнасилованная Клёпа, как она?

– Нормально. Что им будет! Ко всему привыкшие. Хоть бы не люэс.

– Я как раз посему. Наш общий знакомец меня на мысль натолкнул.

– Сапожников?

– У этого нашего общего знакомца все мысли давно кончились. Одна желчная мудрость осталась. Сашка Белозерский!

Лариса Алексеевна нахмурилась.

– Вера Игнатьевна, я тебе сказать хотела…

– Потом скажешь! Или никогда. Пацан в клинике имя одно упомянул. Пауль Эрлих. Я в лаборатории Эрлиха бывала. Он посреди всего прочего колдует над препаратом для лечения сифилиса. И успешно колдует. Названия пока не придумал, «препарат номер шестьсот шесть».

– Я всё-таки про Сашку…

– Мы этот препарат опробуем на твоей Клеопатре.

– Вера! – вскочила Лариса Алексеевна. – Услышь меня! Не рви мальчишке сердце!

– Лара, сядь! Его сердце меня интересует меньше всего.

– Это-то меня и беспокоит.

– Меня здоровье твоей девки беспокоит. Мы с Александром синтезируем препарат Пауля, а ты прикажи ей принимать. Будет хреново, так что придётся тебе под личный контроль взять. Навыки сестры милосердия, надеюсь, не утратила?

– Их утратишь!

Лариса Алексеевна непроизвольно провела рукой по волосам. Когда ей напоминали, что она – дипломированная сестра милосердия, она всё время проводила рукой по волосам. Не то снимая петли кишечника после той ямы, не то поправляя чепец. Очень прочно был прошит жест. Сколько она его ни пыталась подавить. Благо, напоминали редко. Или не благо, она не знала. Живёт она получше Матрёны Липецких, хотя старшая сестра державного госпиталя должна жить лучше содержательницы борделя. Живёт Лара богаче во всяком случае. А хорошо или нет, так то такое: жизнь на что ни помножь – жизнью останется. И у Матрёны Ивановны нет незаконнорождённого – или, как говорила Мотя, безбатешного – сына, заслуживающего всего самого лучшего.

Кравченко сидел в кабинете полицмейстера. Андрей Прокофьевич, стоя у окна, намеренно выдерживал паузу. Он был опытнейшим сыскарём и чуял, когда дело нечисто. Он был абсолютно бесстрастен. И его посетитель, известный ему человек, был бесстрастен. Поняв, что сколько бы он ни тянул, офицер, выстоявший под огнём, пролившимся на нашу эскадру, останется бесстрастен от этих элементарных приёмчиков, полицмейстер решил не унижать более ни Кравченко, ни себя – и повернулся к столу.

– Ещё раз прошу простить, Владимир Сергеевич, что оторвал вас от работы. Но такие дела, пусть сто раз ясные, требуют дознания.

– Я понимаю, Андрей Прокофьевич.

– Приятно иметь дело с человеком военным, знающим, что такое устав и приказ, и не требующим лишних расшаркиваний.

– Бывшим военным.

– Бывших военных не бывает. По себе знаю.

Владимир Сергеевич уважительно кивнул. Андрей Прокофьевич придвинул к себе папку с бумагами, раскрыл, сделал вид, что пробежал. Память у него была отменная.

– Итак, посланным вами дворником был вызван городовой, прибывший с полицейским нарядом и обнаруживший восемь трупов. Господин и госпожа Аврутовы, кухарка Васильева.

И пятеро хозяйских детей, – полицмейстер вздрогнул, перекрестился, сглотнул и произнёс: – Упокой их души, Господи!

Нельзя было понять, действительно ли так расстроила Андрея Прокофьевича смерть детишек или же он гениальный актёр. Возможно, и то и другое, ибо каждая последующая система включает в себя предыдущую.

– Упокой души! – эхом отозвался Кравченко и перекрестился. Еле удержал слезу, потому что мёртвых детей невозможно стереть из памяти.

– С ваших слов, Владимир Сергеевич, вы оказались на месте преступления в тот момент, когда кухарка Васильева выдернула нож из груди господина Аврутова и немедленно совершила самоубийство. Верно?

– Всё верно.

Они довольно долго смотрели друг другу в глаза. Полицмейстер первым утомился играть в гляделки.

– У меня нет никаких оснований сомневаться в ваших словах, и никогда не было. Всё предельно очевидно. Подпишите здесь, господин Кравченко, – Андрей Прокофьевич протянул бумаги, подвинул чернильницу. – Если, конечно, со всем согласны. Кошмарная история.

– Библейская, – заметил Кравченко, поставив росчерк и возвращая бумаги.

– Э, не, любезнейший Владимир Сергеевич! «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам».

Снова состоялась дуэль взглядов.

– В любом случае именно наша ошибка привела к таковым печальным последствиям. Мы не распознали острый психоз, приняв его за истерический невроз. Иные соматические симптомы оных патологий схожи, и если родственники Аврутовых, коли такие имеются, пожелают вменить нам врачебную халатность…

– Перестаньте, Владимир Сергеевич! Я всё понимаю, но и вы меня не держите за… Я вам так скажу, не для протокола: если не вы самолично воткнули нож, то премудрствования медицинской науки наше ведомство не беспокоят. У нас своих хлопот хватает. С господином Аврутовым я общался. Скажу вам между нами: в его случае я не воспрепятствовал, даже если был в силах. Прошу вас!

Полицмейстер поднялся, встал и Кравченко. Они были схожи той зрелой мужской красотой, что даёт природная стать и выученная выправка. Провожая Владимира Сергеевича к дверям, Андрей Прокофьевич ещё раз принёс извинения:

– Вы как никто другой понимаете значение бумажного делопроизводства.

– Да уж! – горько усмехнулся Кравченко. – Понимаю. И значение. И суетность, и бессмысленность.

– С бессмысленностью не горячитесь. Возможно, недостаточная эффективность. Но в распознании истины – излишних сует не избежать.

– Разумный вы человек, Андрей Прокофьевич!

– Благодарю!

Они пожали руки.

– Вы, Владимир Сергеевич, ни в каких партиях не состоите?

– Да если состоял бы – вы бы знали! – улыбнулся Кравченко.

– Что правда, то правда. Знал бы. И понял бы! Но вы же испытываете сочувствие к какому-нибудь из наших многочисленных политических движений?

– Я испытываю сочувствие к человеку.

– К русскому народу?

– К человеку.

Полицмейстер распахнул дверь.

– Не смею вас больше задерживать! Но считаю своим долгом предупредить: держитесь подальше от эсдэков; социал-демократы, особенно их боевики, охочи до таких, как вы. Умных, гордых, обиженных властями и системой.

Он впился взглядом в Кравченко, и на секунду ему показалось, будто тот окаменел. Нет, показалось. Переутомление. У всех – переутомление. Что у такого великолепного человека, как господин Кравченко, может быть общего с негодяями? Он бы скорее подался к кадетам. Похоже, он попросту волк-одиночка.

– Прошу меня простить!

Они ещё раз пожали друг другу руки, и Владимир Сергеевич покинул полицейское управление.

Тем временем мастеровой Николай Зотов пытал Александра Николаевича. На заводе с пониманием отнеслись к его ситуации и отпустили на целый день. Хотя рабочий и мял кепку в руках, но настроен он был решительно.

– Вы мне толком разъясните, господин доктор, что за процедура такая, что я сына увидеть не могу?!

– Я же толком вам и говорю! – неумело юлил ординатор Белозерский. – На данном этапе… процедуры сложно сказать что-либо определённое! Человечество делает первые робкие шаги в этом направлении, ещё далеко над победой над такими страшными инфекциями…

– Да на кой ляд мне ваше никудышное человечество, что вы всё чушь бормочете! Нет мне дела до зряшного, я хочу видеть сына! Где он?!

Зотов резко и сильно толкнул Белозерского и зашагал по коридору в сторону палат. От неожиданности Александр Николаевич едва на ногах удержался. На его счастье Вера Игнатьевна как раз вернулась в клинику. Не обращая внимания на Сашку, раскрывшего варежку, она догнала и перехватила Зотова. И включила режим командования.

– Куда?! Стоять! Смотрите на меня и слушайте внимательно! Ваш сын жив. Это главное. Мы делаем всё возможное. И невозможное! Вам его видеть совершенно ни к чему – он без сознания. Но знаете что? – княгиня улыбнулась так обаятельно, так просто и так успокаивающе, что внезапно Зотов оттаял. – И без сознания он чертовски славный, очаровательный мальчишка! У нас тут есть господинчик студент, из благородных, весь из себя, строит бывалого, до смешного! А Петруше – стихи читает, колыбельные поёт!

Дублёное лицо Николая Зотова озарилось такой любовью, что стало понятно, что он очень красивый человек, и не с потолка так хорош Петруша Зотов, а именно потому что он Пётр Николаевич Зотов. Какова хата, таков и тын, каков отец, таков и сын.

– Наш Петька таковский! Ко всякому подход найдёт! Казалось бы, малёк, а самый заскорузлый сухарь от него размягчается.

Взяв папашу Зотова под руку, княгиня сопроводила его на выход, говоря что-то простое, уместное, верное. Белозерский растерянно смотрел им вслед. Это Вера Игнатьевна? Язвительная, жёсткая до жестокости, высокомерная до презрительности княгиня Данзайр? Как у неё получается?! Александр Николаевич, равно как и Ася, не смог бы точно сформулировать, что именно получается у княгини Веры. Но, в отличие от сестры милосердия, ординатор желал подметить, запомнить, понять, списать… Все, даже искренние, начинают с подражательства. Без искренности в принципе ничего не бывает. И легче всего подражать тем, кем восхищаешься – или же лучше сказать: учиться у тех, кем восхищаешься.

– Три дня! – уверенно сказала Вера Игнатьевна Николаю Зотову. – Три дня, и вы увидите своего сынишку.

Отправив Зотова восвояси, она пригласила Сашку на перекур. Уселись на ступеньках рядом с госпитальным извозчиком, давно собиравшимся сделать паузу, но без компании всё как-то находились и находились дела, и к сакральному русскому перекуру не было никакой возможности приступить. А уж раз господа врачи, то и ему сам бог велел!

– Вот представь, Иван Ильич, твоя любимая кобыла заболела.

Трижды поплевав через левое плечо, извозчик кинул хитрый взгляд на княгиню, мол, вступаю в игру, твоё сиятельство:

– Ну?

– А ветеринар тебе и говорит, де, понимаешь, Ваня, какое дело: всё человечество…

– Сдалось мне всё человечество, когда моя любимая кобыла захворала! – безупречно подхватил Иван Ильич, перебив ровно в положенном месте.

Сделав выразительные глаза Александру Николаевичу, Вера Игнатьевна со значением высказала:

– Вот!

– Но вы же ему солгали, княгиня! – возразил ординатор Белозерский чуть более экспрессивно, чем следовало бы.

– В чём это, позвольте уточнить? – удивилась Вера.

– Вы обнадёжили его, заверив, что через три дня он сможет увидеть сына.

– Ах, мой милый Александр! – печально улыбнулась Вера. – Я никогда не лгу, даже если вам по вашей неопытности кажется, что я обманываю. Я не сказала Зотову, что он увидит сына живым.

– Так, господа хорошие! Пошёл я! А вы договаривайте ваши разговоры, чую, мне из них и лаптя не сплести.

Вера благодарно кивнула этому изумительно тонко чувствующему мужику.

– Наверно, это очень страшно: терять ребёнка. И наверняка хорошо, что ты недоговариваешь, но… Мы не можем знать, насколько это страшно: потерять ребёнка.

– Он знает! – кивнула Вера вслед Ивану Ильичу, уходящему в сторону конюшни. И пока ты не брякнул ничего нелепого, исключительно книжного, – и я знаю.

– Каким это образом?! – коряво выпалив от неожиданности, он уставился на Веру шальным взглядом.

Вера пожала плечами. Со стороны могло показаться, что равнодушно. Но Александр Николаевич мало-помалу привыкал к её манерам и начинал понимать, что чем больше показного равнодушия, тем сильнее закрыта от мира тема. Немного помолчав, она спросила его:

– Саша, это страшно – потерять мать? Только не отвечай ерунды, говори своё. То, что чувствуешь, что пережил, правду. Подумай, если раньше не думал.

– Вот умеешь ты!.. Думал, и не раз. Конечно, страшно. Как ты бы сказала: из книг, из принятого обществом. Я знаю, что потерять мать страшно. Я знаю это из рассказов отца, боготворившего женщину, которой лишился из-за меня. Знаю из рассказов Василия Андреевича о их любви. Знаю от друзей и приятелей, у которых были матери, умершие в сознательном возрасте сыновей. Но я… я не знал своей матери. Не будь у меня социального опыта, я бы думал, что так у всех. Ты появился, тебя растят, у тебя всё хорошо. Для меня мать – фигура воображаемая. Обожаемая. Но воображаемая. Её нелепо оборвавшееся бытие сподвигло меня на выбор профессии… Но страшно ли терять мать? Я не знаю, Вера. Я едва родился, мне было несколько минут, и я понятия не имел ни о чём. И даже если что-то чувствовал, то ничего не помню.

Вера кивнула. До него дошёл смысл её жеста.

– Ты потеряла ребёнка, не знав его?… Как так?

– Надо же! Я сама утверждала, что у тебя выраженный акушерский талант! – иронично заметила Вера. – Видимо, руками ты соображаешь лучше, чем головой.

На лице ординатора случился ряд мимических метаморфоз, внимательно отслеженных княгиней. В нужный момент она прокомментировала:

– Да, мой дорогой. Поздравляю озарением тчк. У меня случился выкидыш!

– От мужа?

– Когда ты молчишь, ты такой хорошенький и славный! Нет! Я не занималась с мужем тем, что приводит к зачатию. Я тебе уже говорила: я вышла замуж за хорошего друга. Дружба, Сашенька, это любовь без копуляции. Я была беременна от любви всей моей жизни. Так мне, во всяком случае, тогда казалось. И я до сих пор не уверена, что это не так. Неверно выразилась, прости. Я точно знаю, что это была не любовь. Но страсть была великая. Этот человек оказывал на меня магическое воздействие. И увидь я его вновь, не уверена…

Она оборвалась.

– А я?!

Из Белозерского вырвалось какое-то детское отчаяние. Вера щёлкнула его по носу и поцеловала в щёку.

– Мне тогда было пятнадцать лет, дурачок! Как раз твой нынешний эмоциональный возраст. Захлопни рот, пойдём! Мне нужна твоя домашняя лаборатория. По дороге в аптеку заглянем за компонентами.

Через час они подходили к особняку Белозерских. У Александра в руках были пакеты из аптеки.

– Вера Игнатьевна, смею надеяться, мы как-нибудь встретимся…

Княгиня посмотрела на ординатора с недоумением. Он улыбнулся.

– Встретимся не в операционной, не в палате, не в прозекторской, не в кабинете профессора, не на месте перестрелки, не в борделе. И даже не в вашей спальне, хотя этого я хочу более всего!

– Мертвецкая, так понимаю, уже не приравнивается к спальне?

– Вера! Почему тебе всё надо обсмеять?

– Отнюдь не всё. Есть очень важные сущности и категории. Например, вот эти! – она указала на пакеты. – Если у нас получится синтез, то шальная Клёпа будет вылечена без особых последствий. И, поверь, над этим я никогда не буду смеяться! Хотя… Если Клёпа успела наградить тебя, а ты – меня, это будет невероятно забавно. И крайне неприятно ударит по твоей и моей печени!

– Я всегда пользовался… – обиженно начал бубнить Александр.

– Избавь меня от подробностей, мне Лара поведала, какой ты аккуратный, чистый и добросердечный мальчик.

Вера язвительно усмехнулась. Он предпочёл не заметить. И продолжил гнуть свою линию.

– Но я всё-таки хотел…

– …пригласить меня на свидание по всем правилам?

– Да!

– Нет, дорогой.

Они подошли к входной двери, и Вера нажала звонок. Проглотив её «нет» и решив отложить атаку, он всё-таки не удержался и высказал то, что его тревожило. И немного переборщил с шутовством в тоне: