Община Святого Георгия. 1 серия Соломатина Татьяна
– Как же он будет дышать?! – воскликнул кобелёк.
В дверном проёме появился славный мужик Иван Ильич, с которым Амиров успел перекинуться на перекурах несколькими словами между приступами кашля. В руках у славного мужика был двуручный кузнечный мех с неясными деталями, инженерия которых – а мебельных дел мастер Амиров в рукоделии разбирался – предполагала будто бы надевание меха на человеческую морду. Сука бросила кобельку, кивнув на странные меха:
– Вы будете дышать за него!
– Переделал я, Ваша Светлость, по чертежу. Все клапана, всё справно, я рукастый! – важно произнёс Иван Ильич.
– Вы и головастый, мой дорогой друг! – без ничего эдакого, уважительно ответила ему баба-командирша.
Амирову стало так хорошо, вроде на богослужении побывал, справном таком, с рукастым-головастым попом-мужиком. Покоем укрыло. Командирша обошла его, свёрнутого калачом, кругом. Стала тешить чуть повыше голого зада. Но срамота сия не смущала Амирова. Все конфузы он поистратил ранним утром, надрывно выкашливая:
– Что ж вы меня всё мучаете, господа хорошие! Худо мне, мочи нет! Вчера тащили, сегодня тащите! Дайте помереть по-людски!
Он и сейчас залаял – над этим он был не властен.
– Замри и не шевелись! – гаркнула командирша. – Не то ноги отнимутся, будешь гнить заживо.
Слово «заживо» добавило покою радости. Отчего добрая девушка, сестричка милосердия, так зло глянула на командиршу? Командирша ведает, что делает. Иногда без окрика дела не будет.
Из иглы, введённой Верой Игнатьевной в спинномозговой канал пациента, вытекло несколько капель прозрачной опалесцирующей жидкости. После чего княгиня ввела в канал мастерового раствор кокаина.
– Ты как?! – спросила она и пощекотала ему пятку. Он хихикнул, дёрнув ногой. Затем пощекотала между рёбер.
– Страсть щекотки боюсь! Ревнивый я до беспамятства!
Амиров словно со стороны услыхал собственный голос, неожиданно игривый.
– Ждём! Уложим пока.
Компания не то людей, не то зверей, не то богов перевернула Амирова на спину, укутала белоснежным бельём, и он стал настолько лёгок и безмятежен, что совершенно не чувствовал своё тело.
– Отлично! – сказала командирша. – Едва начнёт задыхаться, вы, Александр Николаевич, работаете мехом. Помните, объём при спокойном дыхании…
– …около пятисот кубических сантиметров. Частота экскурсий – четырнадцать в минуту! – преданным подмастерьем оттарабанил кобелёк.
– Так, готов, вот и ревновать перестал… – Вера Игнатьевна провела по межреберьям пациента рукоятью скальпеля – тот не среагировал.
Амиров чувствовал, что дыхание его становится короче, воздуха не хватает, но страшно не было, он будто перешёл из бытия в небытие, но при этом не перестал дышать. Покинув тварный мир, он утратил тело, но превратился не в свет, как положено, а в поток простого лёгкого дыхания. Это было прекрасно. В течение нескольких лет он не дышал свободно, проклятая хворь! А теперь он превратился в дыхание, потеряв ненужное тело.
– Работаем! – отрезала княгиня. – Дай ему проболтаться, снимай мех после экскурсии. Его накрыло эйфорией, не дашь говорить – будет срывать.
Она скоро сделала полулунный разрез, обойдя грудину, начала виртуозно послойно входить в полость…
– О Господи, Создатель всего окружающего мира, Ты Всемогущий и Всемилостивый! Перстами ангелов своих прикоснись к телу и душе моей, исцели меня и здравием наполни… – восторженной скороговоркой возвестил Амиров, едва Александр Николаевич снял мех, отсчитывая про себя, через сколько секунд следующий подход.
Студент Астахов, глянув на вскрытую грудную полость и на лицо говорящего пациента, рухнул на пол. К падениям Астахова все привыкли, никто к нему не кинулся. Не до того было. Слишком уникальное совершалось на столе, чтобы хоть кто-то мог покинуть свой пост. Даже Ася не ахнула, она сосредоточенно подавала Вере Игнатьевне инструменты, в строгой последовательности.
– Вы отменная операционная сестра! – похвалила её Вера, не отрываясь от раны. – Саша! Больше ему говорить не давай, у него временно отключилась кора. Если будет двигательное возбуждение – просто крепче фиксируй.
Войдя в грудную полость с ревизией, Вера констатировала:
– Это не рак!
Огромное образование было филигранно выделено и покоилось в тазу. Грудная клетка послойно ушита. Белозерский, осуществлявший вручную функцию дыхания пациента, был похож на лошадь, галопом проделавшую путь из Твери в Москву. Хотя прошло всего лишь полтора часа. Отличная физическая подготовка его не подвела, он был фактически профессиональным спортсменом и мысленно благодарил отца и Василия Андреевича, с младенчества закалявших его и приучивших к физической культуре. Когда Амирова вернули, он поручил его заботам Концевича, а сам, стараясь не рухнуть на глазах у студентов, Аси и, главное, Веры, отлучился принять душ и переодеться. И беззвучно повыть под ледяными струями воды: бицепсы сводило судорогой от долгого и, что хуже, монотонного усилия.
– Невероятно огромная гамартома! – Вера Игнатьевна ещё раз осмотрела удалённое новообразование. – Хрящевую опухоль лёгкого – посмертную – описал ещё Рудольф Вирхов. У нас же эксклюзивный случай прижизненного обнаружения.
Студенты и давно пришедший в себя Астахов, бродивший где-то всю операцию, сгрудились у таза.
– Мы приготовим великолепный патанатомический препарат! – горячо заверил Астахов, чувствуя вину за то, что прогулял уникальную операцию. С раннего детства он мечтал стать врачом и сейчас не оставил этого стремления, но как быть, если его собственный организм не приучается к живой крови и человеческим страданиям. Но уж извлечённое из тела, отделённое от личности, чуждое персонализации – здесь он виртуозен ещё с первых курсов.
Никто лучше Алексея Астахова не готовил предметных стёкол, а его теоретическая работа по заживлению ран взяла почётную грамоту. Правда, наносить раны зверушкам он сам не мог, это проделывал лаборант. Так что экспериментальные области медицины, связанные с опытами на живых организмах, – тоже не по нему. Астахов серьёзно рассматривал патологическую анатомию как сферу своей дальнейшей деятельности.
Княгиня заметила и оценила блеск в его глазах. Бессмысленно поносить человека за неуспехи в том, к чему у него нет способностей. Следует развивать данное. Вера подбодрила студента:
– Обязательно! Полагаю, у вас получится великолепный препарат, я освобождаю вас от работы в клинике на время его приготовления. Но главное во всей этой истории, – она обратилась ко всем, – наш больной имеет все шансы на выздоровление!
– Вы – гений, Вера Игнатьевна! – воскликнул вдохновлённый Астахов.
Она скептически усмехнулась:
– В чём?
– Меха…
– Вы историю медицины нынче не учите?! Ещё Парацельс применял кузнечные меха, пытаясь оживить скончавшихся. Так почему же, позвольте, нельзя ими вручную дышать ещё живых, которые по тем или иным причинам не способны делать этого самостоятельно? Ничего гениального. Всё придумано до нас. Нам осталось доработать.
В клинике никто не аплодировал Вере. Она бы этого не приняла. А тому, кто не готов принимать восторги, не принято оные выражать. Княгиня Данзайр, как и положено настоящему аристократу, человеку самодостаточному, довольствовалась хорошо исполненной работой.
День покатился по расписанию. Обходы, манипуляции, лечебные и хозяйственные дела. Ближе к вечеру Матрёна Ивановна и Ася пили чай в сестринской. Естественно, тщательно обработанной после того, как здесь содержался и скончался безымянный пациент с бешенством. Никому и в голову не пришло уточнить, сколько усилий Вера Игнатьевна потратила на то, чтобы его тело было кремировано. И ей не было никакого дела до нарратива. В мире сильных талантливых трудоспособных людей факты правят бал.
– Что надутая такая? – сварливо уточнила старшая сестра милосердия у подчинённой.
– Я… просто…
– Что у тебя ещё «просто»? И так вся проще простого, как на ладони!
– Обыкновенно Александр Николаевич очень переживает, когда кто-то что-то раньше него удумал. А мехами от Веры Игнатьевны искренне восхищался. И смотрит он на неё…
– Если и до тебя дошло, что барчук наш в княгиню влюблён, то уж действительно проще некуда! – усмехнулась Матрёна.
Ася старательно пыталась извлечь из себя хорошее. Хотя ненавидела Веру всей душой, как это и положено у женщин.
– Вера Игнатьевна одарённая. Смелая. Рука у неё в ране твёрдая и быстрая.
– То-то она бы прыгала до потолка, узнав, что пигалица её, ишь, снизошла похвалить. Веру Игнатьевну ведущие европейские клиники звали. А она здесь. Вот и учись, коль посчастливилось рядом с такой величиной стоять, инструменты ей подавать! А главное – твёрдости учись, собранности!
Матрёна тяжело вздохнула и заключила совсем другим тоном:
– А скоростям у Веры не учись. Не женское это дело – скорость.
Уже стемнело, когда Вера твёрдым мужским шагом направилась на выход из клиники. Её догнал запыхавшийся ординатор Белозерский.
– Вера Игнатьевна! Я хотел…
Она резко развернулась.
– Да знаю я, чего ты хочешь. Я тоже этого хочу. Через два часа у меня. Не опаздывай. Но и раньше не приходи. У меня кое-какие дела. Все назначения Амирову проконтролируй.
Когда княгиня скрылась из виду, Белозерский выполнил серию ловких антраша. Постыдных, учитывая его лекарское звание и белые одежды.
Глава XXVII
Господин Сапожников подходил к публичному дому. Он был в прекрасном настроении. Вернее сказать, он так привык сохранять видимость прекрасного настроения, что сам себе не смог бы ответить, прекрасное ли у него на самом деле настроение или же только иллюзия оного. Можно представить, вся наша жизнь – не иллюзия!
Состроив девице на входе вежливое лицо, врач приподнял шляпу и, получив в ответ презрительное фырканье, зашёл в заведение.
Хозяйка сидела за счетами, когда он появился в гостиной. Он был свой человек, с правом входа без доклада в любое время.
– Всё сальдо, брутто-нетто, любезная Лариса Алексеевна?
– Яков, не ёрничай! Хотя бы когда мы наедине.
Они обнялись, расцеловались. На мгновение Сапожников стал собой. На то малое мгновение, которое не рассмотрел бы никто, кроме Ларисы. Но и оно было не для неё. Эти мгновения были отдушиной для него самого.
– Здравствуй, Лара! – сказал он запросто.
– Ты по делу или чаю выпить?
– Четверг.
Лариса Алексеевна посмотрела с непониманием.
– Знал, что забудешь. Потому пришёл заранее. Юнкера.
– Чёрт! – воскликнула хозяйка борделя.
Она действительно забыла. Было у разумнейшей Ларисы Алексеевны два небольших дефекта: она путалась в днях недели; и если что-то ей было не по душе, а то и травмировало – её сознание передвигало это за глухую перегородку.
– Холера! Пойду распоряжусь!
Лариса Алексеевна резво выскочила из гостиной. Яков Семёнович безо всякого деликатничанья подошёл к столу, просмотрел бумаги и, пожав плечами, добродушно пробормотал:
– Грех жаловаться! Хорошо Лариса Алексеевна поживают-с! Равно и сынок ихний в Лозанне.
Вскоре всё было готово к приёму взвода юнкеров. Врач осмотрел проституток. Девицы пришли в самое легкомысленное расположение духа, если оно бывает у шалав каким-то иным.
– Девочки, сегодня работаем на благо общества, прости господи!
– Да-да-да, юнкера по высочайшему распоряжению, мы всё поняли, чай не девственницы! – бойко выступила Клёпа, заводила, бывшая любимица Сашки Белозерского. Она скучала по нему, но исключительно потому, что он был красив и щедр. Никаких чувств она к нему не испытывала. Хотя иногда и любила вообразить, как он на ней женится. Что она делает после замужества – она себе не представляла. В её редких скудных фантазиях богатый красивый молодой человек – Сашка наиболее соответствовал этому миражу внешне и карманом – похищал её из публичного дома. Они тайно венчались и сбегали за границу. Почему надо было её похищать? Бог весть.
Лариса Алексеевна никогда не препятствовала своим девочкам, если они хотели выйти из ремесла, и не только замуж – чего не случалось, сказать по правде, никогда. Не только не препятствовала, но и способствовала.
Давно, когда она начинала дело – и дело совсем другое – её друг, тот самый Сапожников, что теперь числился штатным врачом борделя, толкнул пламенную речь.
– Лара! – воскликнул он горячо. Тогда он реже носил костюм равнодушного шута, который нынче прирос к нему. Хотя «равнодушный шут» – это парадокс, оксюморон. Прежде он и парадоксы не любил, другое дело сейчас… И теперь не любил, просто они стали второй натурой. А натуру люби не люби – она есть, и всё тут. – Ларочка, дорогая моя! Ты не спасёшь их! Они не нуждаются в спасении! Девицы оного поведения – это не беда, не нужда и не профессия. Это призвание, обусловленное типом личности. И личность сия – шизопатична. К новомодной шизофрении отношения не имеет. Девицы оного призвания не имеют чувств, отсюда их обожание всяческой роднулести, милости, столько богомерзких уменьшительных суффиксов в их речи. Они созидают химеру. У девицы оного поведения всегда есть сказка. Целый сборник сказок. Многотомник. Антология! Разнообразием сюжетов, что правда, былины не пестрят. Сия скальдическая поэзия непременно включает стандартный набор штампов о тяжёлой судьбинушке. Сиротка. Или: матушка не любила, била, равно и батюшка. Будучи соблазнённой, бежала с офицером. Непременно с офицером. Была на содержании у богатого любовника по великой страсти, но он остыл и выкинул без выходного пособия. Или передал товарищу, а там уж понеслась! Множество этих побасёнок зиждется на платформе достоверности, но так приукрашены, что будь оные девицы сочинительницами для слезливых балаганов, обогатились бы! Но вот беда, они ленивы, и леность их необратима! Девица оного поведения может быть ласкова – чем и подкупает, в том числе тебя. Жалостливая история – и готова баба, сто раз разумная! Но в подобной ласке осмысленности – менее кошачьей. Девица оного поведения легко ярится, но и в этом осознанности не больше, чем в лае пса-пустобрёха. Девица оного поведения всегда глупа. Она может быть хитра, иметь отменные способности к калькуляции, владеть тем или иным ремеслом. У некоторых встречается и вовсе прекрасное образование, какое и в Смольном институте не дают. Сумма знаний, знаешь ли! Методология там не ночевала, но память оказалась остра. Девица оного поведения может происходить из хорошей или дурной семьи – не важно, ибо вне зависимости от происхождения, образования, способностей и опытности – оная девица всегда беспросветно тупа! Всегда, Лара! У девицы оного поведения нет вкуса и привить его невозможно, ибо ни один витальный привой не оживит сухостой. У девицы оного поведения напрочь отсутствует важнейшая составляющая интеллекта, а именно: чувственная. Подменена бутафорией чувствительности, как я уже упомянул! Оная девица не способна понимать и, соответственно, испытывать эмоции, хотя научается в иных случаях их отменно имитировать. Поскольку, как я выше отметил, девица оного поведения хитра – она может подсмотреть, запомнить и соответствовать. Девица оного поведения с лёгкостью демонстрирует эксцентрику, эпатаж. Но вкуса у неё нет и быть не может. Девица оного поведения способна быть лишь яркой кучей ничего ни о чём. У оной девицы нет формообразующих связей, нет смысла – без чего невозможен вкус, как без воды невозможен водоём. У девицы оного поведения нет стержня. Хотя могут быть и воля, и обаяние. Но всё что угодно без стержня – это всего лишь клубки шерсти без выкройки и спиц. Если эти клубки долго валять туда-сюда – полная чепуха получается. Хотя порой довольно цветастая и фактурная. Со временем – мусор, свалка. Девица оного поведения – это психопатология, психопатия. Посему девица оного поведения не способна на привязанность. Она не понимает, что такое любовь или же страсть, хотя знает эти слова и знакома с их значениями. И способна изображать. Один из главных классификационных признаков девицы оного поведения: она умудряется всё растерять, продуть. Рано или поздно. Много или мало, но зато – абсолютно! И ещё сюжетообразующее: девица оного поведения никогда не перестанет быть девицей оного поведения. Как не может кот перестать быть котом, а собака не может сделаться не собакой. Все они – попросту девицы оного поведения, такими родились, такими и умрут. Ты их не спасёшь! А поскольку бросить не сможешь – ты их возглавишь! Я умоляю тебя, умоляю на коленях! – и молодой врач Яша действительно распростёрся перед юной сестрой милосердия Ларой. – Умоляю, не берись за подвиг! Ты его не совершишь! Ты не станешь спасительницей падших женщин, ты и не заметишь, как окажешься бандершей, «мамочкой», паханом в юбке, держательницей блудилища, старшей lupa[21] в лупанарии!
Сапожников оказался прав, чего ни в коем случае не желал. Но сил переубедить не достало. Яша был очень умным, но не в должной степени сильным – это его и сломало. Лара была слишком восторженна и верила в лучшее – это сломало её, вернее сказать – переплавило. Так они и дружили, поломанный и переплавленная. И много странного было в этой дружбе мужчины и женщины, где мужчина любил глубоко и безнадёжно безответно. А Лариса Алексеевна давно никого не любила, кроме сына.
– О, молоденькие, молоденькие! Юнкера! – Клёпа мечтательно закатила глаза. Девочки захихикали.
Лариса Алексеевна метнула в звезду борделя окорачивающий взгляд.
– Я вас предупредила! Работаете без болтовни. В чувства не играете! Не демонстрируете распущенность!
Она ещё раз красноречиво посмотрела на Клёпу.
– Понятно, понятно, – фыркнула та. – Мы навродя снарядов в гимнастическом зале, господам юнкерам не положено в кулак!
– Прикуси язык!
– Я ж им работаю!
Девицы захохотали. Лариса Алексеевна давно извела из себя риторические конструкции, душевные и ментальные терзания. Не восклицала внутренне: что я с моим умом, образованием и воспитанием здесь делаю?! Известно что: деньги зарабатываю, и немалые. И как повелевать народцем этим, проститутками, знала.
– Засохли! – рыкнула она сильным красивым голосом.
Девицы заткнулись и застыли.
– Без изысков. По три юнкера на каждую!
– Это зараз или по очереди?! – деловито осведомилась Клёпа. И всё бы ничего, но Лариса Алексеевна заметила в глазищах Клеопатры дьявольский огонь. Подошла и выписала девке оплеуху от всего сердца. Та не вздрогнула. Но когда хозяйка пошла на выход, показала ей в спину язык и подмигнула товаркам. Глаза её снова хулигански блеснули.
– Я, может, какого дворянчика сегодня в себя влюблю. А то и троих разом! Я им такое устрою – небо с овчинку покажется. Мужчины это дело ни на что не променяют! – сообщила она застывшим фигурам. – Расслабьтесь, дуры. Ушла Лара.
Коллеги по mamillare[22] заискивающе глядели на Клёпу. Она была самой востребованной у клиентуры и любимицей Ларисы Алексеевны – вовсе не по причине востребованности.
В указанное время Александр Николаевич Белозерский стоял под дверями княгини, разодетый ещё большим франтом, нежели обыкновенно. С огромной коробкой шоколада и помпезным букетом. Опыта в ухаживаниях у него не было никакого. Он, признаться, никогда ни в кого толком не влюблялся. Учёба и спорт занимали всё время, для прочего был бордель. И более всего постельные экзерсисы напоминали именно что гимнастику. Сейчас он чудовищно нервничал, не представляя себе, о чём говорить и как. Пригласить в ресторан? Первое свидание – это ведь оно? – предполагает разговоры, ресторан и променад. Вроде так. Чтобы всё красиво, как в романах.
Внешне он выглядел спокойным, всё-таки спортсмен и хирург, умеет владеть собой. Да, он на десять лет её моложе, но всё-таки он мужчина, а она – женщина. Тоже, поди, сейчас наряжается и волнуется. Или уже нарядилась. Нет, наверно, ещё наряжается, у женщин с этим всегда долго, в романах страницы по три-четыре. Но он – мужчина, потому обязан явиться вовремя. Ему откроет Георгий. Он с удовольствием обождёт в коридоре или на кухне за чашкой кофе. Женщину нельзя торопить.
Он позвонил. Открыла Вера Игнатьевна. В незапахнутом халате поверх нижнего белья. С языка Белозерского успело только слететь заготовленное:
– Вера Игнатьевна, я приглашаю вас!..
И оборвалось.
– Вы ещё не готовы?!
– Готова! – рассмеялась она и за руку потащила его в спальню.
Через некоторое время, продолжительное, что делало честь Александру, Вера блаженно откинулась на подушки, закрыв глаза. Он же, без единой мысли в буйной головушке, любовался ею, опершись на локоть. И всё ему не терпелось, то погладит её по щеке, то проведёт пальцем по спинке носа, то волосы поправит.
– Ты прекрасна! – прошептал он.
Вера прижалась щекой к его ладони и хрипло прошептала:
– Как я соскучилась!
Молодой дурак засиял.
– Я тоже! Тоже скучал по тебе!
Княгиня уставилась на него, и во взгляде её мгновение плескалось непонимание, на смену которому пришла насмешка.
– Как ты мог по мне скучать? Мы едва знакомы и видимся каждый день.
Пришла очередь Белозерскому изумляться.
– Ты же только что сказала: «Как я соскучилась!»
Вера расхохоталась.
– По крепкому трудоспособному мужскому половому члену!
Александр отпрянул. Он был шокирован такой откровенностью, столь же внезапной, сколь и непринятой в обществе… В каком обществе? Что он знает об обществе в альковном смысле? Он занимался этим прежде исключительно с проститутками. Они всегда ластились после и ворковали милую нежную чушь. Клёпа всегда говорила ему, как он красив и хорош, но не в самом акте, а вообще…
– Чего ты так перепугался? Для тебя откровение, что женщине могут нравиться половые забавы? Иди сюда…
Конечно, он немедленно прильнул к ней. Ах, молодость! Он был готов немедленно заниматься этим снова. Ему очень хотелось сказать, как он восхищается ею, как она нравится ему, несмотря на противоречивость… Или это не её противоречивость?
Путаясь в чувственных ощущениях, которые затмевали в данный момент все его другие способности, он пробормотал:
– Вера! Вера… Я… Я люблю вас!
– Да заткнёшься ты уже наконец? – не слишком вежливо оборвала его княгиня и, повалив на спину, уселась на него верхом.
Ещё через час они сидели в гостиной и чинно пили чай. У Александра вид был откровенно нескладный. Его картина мира слегка треснула, но он не мог понять, в каком месте.
– Ещё чайку? – вежливо поинтересовалась княгиня.
Белозерский посмотрел на неё, как первый христианский мученик на льва, ещё не решившего: растерзать или отпустить? Дело в том, что Вера Игнатьевна не утрудила себя даже халатом, но хоть бельё надела, и на том спасибо.
– Да, я тоже больше воды не хочу. Может, чего покрепче?
Вера полезла на буфет. Эти её прыжки тоже не добавили крови коре головного мозга Александра Николаевича, всё снова хлынуло к иному органу.
– Отдаю тебе должное: ты очень талантлив!
– Как врач? – деревянным тоном уточнил Белозерский.
– Как любовник, дубина! – рассмеялась она. – Выпей! – она сунула ему под нос рюмку.
Вскочив и опрокинув водку в манере, напоминавшей разгневанного батюшку, Александр стал прохаживаться, яростно выдавливая возмущённое:
– Я не понимаю, Вера Игнатьевна! Я испытываю к вам искреннее глубокое чувство…
Княгиня перебила его, насмешливо цыкнув:
– Мне надо было.
Тормознув, как породистый жеребец, он остановился нос к носу и, отчаянно недоумевая, прошипел:
– Чего тебе надо было?!
– Господи, Саша! Ты воображал, что только мужчинам бывает надо? А женщина всего лишь снаряд для удовлетворения оной безусловно рефлекторной надобности? Реальность устроена иначе, нежели навязанные тебе представления о ней. Добро пожаловать в настоящий мир, где женщина имеет половую потребность и стремится её удовлетворить. Женщина! А не проститутка. Притом женщина, равно как и мужчина, в состоянии обуздывать свои страсти и желания. В отличие от проститутки, равно и насильника или же покупателя тел – что тождественно. Мы с тобой, зрелая женщина и взрослый мужчина, откровенно неплохо удовлетворили обоюдную половую потребность, по добровольному согласию и с превеликим удовольствием. Чем ты недоволен, что пыхтишь как паровоз и очень сильно, признаться, напоминаешь своего отца? Впрочем, это мне по нраву.
Улыбнувшись, она нежно поцеловала Сашу в губы, чем в клочья порвала все привычные паттерны. В нём бушевали сейчас самые разнонаправленные эмоции и желания. Хотелось надавать ей по щекам так, чтобы у неё в голове помутилось, и затискать до обморочной нежности, и всё это в силу возраста и здоровья проявляло себя довольно очевидно и крайне непристойно для гостиной.
– Ты мне тоже нравишься! – прошептала Вера, крепко ухватившись за восставшее неприличие.
– Но я… люблю тебя! – простонал он.
В дверь гостиной постучал Георгий, очевидно костылём, выкрикнув:
– Разрешите войти, Ваше высокоблагородие!
– К бабке не ходи, добрый ангел какой-то! – выдохнула Вера, испытав огромное облегчение. Ей очень не хотелось хоть что-нибудь говорить этому славному мальчишке, огромного потенциала врачу, с которым надеялась работать, дружить и проводить прекрасные часы за альковными экзерсисами. У неё не было никакого желания возиться с его щенячьими чувствами или трепетно носиться с детской, незрелой капризной чувствительностью.
– Заходи! – крикнула она, надев халат.
Сашка прыгнул за стол и, немедленно налив себе рюмку, выпил без приглашений, тостов и не предложив даме. Кто бы его осудил, но только не Вера. И не Георгий, моментально считавший всю мизансцену. Для чего не надо было быть новомодным Фройдом.
– Добрый вечер, господа хорошие! Вера Игнатьевна, приказанную вами норму марша выполнил.
Он был на протезах, перекладины костылей были обмотаны мягкими тряпками – догадался, наконец! Взмокший, с красным лицом, обессиленный.
– Налить? – спросила княгиня.
– Не! Чего-то так ухайдокался, что казёнка в глотку не проскочит. Ишь, надо же! – он покачал головой, сам не веря в то, что подобное возможно. – А коли залью насильно, ещё обратно попросится, ну её! Адское изобретение! – последнее относилось к протезам, которые он, тем не менее, уже не стремился тут же с себя содрать. Он дошёл до диванчика, присел и обессиленно откинулся на спинку. Вытянув ноги так, как вытягивает их уставший человек. Пнул носком ботинка костыли: – И эти грабли не лучше!..
Резко выпрямившись, он с изумлением уставился на обувку. В глазах его были недоумение, страх и… радость.
– Как это, чёрт?!
– Это, дорогой друг Георгий Романов, называется положительная динамика! – довольно рассмеялась Вера. – Нервные окончания быстро координируются, если их беспрестанно тренировать!
– Вы бы попроще, Ваше высокоблагородие!
Княгиня указала на носок ботинка:
– Твоё тело начинает воспринимать протез как природную часть себя.
Александр Николаевич, уже позабывший, а точнее – отложивший пока прояснение вопроса с любовью, вскочил с неизбывным исследовательским энтузиазмом:
– Это поразительно!
– Ага! – с насмешливым скепсисом прокомментировала Вера Игнатьевна. – Невероятно поразительно, как всё давно и хорошо известное. Не сиюминутная декорация, которую вы изволили устроить в своём детском опыте. Да-да, в клинике не бывает ничего, о чём бы не помнили её коридоры, скамейки, подоконники и курилки, мой юный – это она намеренно подчеркнула – товарищ по ремеслу! – Не иллюзия, а капитальный ремонт, требующий не хитроумия, но вложений труда. В реальной жизни, Саша, всё стоящее, настоящее даётся очень нелегко. И сильно отличается от эфемерной конструкции воображения.
Нимало не стесняясь Георгия, она поцеловала Белозерского в шею. Он не совсем понял, о чём именно настоящем был её пассаж. Он открыл было рот, слова неудержимо рвались из него, и если она не стесняется унтера-инвалида, то и он… Раздался звонок. Георгий посмотрел на костыли, но Вера обратилась к Белозерскому:
– Саша, открой, будь любезен!
Он бросился исполнять. Ему не важно было, как она с ним говорила, что она говорила. Важно, что она с ним говорила. Один голос её сводил Александра Белозерского с ума, что-то творил с его глубинными внутренними структурами, гораздо более потаёнными, нежели простенькие механизмы эрекции, возникающей в результате наполнения артериальной кровью кавернозных тел полового члена, на время закрывающих венозные клапаны. Сама эта штука, инженерная конструкция её, если разобраться, создана природой именно для доставления удовольствия, а вовсе не для продолжения рода. Эякуляция возможна и без эрекции.
– Поломаете мальчишку, Ваше Сиятельство! – будто бы безразлично выдал Георгий, как только Сашка выскочил из гостиной.
– Не твоего ума дело! – словно бы равнодушно отозвалась княгиня, покачивая домашней туфлей.
Александр Николаевич открыл дверь, размышляя, кого принесло к княгине в столь поздний час. На пороге стояла запыхавшаяся проститутка из заведения Ларисы Алексеевны. Судя по её выражению лица, она была удивлена ничуть не меньше, увидав, кто открывает двери этой квартиры.
– Сашка? Ты чего здесь?!
– А ты?!
– Меня Лариса Алексеевна к княгине Данзайр послала с запиской.
– Так отдавай её мне!
– С чего это?! Не тебе писано! Хозяйка распорядилась: лично в руки княгине. Про то, что ты у неё в прислугах подвизаешься, мне ничего не сказано!
Ехидства девице было не занимать. Александр Николаевич понял, что ему записку не вручат. Девочки Ларисы Алексеевны были преданы ей. Как минимум до поры до времени, пока не находили приключений.
– Тогда жди здесь!
Он вернулся в гостиную. Копируя манеры Василия Андреевича, менее громогласно и слегка шутовски изволил доложить:
– Княгиня! Важная корреспонденция от вашей подруги!
Вера не отказала себе в удовольствии ещё раз заставить его прогуляться в коридор и привести проститутку в княжескую гостиную. Та мигом всё цепко оглядела, нисколько не удивившись странному обществу, состоящему из унтера-инвалида, сынка богача и княгини. И не таких извращенцев видывали-с!
Пробежав глазами записку, Вера Игнатьевна поднялась, распорядившись:
– Ординатор Белозерский, на сегодня – свободны. Ты, – обратилась она к проститутке, – обожди меня здесь, оденусь.
После чего вышла из комнаты. Александр Николаевич несколько мгновений поторчал в гостиной, выглядя, ей-ей, как незаслуженно обиженный подросток. Затем вышел. Хотел броситься за Верой в спальню, но вспомнил, что ещё не совсем потерял гордость, достоинство и прочую подобную чепуху. Хотя если бы она только свистнула – немедленно бы потерял, бросил и не пытался бы найти и подобрать. Но она не свистнула.
Проститутка, глянув вслед Сашке, обратилась к Георгию:
– Не знаю, чего ты на княжеских диванах развалился, это мне неинтересно, а вот Сашка наш, похоже, пропащий. Он венчания ждёт, а его в кибитке для пользы катают!
Девка зло расхохоталась. Она была обижена на Александра Николаевича, отдававшего предпочтение Клёпе. Хотя и её иногда пользовал, когда приходила блажь заняться двумя или тремя. Вот пусть его теперь попользуют, поделом!
– Да, – вздохнул Георгий. – Была у нас баба в деревне, всем хвоста крутила – от малолеток до старцев. Та ещё была… – Георгий употребил чёткое слово.
– Есть такие особы, совершенно невоздержанные на передок! – осуждающе резюмировала проститутка. Что в любой другой ситуации было бы невыносимо уморительно.
Спустя полчаса Вера со спутницей подходили к публичному дому. Вера шла быстрым шагом, проститутка едва поспевала за ней. С княгиней она была наигранно-почтительна и слишком уж переигрывала в изображении жалости к товарке по ремеслу.
– Клёпа – она без царя в голове совершенно! Лариса Алексеевна держит её только потому, что на Клёпу большой спрос. Мужчинам же нравится, когда им нервы щекочут, вы же понимаете. Ну вот, щекотала-щекотала – и дощекоталась! То ж мужчинам нервы можно щекотать. А юнкера – они же не мужчины ещё. Так!
Вера бросила на болтушку проницательный взгляд. Нет, безо всякого умысла метёт. Какой у девки умысел? Радуется, что Клёпе досталось. И жалеет, и злорадствует одновременно, и в обоих движениях искренна, вот уж действительно душа проститутки, иначе и не определишь.
В гостиной хозяйки борделя на диванчике лежала Клёпа. Кто-то более чувствительный, нежели Вера Игнатьевна, мог бы решить, что несчастная проститутка в спутанном состоянии сознания. Но Веру – особу чувственную – невозможно было провести. Ей не нужны были новейшие воззрения на истерию, наконец-то наглядно продемонстрировавшие, что истерия в подавляющем большинстве случаев не что иное, как банальный обман, и в битве Шарко и Бабинского Вера Игнатьевна однозначно была на стороне последнего. Юзеф Бабинский убедительно доказал, что все эти истерические отёки, гипертермии, кровохарканья, а то и стигматы – всего лишь проделки самих страдалиц.
Конечно, Клёпе было нелегко, ей изрядно досталось, но сие трактовалось как лёгкие телесные повреждения. Хоть и было чудовищно в силу целого ряда обстоятельств, но жизни и здоровью, в том числе психическому, не угрожало. С Клеопатрой уже возился Сапожников. Увидав княгиню, он приветственно кивнул и, сняв очки, стал перечислять обыденно, с интонациями пожилого земского лекаря, точно бы докладывая о симптомах простуды:
– Ничего страшного. Лёгкие гематомы на бёдрах, ссадины влагалища и небольшой надрыв заднепроходного отверстия. Укольчики поделаем, я ввёл обезболивающее. Сильнодействующее. Ну, вы понимаете, Вера Игнатьевна… Мази пропишем. Уже и помазал. Девица наша более демонстрирует страдание, нежели страдает, и, сказать по правде, она сама спровоцировала…
Лариса Алексеевна коршуном набросилась на Якова Семёновича:
– Ты идиот?! Что она может спровоцировать, она же…
– …в принципе проститутка! – мягко вставил доктор.
– С ними был взводный унтер!
– Ну так что, Лара, взводный унтер? Ему в приказе написано: «На каждую допущенную до совокупления – по три юнкера». Читать унтер, положим, умеет. Что не одномоментно, а за всю трудовую смену, это ещё потребно уметь размыслить. К тому же наша славная Клеопатра сама изволила предложить господам юнкерам эдакую сатурналию.
– Хорошо, девочки шум подняли!
– Меня-то ты чего выдернула? – наконец поинтересовалась княгиня у подруги, присматриваясь к груди Клёпы, мерно поднимающейся и опускающейся, морфий подействовал, девка крепко спала. Видимых повреждений не было, ни гематом, ни царапин, но что-то заинтересовало Веру.
– За обоими послала! Проще мне с тобой, чем с Яковом Семёновичем!
– Яша, дай очки! – попросила княгиня.
– Боже мой! Юнкера! Русские дворяне! Должны бы уважать женщину! Их же мать родила, в конце-то концов! – причитала Лариса Алексеевна, пока Вера сквозь линзы, поднесённые к коже Клёпы, что-то изучала.
– То женщину. Мать. А то…
– Яков Семёнович! – позвала коллегу Вера. – Пора тебе очки посильнее заказывать. Посмотри-ка внимательнее. Лара, лупа есть?
Лариса достала из шкафа мощную линзу в бронзовой оправе. Вера показала Сапожникову свою находку.
– У твоей девки на шоколад реакции нет? Или ещё на что? Клубника, ананасы, шампанское? – обернулась она к Ларисе Алексеевне.
– Да какой там! Она гвозди переваривает. Одним шоколадом мне кассу делает!
Читать бесплатно другие книги:
