Община Святого Георгия. 1 серия Соломатина Татьяна

Глава XXIV

Вквартиру Вера Игнатьевна явилась поздней ночью. В коридоре, споткнувшись о протезы Георгия, крепко выругалась.

В гостиной обнаружился и сам Буланов, сидевший посреди окровавленных заскорузлых бинтов. У него выдался нелёгкий день.

Поутру княгиня была с ним суха, памятуя, какой спектакль закатил полный георгиевский кавалер при Николае Александровиче. Георгий управлялся по кухне на дощечке, руки у него были мощные, как у бурлака. Он поприветствовал её, подал кофе. Она же лишь кивнула на костыли и протезы, стоящие у стены.

– Как любой русский мужик, ты отменно представляешь на публике. Синдром Хлопуши.

– Чего? – пробурчал инвалид.

Вера Игнатьевна вышла и вернулась с томом пушкинской «Истории пугачёвского бунта», швырнула книгу на стол.

– Не чего, а кого! Афанасия Тимофеевича Соколова, пугачёвского атамана. Яркий был человек. Надрывный. Почитаешь, если захочешь.

Княгиня достала бумажник, отсчитала деньги, положила их рядом с книгой. Снова выразительно кивнула на протезы и костыли.

– Как почитаешь – в лавку сходишь. Славно, что Егор на работу пристроен, вот и ты делом займись. Провизии закупишь, обед справишь. И давай, знаешь, без страданий. У нас в клинике мальчишка лежит. Так он бы и рад остаться как ты, всего лишь без ног. Но брюхо с задницей протезировать ещё не научились. Там органы посерьёзней копыт. Так что ты завязывай с театральщиной! Тебе господь богатырского здоровья выдал, а ты балаганы устраиваешь.

Георгию и самому было стыдно, как любому хорошему русскому мужику, который сперва учинит эдакое злое, скоморошье, ни для чего, а потом мучается. А уж когда Вера про мальчишку сказала…

– Что с мальчишкой-то?

– Всё с мальчишкой-то!

Вера в один глоток опустошила чашку кофе и ушла.

Помыв посуду, Георгий попытался читать. Но, во-первых, навыка не было, а во-вторых, не выходил из головы мальчишка, с которым всё. Глубоко вздохнув, он направился к ненавистным протезам.

Через четверть часа взмокший Георгий пересекал двор, неумело используя костыли. Дворник, наблюдая за ним, преисполнился жалости.

– Ты б присел, служивый, передохнул.

– Не, если присяду – уже никогда не встану. Так и буду ползать. А я хочу ходить!

Спустя полтора часа Георгий стоял у дверей квартиры на последнем издыхании. Авоську с продуктами он держал в зубах. Рука дрожала, и ключ никак не желал попадать в замок. Пот по несчастному калеке катился градом, протезы причиняли невыносимую боль, перекладины костылей под мышками – ничуть не меньшую. Едва справившись с замком и кое-как зашедши в квартиру, он выпустил авоську, отбросил костыли, рухнул на пол и начал сдирать брюки, чтобы добраться до протезов. Он ревел, потому что трезвым плакать не умел. Но зато ревел от всей своей надрывной мужицкой души, для которой синдром Хлопуши не патология, но норма.

Затем он приготовил обед. На вновь прилаженных протезах. Боль, рёв.

Позже – убрал квартиру. Боль, рёв.

Но Георгий вдруг ощутил невероятную жажду жизни. Жажду, порождённую стыдом от того, что мальчишка, с которым необратимое «всё», рад был бы остаться без ног. Остаться в живых.

Княгиня оглядела сверкающую гостиную, не говоря ни слова, направилась к шкафу, по дороге прихватив стул. Достала с самого верха бутылку казёнки. Вернулась к Георгию, села рядом с ним на пол, как и он, прислонившись спиной к дивану. Открыла ёмкость и сделала щедрый глоток из горла. После чего протянула водку Георгию.

– В следующий раз протезы на место ставь. Чуть ноги не поломала.

Георгий сделал не менее щедрый глоток.

– Вы в следующий раз свет включайте, Ваше высокоблагородие.

Он протянул бутылку Вере, она отхлебнула как прежде.

– Поговори мне ещё!

– Вы бы не заливались на голодный желудок, Ваша Светлость! – Георгий принял бутылку и снова выпил целебного русского напитка. – Я обед приготовил. Из трёх блюд!

– Я в ресторане поужинала.

В коридоре послышался шум, кто-то крепко свалился и не менее крепко, хотя и менее умело, чем Вера, выругался. Ни княгиня, ни её Цербер не среагировали. Верный пёс всегда реагирует на состояние хозяина, а её высокоблагородие не изволили тревожиться, лишь усмехнулись. Значит, знали, чей голос.

В гостиную ввалился пьяный в дымину Александр Николаевич Белозерский. Растрёпанный, в порванном сюртуке, с начищенной физиономией. Недолго думая, он упал на колени в корпию, пропитанную кровью Георгия, и выпалил:

– Я люблю вас!

– Вы в следующий раз двери на запор закрывайте, Ваше высокоблагородие! – ровнее ровного произнёс Георгий.

Княгиня отобрала у него бутылку. И, отпив ещё, поинтересовалась у младшего Белозерского, взирающего на неё сияющими глазами:

– Кого из нас?

Так вышло, что шлёпнулся он напротив Веры и Георгия аккурат посередине. Может, и хотел прицельнее, да состояние не позволило.

Георгий, принявший бутылку обратно и делающий глоток, рассмеялся, обрызгав лицо ординатора водкой. Тот поморщился, но не от брезгливости, а от того, что на свежие ссадины попал жгучий антисептик. Белозерского тоже настиг приступ хохота. Эдакая эскапада, а промахнулся!

Глядя на них, смехом заразилась и Вера. Смеялись они долго, но Георгий, успокоившийся первым, отметил, что по лицу княгини текут слёзы, и это не те слёзы, что выступают от хохота. И глаза её… В них было что-то такое, что совсем не должно было касаться прекрасного молодого болвана, валяющегося сейчас у неё в ногах. Слава богу, болван в совершенно невменяемом состоянии, и вовсе не от опьянения и не от горячки драки, а от великого самоупоения. Как там их высокоблагородие говорили? Синдром Хлопуши? Так он не только у смердов и кметей, он и у бояр, и у князей. По лестнице сколько ни иди, а внизу у всех фамилий одно – русский мужик. С этим самым синдромом.

Надо признать, у молодого болвана день выдался тоже, прямо скажем, не ах! Поутру, оставив Алёшу Семёнова на попечение Аси, он выскочил перекурить на задний двор. Ему надо было развеять то тягостное, что заставляло его распускать нюни, обратиться к чему-то жизнеутверждающему, к мечте…

– Иван Ильич! – заорал он извозчику, что-то строго выговаривающему Клюкве. – Скоро лошадей отменят!

Тот не замедлил ворчливо откликнуться:

– На своих двоих бегать будете, господа?

Множественное число было вызвано явлением Концевича из дверей клиники. Для здравой работы в подобном госпитале необходимо поддерживать должную концентрацию Nicotiana tabacum в крови. Жан Нико не зря преподнёс немного драгоценного табака Екатерине Медичи как средство от мигрени. Сия пользительная субстанция проясняет сознание, улучшает пищеварение, купирует нервозность, облегчает симптомы крапивницы и сенной лихорадки. И даже лечит женскую истерию и менструальные боли – последнее господам Белозерскому и Концевичу ни к чему, но как доктора они были осведомлены об этих фактах.

– На самоходных повозках станем ездить! – весело ответил Белозерский Ивану Ильичу, а затем поворотился к Концевичу. – Я, Дмитрий, мерседес заказал! Как у князя Орлова! Скоро прибудет. В американских Штатах и Западной Европе автомобильный бум. А у нас в империи разве у князя. Да вот ещё, смешно, у издателя «Одесского листка». В Южной Пальмире форс дороже денег! Даже императорские авто только к концу года доставят. И лады у Орлова – ему государь и поручил. Но чтобы у владельца либеральной, извините, газетёнки! Это очень смешно, учитывая все эти пропечатанные напыщенные риторические страдания по чудовищному положению народа русского!

Белозерский залился беззаботным смехом. Он не в первый раз говорил товарищу про автомобили, стоившие грандиозных денег. И не впервые раздражал того. Собственно, в дискуссии о раке лёгких Концевич высказывался не столько против технократии, сколько против того, что Белозерскому плоды оной доступны по щелчку пальцев.

– Ах, эти! – госпитальный извозчик подошёл ближе и задымил самокруткой. – Чих-пых, вонища!

– Государю Орлов заказал французские машины Delaunay-Belleville. А я и мерседесом, как у самого Орлова, перебьюсь!

Сдаётся мне, он просто не хочет, чтобы у императора был мерседес. А у меня – будет!

Концевич скривил рот в желчной гримасе. Непонятно было, то сардоническая улыбка или попросту спазм.

– Утереть, значить, князю баки, ага, – проворчал Иван Ильич, прощупав Дмитрия Петровича всепроникающим взором.

Александр Николаевич в остром приступе юношеского лихачества, возникшем на фоне хронической сытой благости, не замечал нарастающей досады Концевича.

– Папенька, конечно, орать изволил, – пожаловался Белозерский непонятно кому из присутствующих. – Мол, у него модернизация на фабриках…

– Сашка! – зло перебил его коллега, выпустив дым из ноздрей. – Ты каждый день сталкиваешься с человеческим страданием, не в последнюю очередь проистекающим из нищеты, и неужели ты ни разу не задумался, что деньгам можно найти лучшее применение, нежели дорогие игрушки, совершенно никчемные, да и, судя по всему, ужасающе вредные?! Где твоя социальная совесть?!

В ярости отшвырнув окурок, Концевич зашёл в клинику. Растерявшийся Белозерский беспомощно пролепетал в захлопнувшуюся дверь:

– Я разве когда кому-то жалел? Или украл у кого? Я – единственный наследник…

Замолчав, он обиженным маленьким мальчиком посмотрел на Ивана Ильича, ища сочувствия или хотя бы оправдания.

– Чего он? Я ж не его средства трачу!

Иван Ильич закатил глазки и состроил многозначную мину. Её можно было трактовать двояко. И в пользу Концевича. И в пользу Белозерского. Или же во вред обоим. Но вслух он сказал лишь:

– Зависть, барин. Русскому человеку завидовать что дурному с горки катиться. От рождения это в нас. Вы бы языком поменьше молотили. Нешто батюшка единственного наследника не научил?

Белозерский ещё раз затянулся, выбросил окурок и зашёл в клинику, понурившись. Разогнать тоску не вышло, только нагнать дурнины, как обычно! Необычным было то, что он стал задумываться над тем, что ему говорили небезразличные ему люди, хорошо к нему относившиеся.

Иван Ильич вернулся к Клюкве, недовольно зафыркавшей. Но хозяин решил не продолжать начатую ранее проповедь, прерванную явлением ординаторов, а ласково погладил её по морде и обратился самым дружеским тоном:

– Оно, конечно, Клюква, обоих тех жеребцов понять можно. Но – тут уж кем уродишься. Но кем бы ни уродился – радуйся, что уродился! Живой скотиной, божьей тварью! Не грудой железяк, портящей воздух! Будто мало им, что паровой котёл с очага на колёса переставили. Оно вроде как лучше должно было сделаться, а не сделалось! Небо токмо всё в угольной саже, ни черта не видать, а душу живую не производят по роду их, лишь пар. Скажет ли Господь, что это хорошо, когда посмотрит? Да и как он разглядит сквозь копоть и дым?! Тьфу, Клюква, да и только!

Белозерский отправился возиться с Амировым, у которого Вера Игнатьевна предположила рак лёгких. Сперва от Хохлова было получено распоряжение пациента почём зря не мучить. А через час профессор отменил им же самим данное распоряжение, когда Сашка под руку сунулся с уточнением, выписывать ли на казённый кошт средства от мучений.

– Делайте что хотите! Ничего ему не выписывай! Оперировать его завтра сказали-с! Мне-с наказали не соваться! – накричал Алексей Фёдорович на ученика.

Александр Николаевич не знал, что у Веры Игнатьевны с профессором состоялось рабочее совещание.

Хохлов призвал её к себе в кабинет, чтобы спокойно поговорить при закрытых дверях. Будучи по природе своей человеком деликатным, он, при всей наблюдательности, так и не рассмотрел оного качества в любимой ученице. Но и ей стоит отдать должное: она виртуозно маскировала свою деликатность.

Вот и сейчас княгиня сидела в совершенно расслабленной позе, была спокойна и холодна. В то время как профессор опять мерил быстрыми шагами кабинет, размышляя о том, что словосочетание «княжеское достоинство» как нельзя лучше отражает суть этой заразы, хотя далеко не все князья – князья. Чаще всего просто титул, безжизненная форма, лишённая какой бы то ни было сути. А разговор с нею надо было начать, и совершенно не об этом. Заготовив взвешенную аргументированную речь, он сбился с мысли, как только Вера Игнатьевна явилась к нему.

– Вера! Ты обязана давать им возможность мыслить самостоятельно. И молодым ординаторам, и студентам!

– Кто же в силах отнять подобную возможность у человека, действительно мыслящего? На первичный приём больной приходит именно к ним. А в них, Алексей Фёдорович, уже прошиты бездумные шаблоны. Боль в тазобедренном суставе? Ерунда! Коксит. Сухой кашель? Безделица: плеврит. Влажные хрипы? Пневмония!

– Туберкулёзный коксит мальчику, положим, я поставил!

– Это потому что родных и близких, а равно и знакомых не зря не пользуют. Ваше сознание блокирует самою вероятность скорой смерти для близкого круга, и потому нарушается связь между тем, что знает ваш мозг и что чует ваша душа. Вот вы и выбрали исключительно душевно туберкулёзный коксит, хотя ваш разум понимал, что это костномозговая саркома! Откуда бы это знала я, кабы не была вашей ученицей?

Хохлов нервно мотнул головой. Не то согласился с Верой, не то не согласился с волей провидения.

– Ты не уводи меня! – он отодвинул стул и сел напротив, решив перейти к более доверительному формату увещеваний. – Что шаблоны существуют – замечательно! На данном этапе развития начинающих врачей и тем более студентов. Где есть шаблон – там нет ошибок, по крайней мере фатальных. А где, знаешь, творческий полёт без знания аэродинамики, без ремесла, без опытности – там тебе и ежеминутные ошибки!

Вера Игнатьевна проникновенно посмотрела учителю в глаза. В этом взгляде было всё. И любовь, и уважение, и даже преклонение.

– …Считать научившего меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах; его потомство считать своими братьями, и это искусство, если они захотят его изучать, преподавать им безвозмездно и без всякого договора; наставления, устные уроки и всё остальное в учении сообщать своим сыновьям, сыновьям своего учителя и ученикам, связанным обязательством и клятвой по закону медицинскому, но никому другому[15].

– Ты чего вдруг?! – смутился профессор.

– Вы мне больший отец, чем мой родитель, – улыбнулась княгиня и поцеловала учителя в щёку. – Вы, Алексей Фёдорович, вот что! Вы будете осуществлять общее руководство клиникой. У вас лекции в академии, в университете, ещё и в женском институте. Общественные обязанности. Семья. Ваша нагрузка непомерна. Я беру на себя всю лечебную работу, иначе на черта я здесь вообще?! Вам совершенно необязательно присутствовать на обходах и ежеминутно править. Отдайте мне поводья. Вы меня выучили, воспитали, у меня сильные руки, мне уже нет надобности держать свои ладошки поверх папиных.

– Да ты их утопишь, как новорождённых кутят! – вскочил профессор. – Тут не санитарный поезд! На мальчишках нет погон!

– Не утоплю, а выдрессирую. На мне тоже нет погон. А вы себя убьёте. Всё-таки возраст…

– Дожил! – Хохлов снова опустился на стул. Устало вздохнув, попытался обратить пассаж в шутку. – Женщины возрастом попрекают!

– Я в первую очередь ваша ученица, прошу считать меня наравне с вашей племянницей, – у Алексея Фёдоровича не было дочери, так что Вера была тактична, она была прирождённой княгиней. – Я не попрекаю, мой дорогой дядюшка и учитель, я…

– …диагностирую! – печально улыбнулся Хохлов. – Что, так заметно?

– Совершенно незаметно. Вы в отличной форме. И я хочу, чтобы вы как можно дольше оставались в таковой, иначе к кому мне нести свои печали, свои ошибки, на кого выплёскивать собственную муть?!

Они оба рассмеялись. После чего Вера со всей серьёзностью произнесла:

– Поскольку сегодня ещё вы держите поводья, я прошу дозволения оперировать Амирова.

– Без нужды, Вера! – нахмурился профессор. – Опухоль, каковой бы природы она ни была, судя по всему, проросла средостение и…

– И в интересах тех самых щенков, которых я собираюсь выучить в отменных хирургов – по крайней мере некоторых из них, – я намереваюсь прооперировать пациента.

– Господи, да как помрёт – так вскрывайте на здоровье! Учись – не хочу!

– Не то же самое, что живую опухоль в живом теле. И потом, Алексей Фёдорович, диагностическая цель. Мы не можем сказать наверняка…

– Ой, делай как знаешь и что хочешь! – вскочил профессор. – Может, ты и права. Ты наверняка права! Это теперь твой поезд. Ты и финансирование на него изыскала. Держи поводья! Только меня с колесницы не сбрасывай раньше времени, ладно?

Вера поднялась, улыбнулась. Ещё раз ласково поцеловала профессора, поклонилась и вышла из кабинета, оставив его в полнейшем недоумении. Он призывал её, дабы приструнить. А по факту последним его бастионом остался профессорский кабинет, всё то огромное, что было за его дверями, княгиня взяла на себя.

И втайне он испытал огромное облегчение. Она справится лучше него.

И некоторую досаду. Оттого, что она справится лучше него.

И огромную гордость. За то, что она справится лучше него.

И вспыльчивое недовольство. Как ей удалось перевернуть всё с ног на голову, не вставая со стула, не повышая голос, не размахивая руками и не вертя лицом туда-сюда?!

Потом Белозерский нарвался ещё и на Веру Игнатьевну, встреч с которой искал как бессознательно, так и самым осознанным образом. А в клинике по сто раз на дню пересечёшься, даже если специально не бегать. Хотя бы и на перекуре.

Вера курила одна, и Сашка не дал себе труда заметить, что ей не до него. Ему не хватало элементарного такта Ивана Ильича, который аж крякнул, увидав, что пащенок сунулся к взрослой суке. Но поскольку не мог припомнить ни единого случая, когда бы взрослая сука обидела цуцика, то и спешить с подмогой не стал. А если лапой под зад получит, так и поделом ему.

– Вера Игнатьевна! Никак не мог застать вас в одиночестве! Мне необходимо переговорить с вами наедине.

– О чём, дитя моё? – усмехнулась княгиня.

– Какое же я вам дитя! В десять лет вы меня изволили родить, что ли?!

– Ах, вы об этом! Вы жаждали признаться мне в пылкой страсти?

Белозерского бросило в жар. Собственно, именно в этом он и мечтал признаться Вере.

– Без нужды, Саша.

– Почему?!

– Я и так знаю о вашей пылкой страсти.

– А! Ну да… Мы же с вами столько всего вместе пережили!

Княгиня затянулась, выпустила дым и произнесла холодно и саркастично:

– Две операции мы пережили вместе. На грудной полости – и вы ассистировали. И на органах малого таза – там и вовсе выступили санитаром. Это пока всё, что мы с вами пережили, Александр Николаевич.

Белозерский был огорошен.

– Мне показалось, я вам нравлюсь.

– Вам не показалось. Вы мне нравитесь.

– Правда?!

Он так обрадовался, что в порыве чувств схватил княгиню за плечи и поцеловал в щёку. Надо же было, чтобы именно в этот момент на задний двор вышла Ася с полной корзиной мокрого белья, заметила этот совершенно невинный порыв и страшно взревновала. Чего, разумеется, никак не могла продемонстрировать, потому всего лишь отправилась развешивать бельё, надувшись как мышь на крупу оттого, что прежде бы ординатор Белозерский непременно бросился ей помогать. А теперь не оторвёт взгляда от своей княгини. Ну и пожалуйста!

– Primum non nocere! – иронично сверкнув глазами сквозь пелену табачного дыма, Вера подбородком указала в сторону сестры милосердия, самоотверженно сражающейся с простынёй, не желавшей устраиваться на верёвке.

– В каком смысле?! – с искренним непониманием вытаращился Сашка.

– Первое: не навреди.

– Вот уж спасибо, но латынь я знаю.

– Мало ли у нас бестолочей, знающих латынь! Девчонка в тебя влюблена. Надо быть не просто олухом, а олухом исключительной самовлюблённости, чтобы этого не замечать!

– Ерунда какая! – тряхнул волосами Белозерский. – Мы с Асей просто добрые товарищи.

– М-да! Дуралей, обученный чувственности за деньги, абсолютно неразвит в чувствительности.

– Да что вы всё: бестолочь, дуралей! Сами же сказали, что я вам нравлюсь.

– Будто бы бестолочь и дуралей не может нравиться! И вот ещё что, Болван Николаевич. Завтра утром оперируем Амирова. Поскольку вы мне нравитесь, беру вас первым ассистентом. Или, вернее сказать, так: поскольку в вас прирождённый хирургический талант, нуждающийся в развитии и совершенствовании, беру вас первым ассистентом. И на это никак не повлияло то, что вы мне нравитесь.

Саша хотел развить тему, но на крыльцо заднего двора выбежала Матрёна Ивановна и заполошно прокричала:

– Вера Игнатьевна, подкинули нам мужика! С телеги сбросили и умчали. Идём быстрее, сдаётся мне, бешеный! Крючит его страшно, выворачивает!

– На телеге умчали? – усмехнулась Вера, однако немедленно отправилась вслед за старшей сестрой милосердия. Белозерский вдогонку, само собой.

Матрёна Ивановна оказалась права, но особых диагностических навыков и не требовалось. Все характерные признаки, включая сардоническую улыбку, сильно запрокинутую голову и спутанное состояние сознания. Вера Игнатьевна запретила госпитализировать подброшенного в палату, из-за острой нехватки помещений несчастного расположили в сестринской. Там как раз плакала Ася, когда Белозерский с Иваном Ильичом занесли носилки.

– Анна Львовна, морфий! – распорядилась Вера, сочтя за лучшее не замечать сырости. – Типичный случай rabies, Владимир Сергеевич! – обратилась она к Кравченко, слишком, на её взгляд, обеспокоенному глупым поведением хорошенькой сестрички. – А у нас инфекционного бокса нет. Надо включить в спецификацию.

– Типичный случай чего? – поинтересовался госпитальный извозчик.

– Гидрофобия, Иван Ильич, водобоязнь, – со всем почтением пояснила княгиня.

Извозчик уставился на неё, и взгляд его выражал недоумение вкупе с укоризной.

– Бешенство.

Иван Ильич перекрестился и прыжками помчался на выход.

– Он не будет тебя кусать, Иван Ильич! Просто не сможет! – крикнул ему вслед Белозерский.

– Вы лучше плотно шторы задёрните, господин ординатор! – распорядилась Вера. – Анна Львовна, что вы возитесь, колите! Мышцы порвутся у живого – пока – человека!

От понукания Веры Игнатьевны Ася лишь выронила шприц, а бросившись собирать – порезалась. Тут ворвалась Матрёна Ивановна, увидала, ахнула!

– Успокойся! Твоя любимица не успела плоть живую понянчить. Не донеся милосердия, расплескала. Видимо, решила: хворь сия безысходно смертельна для человека – и нечего на него субстанцию тратить. Лучше на пол разлить!

От Вериной беззлобной иронии Ася разрыдалась и бросилась вон из сестринской. Матрёна Ивановна тем временем набрала новый шприц, ввела бедолаге, а Белозерский собрал осколки с пола. Кравченко метнул в княгиню острый взгляд: нет тут никаких чувственных гонений, княгиня просто иронична, ничего более.

– Александр Николаевич, зовите студентов. Пусть мышцы пальпируют, статус изучают. Он под хорошей дозой, прикосновения не будут причинять всплески адовой боли. А вы, Матрёна Ивановна, как-то справьтесь с неловкостью вашей подчинённой. Не хотелось бы, чтобы она впредь была так неаккуратна.

Слишком печальные последствия. Возможно, сестра милосердия – это вообще не её дорога?

– И так персонала не хватает! – пробурчала Матрёна, сердясь и на Асю, и на Веру Игнатьевну.

Белозерский продемонстрировал студентам пациента с гидрофобией. Астахова изрядно напугали конвульсии, вызванные прикосновениями.

– Не пугайтесь вы так, Алексей! Мозг отключён морфием, это реакция всего лишь тела.

Не только чрезмерно впечатлительному Астахову, но и Нилову, и Порудоминскому было тяжело отделить тело от сознания, они-то сами были целостны, и все реакции зеркально переносили на себя.

– Главное, панацея есть! Луи Пастер сочинил антирабическую вакцину. Если немедленно инъекцию внутрь раны и в мягкие ткани вокруг неё – ничего не будет, будет здоров мужчина! А равно женщина и ребёнок.

– Он умрёт?

– Понятное дело, – печально кивнул Белозерский. – И это уже никак не изменить.

– Зачем же мы его пальпируем? Зачем смотрим на его муки?

– Затем, что мы – университетская клиника! – рявкнул Александр Николаевич на студентов ничуть не хуже Хохлова. – Затем, что, узрев воочию бешенство, вам станет понятно, что санитарно-просветительская работа – не бессмысленная фигура речи, а насущная жизненная необходимость! Да, пусть мы ещё бессильны перед раком лёгкого, перед костной саркомой, но мы уже можем спасти человека от бешенства! – Александр Николаевич торжественно завершил тираду, вздохнул и продолжил без пафоса. Ну, почти без пафоса: – А всё, что мы можем обеспечить нашему страдальцу, – это покой, темнота, тишина, морфий. Вот и всё. Он уже не боец. Он побеждён.

Он посмотрел на мужика, и в его глазах вспыхнул удалой огонёк, предшественник того, что Белозерский будет «чудить».

– Хм! Его тело ещё живо. Среды и ткани ещё сражаются. Это уже арьергардные бои, но… Всё-всё, посмотрели и хватит, идите на приём, на перевязки, в клинике много работы!

Александр Николаевич вытолкал студентов из сестринской, оставшись с умирающим наедине. Будь Вера в этот день чуть свободнее, держи она ординатора под постоянным контролем, и не было бы… Впрочем, не стоит забегать вперёд.

Ещё раз осмотрели Амирова. Левое лёгкое страдальца было немо, сердечные шумы приглушены. Под маской межрёберной невралгии скрывалось чудовищное свидетельство: опухоль проросла плевру. Профессор на контрольном осмотре не присутствовал, не хотел мучиться сам и укоризненными взглядами причинять беспокойство Вере. Она права, невозможно научить оперировать на трупах. Но можно ли относиться к человеку как к лабораторному животному? Но разве и животные – не божьи твари, и разве не прав пресловутый господин Вересаев, приводя в своих «Записках…» примеры вопиющей неграмотной обывательщины? Пусть Вера Игнатьевна делает то, что считает нужным. Он устал идти по лезвию бритвы Оккама.

– Ты не ешь сегодня ничего! – напутствовал Амирова Белозерский.

– Нет охоты, – сквозь лающий кашель выдавил пациент. Промежутки между приступами становились всё короче. Странно, как он в сознании-то оставался при очевидной гиперкапнии.

– Завтра поутру прооперируем тебя. Нужны порожние желудок и кишечник.

С перепугу Амиров перестал кашлять.

– Не надо меня резать! Порошков дайте! Какими фельдшер от катаров лечил, мне помогало! Отпустите меня домой, я в баньке попарюсь, мне и полегчает. А помру – так всё лучше в своей постели…

– Не зря тебя фельдшер к нам послал! Так что ты давай не бузи! И помирать не торопись!

Произнося последнее, ординатор Белозерский слегка косил глазами, но бедолагу снова накрыл приступ кашля, так что он и не заметил.

– Я не утверждаю, что наш диагноз бесспорен! – сказала Вера врачам и студентам, когда они покинули палату. – Считайте, что мы идём на диагностическое вмешательство. Если повезёт – это окажется не опухоль. Или же не та опухоль, что мы предполагаем. В любом случае, мы даём человеку шанс. Не то, как вы сейчас полагаете, что у меня руки чешутся. Поверьте, я так начесала руки в Манчьжурии, что не дай вам господь никогда! А синдром начинающего хирурга у меня задолго до того прошёл. Я именно хирург, а не последовательница маркиза де Сада. Если же шанса нет и рак подтвердится, мы постараемся, насколько возможно, провести паллиативную операцию. В любом случае, мы не слишком укоротим ему жизнь. Надеюсь, я сумела выписать индульгенцию всем, кто в ней нуждался! – Вера Игнатьевна красноречиво посмотрела на ординаторов и студентов, отметив, что единственным, кто в индульгенции не нуждался, был Концевич. Она не стала присваивать этому обстоятельству знаков, но подобная характерологическая особенность никогда не нравилась ей в людях. Кто знает, может, человек умело маскирует свои чувства? Настолько умело, что ей стоит у него поучиться? Если она подменяла одни чувства другими и под суровостью чаще всего пряталась чуткость, то этот молодой человек или виртуозно научился имитировать равнодушие, или же был равнодушен на самом деле.

Больше этим днём Александр Николаевич с Верой Игнатьевной не пересекался. Он пригласил Дмитрия Петровича пройтись где-нибудь ввечеру, и тот неожиданно согласился. Чтобы не ставить товарища в неловкое положение, заведение Белозерский предпочёл попроще, но приличное и достойное. Но похоже, что и «Палкин» Концевич находил вызывающе дорогим.

– Красиво живёшь, Саша! Вот сколько здесь водка стоит?

– Какая разница, водка и водка! – отмахнулся Белозерский. – Митя, я позвал, я угощаю!

– А ты никогда не задумывался, что антуражную разницу можно тратить на благие дела?

– Ой, отец столько отдаёт на благотворительность, что… – он напоролся на серьёзный проникновенный, но отчего-то почти дружеский взгляд Концевича, и ему захотелось сказать что-то прочувствованное и значительное. И даже прочувствовать и значить на самом деле. Хотя он и так сегодня ощущал себя значимо, ибо провернул важное дело. – Дмитрий Петрович, я понимаю: жизнь требует от меня чего-то большего, чем просто работа, чем сохранение капиталов отца… Но для меня работа не просто работа, а дело всей моей жизни. Равнозначным может стать любовь…

Ах, если бы Сашка Белозерский знал, чего стоило Мите Концевичу не кривиться во время прослушивания восторженной ерунды с вечным «я», водружённым на флагшток. Он-то хотел подвести этого богатого дурня совсем к другому. Концевич преследовал конкретные цели.

– Как ты относишься к социал-демократической рабочей партии? – вклинился он в монолог Александра об идеальной женщине. Хоть Белозерскому казалось, что он говорит отвлечённо, но не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понимать: из тучи этой воображаемой отвлечённости барабанил град по имени Вера Игнатьевна Данзайр.

От неожиданного поворота Белозерский ошарашенно уставился на приятеля.

– В смысле?

– Ты же читаешь газеты? В Российской империи живёшь! Как ты мог пропустить январские события?!

– А! Ты про это! Конечно, читаю, живу… Отец полагает, что всё это дурь. Жадность некоторых фабрикантов, леность иных работников.

– Некоторых?! Иных?! Слишком уж много и тех и других, не находишь? К твоему папаше, положим, претензий никаких. Можно утверждать, что по модусу операнди он и есть социалист. Но таких, как твой отец, – единицы, на пальцах одной руки. Да и он, поди, взятки даёт в виде той же благотворительности.

– Ну, куда ж без взяток? Но то чиновникам, а благотворительность у него совсем отдельной статьёй…

– Саша, сосредоточься! Мы говорим не о тебе и не о твоём замечательном отце. Мы говорим о России в целом!

– Как же я могу говорить о России в целом? Если я её в целом не знаю всю. Я ж не проехал, как государь император, насквозь её…

– Как будто ему, когда он ехал, прям всё с ладошки показывали. Я не отрицаю, что человек он хороший. Возможно, слишком. Из, так сказать, прекраснодушных… – последнее Концевич изрёк саркастично. – Но что он один может или не может? Да ещё и, как все добрые люди, легко становясь объектом манипуляций. Решают нынче партии. Я расскажу тебе, чем занимаются социал-демократы…

Дмитрий Петрович пошёл что-то бубнить, но Александр Николаевич, признаться, в первые же мгновения утратил нить, ибо практически против воли был утянут в глубины своих фантазий. Включился он, когда подошёл официант, разлил водки из запотевшего графина, а потому Концевич ненадолго стал на паузу. Опрокинув рюмку, продолжил:

– …И членом эр-эс-дэ-эр-пэ считается всякий, принимающий её программу, поддерживающий материальными средствами и оказывающий регулярно личное содействие под руководством одной из её организаций. Ленин считает, что необходимо личное участие, а не только содействие. Но наша фракция стоит на позициях Мартова. Она шире.

– Членом чего? Кто стоит? – поморгал Белозерский. Но вдруг ожил и с пылом поведал собеседнику: – А княгиня Данзайр тоже в партии! Я только забыл, в какой.

– Кадетов, – неохотно ответил Концевич, внутренне обругав себя. Не хватало ещё, чтобы лакомый Белозерский достался и без того не бедствующим кадетам.

– Кадетов? Почему кадетов?

Он действительно был девственным в этом смысле.

– Конституционные демократы. Сокращённо «кадеты».

– А!.. Ясно. А ваш этот набор согласных – аббревиатура, да?

– Да! Российская социал-демократическая рабочая партия! – ещё раз раздельно и внятно произнёс Концевич, изо всех сил стараясь не выйти из себя.

Белозерский прыснул.

– «Кадеты» – элегантней. А у вас просто какой-то сложный набор неблагозвучных слов. Пойду-ка я в партию княгини. Слуху приятней.

Дмитрий Петрович обязан был срочно принять какое-то решение, дабы выправить ситуацию. Рассказывать этому болвану что-то – пустое. Не поймёт. Лучше один раз показать…

– Мы сейчас в мире кадетов, дружище. Этот кабак – суть центристской партии. Либеральная интеллигенция играет в бирюльки. Позволь показать тебе всю Россию.