Община Святого Георгия. 1 серия Соломатина Татьяна

– Доктор Боткин жив. Ему только представляется.

– Но он видел очень много смертей, Алёша. Евгений Петрович не боится смерти. Мне показалось, что он к ней готов.

– А я не готов, Александр Николаевич! Не готов! Я никем не стал, нигде не побывал! У меня нет никаких представлений, кроме книжных, и раньше они казались такими глубокими, достаточными. А оказались такими… пустыми.

Белозерский застыл у дверей, запрещая себе жалость, потому что это совершенно выбьет из колеи!

– Скажите честно, что вы не знаете! – упавшим голосом констатировал юноша и откинулся на подушки.

– Не знаю. Никто не знает. Прости меня. И всех прости.

Белозерский вышел.

Ася, едва сдерживая слёзы, протирала спиртом кожу предплечья. Алексей взял её за руку.

– Анна Львовна, за что?! Почему я?!

– Нужно молиться… – пролепетала сестра милосердия, и предательские слёзы закапали Алёше на руку.

– Зачем молиться?! Кому?! Я ничего не успел! Не защищал родину! Не целовался ни разу…

Он с надеждой посмотрел на Асю. Она покраснела и прошептала:

– Я сделаю вам укол. Вам станет легче.

Семёнов выпустил её руку, и страшная досада сквозила в его тоне:

– Вы меня всего лишь жалеете! Вы не умеете ничего другого! Станет легче… – он посмотрел на неё с сарказмом. – Легче умирать?! А вы!.. Не хотите целовать, так станьте ангелом смерти! Вы можете! Станьте доброй любящей женщиной в белом. Я знаю, что такое морфий. Он действует на центры в мозгу, и человек просто засыпает.

– Господь с вами, Алексей! Что вы такое говорите!

Она уже закончила манипуляцию, и хорошо, потому что страшно вздрогнула. Её так жгла халатность, из-за которой погибла юная девушка, и можно себе вообразить, какую бурю вызвало в ней предложение стать убийцей. Хотя цепкий Алёшин ум, несмотря на всё отрицание и неприятие скорой смерти, впитал слова Боткина. Обладая недюжинным талантливым воображением, он уже и не мнил смерть иначе.

– Вы – не добрая любящая женщина в белом, – печально вынес вердикт страдалец. – Вы всего лишь девочка немногим старше меня, в форменной одежде.

В коридоре Ася столкнулась с Верой Игнатьевной.

– Анна, у вас что-то случилось? – поинтересовалась княгиня, глянув на мокрое хорошенькое личико.

– Семёнов… – всхлипнула сестра милосердия.

– И? Чего сырость разводим?

– Он умирает! – страдальчески выдавила та.

– Понятно. Я уж подумала, у вас что случилось.

Вера пошла дальше по коридору, напевая «Мокшанский полк на сопках Маньчжурии»:

– Вверх и вперёд! Близок окопов ряд. Гибель свинец навстречу несёт, но нет нам пути назад… Рукопашный бой удалый разыгрался в море огня. Враг не забудет день схватки кровавой, русский наш штык кляня… Венский вальс оркестру полковому в парке городском не играть. И трубачу, и альтисту младому в сопках судьба лежать…

Сильный голос княгини, не на шутку распевшейся, отражался от сводов, и ей отдавали честь ходячие пациенты, с радостью и горечью подхватывавшие трагическую сагу о духе. Вера Игнатьевна раскланивалась с ними, иных товарищески хлопнув по плечу, иным поклонившись глубже. Ася смотрела ей вслед, не понимая, что она сейчас испытывает: обожание или ненависть? Кто она вообще такая, эта странная княгиня? Как она смеет?! И как она умеет! Почему все смотрят на неё с таким почтением, и почему сейчас она сама, Ася, злясь на княгиню за холодность, восхищена ею до предела?

Когда Вера скрылась за поворотом, Ася опомнилась.

– Это ты их высокоблагородие ещё в операционном вагоне не видала! – крякнул прихрамывающий, один из тех, с кем Вера раскланялась. – Доложу тебе, сестричка: благодатный огонь, а не баба! Не она бы, так я не хромал, а тоже там был бы, в утренней мгле сопок уснувших… Ты не гляди, что она такая. Она не такая, их высокоблагородие! Но она такая одна!

Он похромал по своим делам, и Ася двинулась дальше, толкая перед собой мобильный столик сестры милосердия.

Выйдя на задний двор, Вера прислонилась к стеночке, достала портсигар, закурила.

– Как звать?! – окликнула она госпитального извозчика, вертевшегося тут же, разумеется.

– Иваном Ильичом, – размеренно ответил извозчик, степенно подойдя к высокой даме в белом халате.

Вера протянула ему распахнутый портсигар.

– Не, я свои. Чего мне это баловство.

Он достал самокрутку, Вера щёлкнула зажигалкой. Иван Ильич не побрезговал, прикурил из рук княгини. Дождавшись, пока он распыхтит ядрёную смесь, Вера протянула руку.

– Вера Игнатьевна!

Госпитальный извозчик и здесь не изменил себе. Прищурился, пыхнул.

– Господа, случалось, руку подавали. Но чтобы дамы!

– Жми, не тушуйся, Иван Ильич. Новый опыт!

– Старую собаку новым фокусам не обучишь.

– Обучишь, пока живая! Жми давай, мне тут так и торчать с протянутой рукой? – Вера прикрикнула, но глаза её смеялись.

Иван Ильич тоже был не дурак, так что, тщательно обтерев ладонь о волан, под Верино понукание:

– Давай, проворнее! Не жениться же я тебя заставляю! – он, наконец, пожал руку Веры, о чьём княжеском достоинстве был, само собой, осведомлён. Облегчённо хохотнул и с искренним благоговением, хотя и не без крестьянского лукавства, сказал:

– Скажете тоже, Вера Игнатьевна! Не того я полёта птица!

Вере удалось смутить Ивана Ильича, о чём она и не догадывалась, а он сам ни за что бы не признался.

– Вы, значит, наш новый дохтур!

– Я, Иван Ильич, старый доктор. Просто до войны здесь другой извозчик был. А вот должность у меня новая. Не старший ординатор, а вроде как начальник.

– Слыхал, слыхал! Скубент в ночном болтал, мол, непорядок, баба в командирах.

Вера усмехнулась.

– Я ж для господ скубентов и дохтуров, кроме разве сильно некоторых, вроде как лошадь. Они мыслят себе, что лошадь слов не разбирает. А лошадь, бывает, поболе ихнего разбирает! Я люблю Клюкве газеты почитать, так что я знаю, что вы – командир! И спасибо, Ваше высокоблагородие, нашего полку прибыло. Тут до вас лошадей уважали токмо Хохлов, Кравченко и молодой наш, Белозерский.

– И Белозерский говоришь?

– Он. Хорошая компания у лошадей.

Вера рассмеялась.

– Меткий вы человек, Иван Ильич. Рада знакомству, надеюсь на дружбу. Пойду, у меня для Хохлова новости хорошие!

– Хорошие новости – это хорошо. Я тоже Клюкве не всё читаю. Чтоб, значит, колик желудочных не было. Вы, ежели чего, Вера Игнатьевна, кликайте. Куда князьям без толкового холопа?!

– Ох, и хитёр же ты, Иван Ильич! Холоп из тебя, что упряжь из бумазейки! Но ты совершенно прав! – добавила Вера серьёзно и ещё раз горячо пожала руку госпитальному извозчику.

Когда княгиня скрылась в клинике, Иван Ильич задумчиво произнёс в небеса, прежде запустив туда рядок дымных колец:

– А и баба, и врач, и командир! И в штанах! Так и чего? Кобыла вон поболе мерина потащит… Жеребцы – те дурные. Или покрыть, или в бой. Ежели умная кобыла верховодит – и конюшня в порядке.

Ася зашла в сестринскую. Матрёна Ивановна пила чай и была, похоже, в прекрасном расположении духа. Посему Ася осмелилась.

– Вера Игнатьевна… она какая?

Матрёна проницательно посмотрела на подчинённую.

– Какая надо. Тебе что за забота? Она – начальник. Про начальство думать и рассуждать – не твоего ума дело!

– Ей совсем мальчика умирающего не жалко!

– Почём знаешь? Учись лучше у неё! Вон как она диагноз поставила. Даже Хохлов не справился, – старшая сестра милосердия покачала головой. Но тут же нашла оправдание любимому профессору. – Измотался, понятно.

– Толку от того диагноза, Матрёна Ивановна?! Не более чем надежды лишила. Так бы он не знал, что умирает, и умер бы спокойно. А теперь знает наверняка, что умрёт.

Матрёна стала ехидной.

– Ты чего разгорячилась-то?! Аж зенки засверкали! Ой, одно ли тут милосердие к юноше?! ВСЕ умрут! И ВСЕ об этом знают. Давай теперь рыдать с утра до вечера. Пофамильно по каждой живой душе. Ты мне это брось! Ты другим ври, да себя-то хоть из сапог в лапти не обувай! Тебе не этот мальчишка интересен, а совсем другой! Марш дело делать! Чего интересно – у самой княгини спроси, у неё ответ не заржавеет. А так, знаешь, кто про кого за глаза говорит, тот того боится!

В кабинет профессора Вера зашла в самый разгар корпения Кравченко и Хохлова над бумагами. Правильнее сказать, корпел Владимир Сергеевич. Алексей Фёдорович бороздил кабинет, не всегда удачно закладывая галсы, потому доставалось стульям, которые в текущей финансовой ситуации клиники тоже стоило бы поберечь.

– Ну что там?! – несдержанно выкрикнул профессор.

– Морфий и перевязочные материалы все средства заберут. На новый инструментарий не достанет, – спокойно констатировал Кравченко.

– Отставить считать копейки! – провозгласила Вера Игнатьевна.

Мужчины уставились на неё с удивлением. Княгиня подошла к подоконнику, взяла Библию, сдула с неё пыль. И, потрясая первоисточником в направлении коллег, процитировала:

– Просите, и дано будет вам; ищите, и найдёте; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят.

Хохлов чихнул.

– О! На правду! – рассмеялась Вера.

Профессор встряхнул головой и раздражённо прокомментировал:

– Это ты себя научаешь умению просить?

Вера небрежно вернула книгу на место.

– Будьте здоровы, Алексей Фёдорович! Я уже попросила господина Белозерского, Николая Александровича…

– Он дал вам денег?! – вырвалось у Кравченко. – Не иначе как благотворительность, подати списать!

– Да, Владимир Сергеевич. Дал. И не благотворительность на подати подменил, нет. Это не одноразовое вспомоществование. Он становится нашим попечителем, но не только. Ещё и деловым партнёром. Для начала мы подпишем с ним контракт на медицинское обслуживание всех его производств.

Профессор вытаращил глаза на ученицу и никак не мог прийти в себя, в основном из-за себя самого. Очевидно же, что из-за лютой гордыни своей он любую финансовую помощь, и прежде предлагаемую Сашиным отцом, рассматривал как подачку. Оказывается, что человек с деньгами может иметь свой интерес, и ты вовсе не в должниках у него, и не обязан.

– Что ж, у господина Белозерского страховая касса есть, и солидная. У него заработки пристойные. Забавно, он премирует своих рабочих за трезвость. То есть фактически за норму. У нас в России за норму полагается премировать! – Кравченко улыбнулся.

– Ага. А зарплату сезонным рабочим у него в руки не выдают, жёнам вручают. Он русский народ знает и понимает. Ещё у него на фабриках есть столовые, и мужчинам в рацион положено мясо и красное вино, во как!

– Да-да! – пробормотал Хохлов, опускаясь на стул. – Прачечные, электричество, печи, паровое отопление, высокие потолки в цехах. Его заводы – образцовые по всем санитарно-гигиеническим нормам, хотя само слово «норма» не применимо к едва зарождающейся отечественной санитарной гигиене.

– Николай Александрович – капиталистический флагман социальной ответственности до вопиющего какого-то неприличия! – иронично подхватила Вера.

– Он дал просто потому что ты попросила? – прищурился Хохлов.

– Нет. Мне пришлось всю ночь… – Вера выдержала хулиганскую паузу, заставив мужчин чувствовать себя до крайности неловко, – …всю ночь просидеть рядом с ним, пока он изводил бумагу на расчёты. Он виртуозно считает, великолепно соображает. Я чувствовала себя рядом с ним недотёпой. Ну, кроме тех случаев, когда он задавал вопросы, связанные с медициной, оборудованием. Это очень острый и быстрый ум, ему ничего не надо объяснять долго или дважды! Я от него в совершеннейшем восторге!

– Слава богу, хоть от кого-то ты бываешь в восторге! – язвительно бросил профессор. – Вера Игнатьевна, мне с тобой надо поговорить на предмет твоего модуса операнди…

– Мы обо всём поговорим, Алексей Фёдорович! Владимир Сергеевич, мы обсудим все подробности финансов, в которых я сама, признаться… А сейчас я хочу побыть врачом. В основном для этого я здесь. Вы, Алексей Фёдорович, нынче не обязаны присутствовать на каждом обходе, это совершенно лишнее для руководителя клиники.

Вера выскочила за двери, не дав Хохлову сказать ни слова о том, что его беспокоило.

Разыскав Белозерского, который при виде Веры завертел хвостом от радости, она потащила его в палату к Семёнову. Алексей был в сознании. Мрачен и подавлен.

– Как ты? – ласково спросила Вера, присев на край кровати и взяв его за руку, оказавшуюся совершенно безвольной.

– Я умираю, мне больно и страшно. Спасибо.

Княгиня нахмурилась. Крепко сжала ладонь Семёнова, добившись ответного движения жизни, наклонилась к нему близкоблизко и чётко проговорила:

– Умирать, юноша, следует с чувством собственного достоинства! Как и жить. А не изводить всех вокруг беспричинными высказанными и невысказанными попрёками и бесплодными скорбями! Которые вам изрядно облегчают. У большинства и того нет. Так что извольте сохранять достоинство, если вы русский дворянин!

Она крепко пожала ему руку, и он ответил на её рукопожатие. Тотчас страшно закричал:

– Отойдите от меня! Отойдите! Немедленно отойдите, о каком достоинстве может идти речь, если… Выйдите из палаты! Только не вы! Уходите же!

Опешившая Вера подскочила и от неожиданности не сообразила, в чём дело. Равно как и Белозерский. Надсадно кашляющий Амиров, идущий из палаты по нужде, объяснил докторам, ко всему привыкшим, простое. То, что им бы и в голову не пришло:

– Вы ж красивая молодая баба. А пацанчик обгадился, не чуете разве? Уж не в первый раз! Вот он и не хочет, чтобы вы…

Амиров вышел, надсадно кашляя, что не помешало ему мотнуть головой, и выражение лица у него было красноречивое: экие эти дворяне! Помирает, а стесняется, что в штаны наклал!

Семёнов постыднейшим образом рыдал, накрывшись одеялом с головой. Если бы у него был револьвер и он умел с ним обращаться, пустил бы себе пулю в лоб. На сей раз не от боли, от позора. Последнее казалось ему много хуже.

Впервые Александр Николаевич увидел княгиню растерянной. Это длилось мгновение. Затем лицо её стало решительным, она двинула на выход. Прежде всего она отдала Матрёне Ивановне распоряжения: обработать мальчика, перевести в укромный угол за ширму; расписала дробную схему так, чтобы к вечеру он был в сознании, но не слишком страдал от боли.

Лечебный день пошёл своим порядком, работы было невпроворот. Больше Вера Игнатьевна о пациенте Семёнове сегодня ни с кем не говорила.

Вечером она пришла к нему, устроенному со всем возможным комфортом. При нём была Ася. И Алексей даже пытался вести с ней подобие беседы.

– Теперь вы точно меня никогда не поцелуете! Женщина не может поцеловать мужчину, которому меняла исподнее и мыла…

– Я вас поцелую, Алексей!

Вера зашла неслышно, знаком велела выйти Асе, присела на край кровати и коснулась его губ.

– Надеюсь, вы простите меня за не слишком чувственный поцелуй, Алёша. За нежное касание мне не предъявят развращение малолетних, а вам – геронтофилию. Как эстет эстета ты меня понимаешь.

Семёнов улыбнулся. Вера взяла его ладонь. Немного помолчав, они переплели пальцы.

– Самая интимная ласка, Алёша, именно эта. Поверь мне. Я знаю, что тебе страшно. Я держу тебя за руку, и я чувствую всё, что чувствуешь ты.

Он кивнул.

– Мне тоже страшно, Алёша. Только никому не говори! Если успеешь проболтаться, скажу, что у тебя отравление мозга ядами распадающейся опухоли!

Удивительно, но Алёша коротко рассмеялся, совершенно искренне.

– Но чего же вы боитесь, Вера Игнатьевна?

– Того же, что и ты. Боюсь смерти. Боюсь не успеть важного. И не просто боюсь – точно знаю: не успею! Не успею осуществить всё задуманное. Всё, что хочу, не получу. И от этого ещё страшнее.

Они оба вздохнули. Так бывает, когда тела переплетены, пусть это всего лишь пальцы. Хотя не стоит бросать пренебрежительное «всего лишь», ибо на фреске «Сотворение Адама» Микеланджело Бог передаёт энергию сущности именно перстом, и ничем иным.

– Твой страх скоро закончится, Алёша. Возможно, и мой закончится куда быстрее, нежели я полагаю, ибо располагает Господь.

– Более всего я боюсь, Вера… Я могу называть вас Верой?

Княгиня согласно кивнула.

– Вера, я страшусь глаз маменьки. Она ещё надеется, и это рвёт мне душу. Мне страшно умирать долго и некрасиво. В частности некрасиво, как вы уже догадались. Я не хочу, чтобы те, кто меня знают, запомнили меня таким, не могущим справить нужды там, где положено. Я не хочу, чтобы таким вы запомнили меня. Вы запомните меня, Вера?

– Да.

– Я не хочу быть грязным. Я не хочу разъедающей жалости. Особенно в глазах женщин, хоть бы эти женщины – сёстры милосердия. Но они – ещё ладно, но вы! Вы не обиделись на меня?

– За что?! А! Что ты! Я всё понимаю. И потом, Алёша, я – доктор медицины. Я прошла войну, и по локоть в дерьме я бывала куда чаще, чем может себе представить простой питерский говнарь.

– Не знаю почему, но даже когда вы говорите такое, что не пристало даме, тем более такой, как вы, – это не ужасно, а остроумно, не грубо, но просто… В вас нет липкой жалости. Я в вас влюбился! – открыто признался мальчишка. – Я влюбился в первый и в последний раз в жизни.

– Не буду врать, я не первый раз испытываю это чувство, – улыбнулась Вера, – но поверь, оно глубоко взаимно. Я тоже влюблена в тебя, малыш!

Не расплетая пальцев, княгиня ещё раз коснулась его губ.

– У меня уже не действует то, что обязано действовать у мужчины в таких случаях. А ещё вчера…

– У мужчины, Алёша, обязано действовать совсем другое. И это у тебя отменно действует, несмотря на жестокую стерву, костномозговую саркому.

– Что же это?

– Честь. Если ты требуешь от меня сохранить твою честь…

Он горячо подался вперёд, но Вера приложила указательный палец к его губам.

– И знайте, молодой человек! – шутливо-назидательно сказала она. – Ничего плохого в жалости нет. Как и в опорожнении кишечника. Опухоль уже проросла сквозь нервные окончания, прежде контролирующие подвластность тебе процессов опорожнения тазовых резервуаров и не всегда подвластного – наполнения полового члена кровью.

Алёша светло улыбнулся.

– Даже это вы умудряетесь говорить так, что никакого смущения не возникает.

– Смущение проистекает из тех же мест, Алексей, что и жалость. У большинства людей в норме истечения жалости, гнева, смущения, ханжества – неконтролируемы. У них будто бы опухоль души, она их мучает, и что с этим делать, они не знают.

– А вы знаете?

– Нет, мой юный возлюбленный. Не знаю. Но я стараюсь сохранять честь. Бог весть, получается ли у меня, но я пытаюсь изо всех сил.

Она немного помолчала, крепче стиснув пальцы на тонкой, почти детской руке молодого человека, обещавшего со временем стать писаным красавцем. Но, увы, как раз времени у него не осталось.

– Да будет тебе известно, – Вера склонилась к Семёнову и конспиративно прошептала, – что герой войны генерал Василий Иосифович Ромейко-Гурко, когда я выносила его, раненого, с поля боя… уделал меня по самое не балуй!

Алёша рассмеялся, и тут его настиг жесточайший приступ боли. Вера обхватила его голову ладонями и около минуты удерживала. Боль удивительно быстро отступила. Алёша с удивлением прикоснулся к своим вискам, словно опасаясь обжечься.

– Прошло!

– Увы, это ненадолго. В сущности Божией тварь не может участвовать, в энергии же – может. Это не фокус, а физика. Ещё на несколько раз нам с тобой хватит. Твоя тварная энергия уже не совсем твоя.

– Моё тело больше не храм её? – печально улыбнулся Семёнов.

– Именно так. В любой системе верований, на любом из языков, в любой комбинации слов – это всегда и именно так. Приятно оказаться влюблённой в единомышленника в синтоизме, буддизме…

– …иудаизме, христианстве, мусульманстве, – подхватил Алексей. – Да и всё это глубже, раньше. Я хотел стать египтологом, Вера.

– Всё не раньше. Всё – всегда.

Она снова взяла его за руку.

– Я хочу уйти в своё всегда достойно.

Вера поклонилась, подтверждая уже высказанное твёрдое намерение.

– Но прежде… Не окажете ли вы мне честь, Алексей, отужинать со мной?

Княгиня привезла своего молодого кавалера в ресторан «Палкин». Прекрасное заведение без лишнего шика. К тому же ещё и богемное, писатели и поэты его весьма жаловали за не самые дорогие цены при сохранённой возможности лоска.

Прежде Вера Игнатьевна распорядилась провести юноше все необходимые очистительные процедуры во избежание конфуза. Её-то это не беспокоило. А вот ему было совершенно ни к чему на его персональном последнем пиру, который он жаждал провести как Петроний Арбитр. Передала ему смокинг, раздобытый ещё днём. Сама принарядилась как на самое настоящее свидание. Ибо по сути оно для неё таким и было. Вера врать не умела. Её действительно восхитил этот юноша. Совсем ребёнок, принимающий неизбежность смерти.

Приехали в модной пролётке, швейцар открыл двери, метрдотель провёл к столику, организованному по высшему разряду, и вручил юноше винную карту. Алёша был смущён обстановкой. Подобного рода развлечения не были ему знакомы.

И в силу возраста, и по финансовым обстоятельствам его родовитого, но крайне обедневшего семейства. Княгиня ободряюще ему улыбнулась, подмигнув. Метрдотель – предупреждённый ею, – был всерьёз любезен, да и человеком был тонким. Не жалеющим, но сострадающим. Вере Игнатьевне был обязан, у врачей должников всегда в избытке, и далеко не каждый, хвала небесам, забывает о долгах.

Алёша, заглянув в винную карту, рассмеялся над собой.

– Я вина в жизни не пил!

– Если вы позволите, Алексей, передоверим выбор профессионалу.

Метрдотель отвесил учтивый поклон, принимая у Алексея карту.

Довольно скоро принесли заказ, поскольку понятно было развитие событий, и всё приготовлено ко времени. Княгиня ела с аппетитом. Её спутника более радовало наблюдение за радостью жизни, нежели её вкушение. Его свет уже действительно преобразовывался в фаворский. А юношеская истовая влюблённость лишь добавляла сияния превращению энергий. Уходить в подобном ореоле позволительно лишь безгрешному. Но вина он пригубил, и оно вдруг наполнило его силой и смелостью.

– Вера, скажи, если бы я был здоров и жил, возможно ли…

Разумеется, княгиня поняла, о чём он. И хотя разделяло их без малого двадцать лет, она сказала:

– Да!

Сказала со всей щедро отпущенной от природы честностью. Алексей Семёнов сейчас был прекрасен. И невозможно было представить иного развития событий, если бы… Если бы.

– Жозефина была старше Наполеона!

– Не настолько! – рассмеялась Вера.

– Лора де Верни была старше Бальзака на двадцать два года.

– Ты очень начитан, мой дорогой возлюбленный! Так что ты знаешь, что она не была его женой.

– Аполлинария Суслова и Розанов?

– О, да! – княгиня опустошила бокал и наполнила вновь, чуть подлив и Алёше. – Эта сучка сперва высосала жизнь из и без того несчастного Достоевского. А теперь впилась вампирскими клыками в повзрослевшего Розанова. Я – кто угодно, но не вурдалак, мой мальчик!

Семёнов сделал большие глаза, услыхав слово «сучка» из уст княгини Данзайр.

– Заметил, малыш? Даже на пороге смерти нас преследует моторика так называемого «хорошего воспитания». Это то, о чём я говорила тебе в палате, – Вера склонилась к нему и понизила голос до интимного шёпота. – Я и правда живу так, как если в следующее мгновение умру. И потому позволяю себе всё. Всё, что соответствует моим понятиям о совести, чести и достоинстве. Нет ничего бессовестного, бесчестного и недостойного в том, чтобы назвать суку сукой! Недостойно было бы не сказать правду, – она откинулась и громко произнесла: – Скажи же! Скажи, что думаешь! Тебе совершенно нечего бояться!

Через паузу, всё ещё смущаясь, Алёша негромко произнёс:

– Сучка.

– Громче!

– Сучка! – выпалил Алёша.

– Смелее! Вот так! – она крикнула в зал: – Аполлинария Суслова – сучка!

– Аполлинария Суслова – сучка! – воскликнул следом за ней юноша. И вдруг понял, что ему действительно совершенно нечего бояться. И дело вовсе не в том, что и про кого он сейчас выкрикнул. И плевать, действительно ли сучка Аполлинария Розанова. Если и так – это её выбор, её путь, и насколько она на своём пути честна и достойна, знать только ей. И никакие сторонние мнения не изменят сути того, кто избрал путь… какой бы то ни было.

На них оглядывались. Иные дамы – с надменными лицами, выражавшими лишь ханжеское недовольство. Забавно, но именно эти дамы первыми полагали Суслову – сучкой. Вере, признаться, было всё равно. Мужчины одобрительно кивали, а иные даже аплодировали.

– Видишь? Мужчины с нами согласны. А женщины в основном ей завидуют. И знаешь что, мой юный возлюбленный? Ничего ты здесь, в этой земной жизни, не потерял. Любовь, мой милый друг, слишком перехвалена. Плотские удовольствия – чрезвычайно переоценены. В тебе довольно чувственности – самый пик её, Лёша, – чтобы понять, что сцепленье рук есть квинтэссенция земной любви, всё прочее – страстные забавы, и, поверь, они мало чем отличаются от наверняка уже не раз случавшихся с тобой непроизвольных пачканий, инициированных сновидениями. Это физиологическая норма, а если тебе внушили иначе – сейчас я отпускаю грехи тем ханжам, которые назвали семяизвержение пачканиями. Тебе отпускать нечего. Ты чист и прекрасен.

– Но есть же ещё дело всей жизни! – Алёша, подкреплённый вином, со всем пылом юности пустился в дискуссию. Вера не стала уточнять, что беседа – ещё одна важная составляющая любви. Он знал это помимо всяких объяснений. – Вот ты – врач. Ты любишь свою работу… – он замолчал, и эта была та особенная пауза, которую нельзя прерывать. У княгини всегда была обострённая интуиция. – Вера, почему мы здесь?

Конечно же, он спрашивал не о ресторане. Она выдержала ответную паузу. Не потому что не знала, что сказать. Что сказать, она знала. Она не знала ответа.

– Я полагаю, Алёша, мы здесь потому, что больше нас нигде и нет. Будь ты менее умным, менее чутким, незрелым – я бы с чистой совестью наврала тебе про рай. Будь ты слишком умудрён, чрезмерно образован, осмыслен до расстройства равновесий в голове – мы бы с тобой побеседовали о жизни вечной и бесконечной в иных формах, об энергетических токах… Но мы с тобой равны, мой юный возлюбленный, и как равная равному, я говорю тебе: только здесь мы и есть.

Алексей поднял бокал и умиротворённо улыбнулся.

– За то, что мы всё-таки есть.

– Всегда.

– Всегда!

Они сдвинули бокалы, пригубили…

– Работа… – Вера вернулась к беседе, ощутив, что последний барьер взят. Не ею. Самим мальчиком. Он больше не боится, не сожалеет. Он готов. – Я – это суть моя работа. И я, наверное, была бы куда счастливее, чище и достойней, если бы я умерла, не узнав о своём предназначении! Я бы ушла безгрешной!

И Алёша, кроме готовности, осознал себя чистым. Чистейшим из чистых. Если и есть на самом деле благодатное приобщение души к вечной жизни, то Таинство Причащения с ним совершилось сейчас. Да, в кабаке вместо храма. Да, вместо священника, бубнящего свою положенную ритуальную ерунду, с ним была странная княгиня Вера. Но вера в жизнь вечную и бесконечную заполонила его вмиг. В миг, равный вечности. В вечность, равную мигу. Он был острием иглы Вселенной. Вселенной, состоящей из мириад игл. Он был ничем и всем.

– Ешь, балда! Следующая остановка – «Небытие». Кто знает, что там у них подают?! А если и ничего! Великая жизнь энергии несопоставима с жалким существованием плоти. Свет фаворский не есть ни сущность Божия, ни тварь, но энергия сущности. Это даже сучкам на дальних подходах понятно! Энергия сущности нераздельна с сущностью и неслиянна с нею. Энергия сущности нетварна. Энергия сущности не вносит разделения в саму сущность и не нарушает её простоты. Имя «Божество» относится не только к сущности Божией, но и к энергии. Энергия Божия тоже есть сам Бог. В сущности Божией тварь не может участвовать, в энергии же – может.

Вера изложила мальчишке постулаты православного Собора от 1351 года. Собственно, это не имело никакого значения. С таким же успехом она могла сейчас зачитать парню меню. Но она добилась того, что редко какому священнику удаётся. И вряд ли хоть когда-нибудь удастся многочисленной армии поклонников учения Шломо Фройда, или бесконечных псевдомистиков, путающихся в коротких штанишках недознания о полуощущениях. Она подвела тело живое к преобразованию в душу живую. И видит Бог, гордящийся ею, какое количество энергии она на это потратила. Потратила, не считая, не гордясь, не жалея. Не жалея себя и конечной жизни своего несовершенного тела! Ах, если бы те, кто жалеют, поняли бы, насколько порочен путь жалости, закрывающий шлюзы бесконечности. Но и не надо. Таков защитный механизм. Мы должны исполнить предназначения тел, каждый – своё. Как платье. Для светского раута, для боя, для операционной, для соблазнения… Лишь любовь творится, обнажаясь.

Алёша Семёнов с огромным аппетитом, давно не испытываемым им, съел бифштекс. В первый раз испил вина. Оценил десерт «Абрикосов», который подавали здесь. Они прогулялись до клиники пешком. И целовались куда более чувственно, чем позволено священнику прикасаться к причащаемому таинства.

Что вы знаете о таинствах, жалкие блюстители формы?!

Когда они пришли на задний двор клиники, первым – и единственным! – кого они там встретили, был, само собой, госпитальный извозчик.

– Иван Ильич, ты вальсы Штрауса знаешь?

– А как же, Вера Игнатьевна! Я уж сколько тех господ под теятрами на лаковой пролётке поджидал!

– Напоёшь «Сказки венского леса»?

– С огромным нашим удовольствием, Ваша Светлость!