Община Святого Георгия. 1 серия Соломатина Татьяна

На последовавшей через две недели конференции клиника «Община Св. Георгия» произвела настоящий фурор. К докладу были представлены четыре случая. Первой профессор Хохлов представил почтенной аудитории доктора медицины княгиню Веру Игнатьевну Данзайр, присовокупив, что она не нуждается в особых представлениях.

Президиумом и первыми рядами Вера была встречена прохладно. Несмотря на то что она пошла на уговоры профессора и не стала являться перед светлы очи «старых грибов» в мужском костюме, а надела строгий уместный женский наряд. Зато галёрка и забитые проходы устроили долгую овацию женщине-хирургу, автору революционных методик в полостной и нейрохирургии, герою Русско-японской кампании, не побоявшейся вскрыть все язвы, осветить все пороки структур, ответственных за снабжение и обеспечение медицинской помощи на войне.

Хохлов стоял рядом, пожимая Вере запястье, пока она царственно принимала заслуженное признание. Это не было жестом поддержки. Вере не нужна была поддержка. Это был жест сдерживающий, возможно, даже умоляющий. Когда пожатие стало напоминать странгуляцию, Вера сжалилась над профессором и мановением оборвала овацию. Да и «старые грибы» президиума были доведены уже до нужной кондиции, близкой к апоплексии. Они-то и её участие в конференции завизировали, и доклад пропустили не из-за заслуг, а потому что она подруга императрицы. Жалкие несчастные косные трусы! Даже если и внесли свой вклад в медицинскую науку… Когда-то. Все достижения обнуляются в момент совершения, таков закон развития.

Из боковой двери аудитории вышел Астахов с препаратом костномозговой саркомы и водрузил её на демонстрационный столик. Опухоль была выдающаяся, препарат был исполнен отлично.

– Сердечно благодарю вас за радушную встречу! – Вера Игнатьевна поклонилась аудитории, не удостоив поклоном президиума и не сказав оному положенных протоколом слов признательности.

За нарушение протокола председатель президиума мог бы прервать и выставить докладчика, но он не посмел. Члены президиума сверлили известного медицинского чиновника свирепыми взглядами. Он смотрел истуканом прямо перед собой, мысленно посылая их ко всем чертям, ибо хотел бы он поглядеть, как они поступили на его месте. Выставили бы? Кишка тонка! Так отчего бы его кишке быть толще!

– Я представлю глубокоуважаемой аудитории случай обширной костномозговой саркомы, диагностированной при жизни. Но, увы, много позже, чем хотелось бы. Юноша семнадцати лет поступил с диагнозом «коксит тазобедренного сустава»…

Вера не забыла Алёшу Семёнова. Алёша Семёнов навсегда остался её юным возлюбленным. Но сейчас доктор медицины Вера Игнатьевна Данзайр представляла учёному сообществу уникальный опыт, способствующий улучшению ранней прижизненной диагностики.

– В заключение хочу подчеркнуть, что вскрытия умерших от саркомы необходимы. Вне зависимости от возраста, социального статуса, вероисповедания и чего бы то ни было ещё. Только так мы сможем детально изучить патологию и разработать значимые диагностические стандарты, обеспечивающие раннее обнаружение, ибо основная задача врача – вернуть жизнь, а не облегчить смерть.

Так Вера завершила свой доклад. Аудитория взорвалась аплодисментами, снова перешедшими в слаженную овацию. Вера Игнатьевна прервала поток признания куда скорее и сухо представила следующего докладчика.

– Я уступаю кафедру ординатору Дмитрию Петровичу Концевичу. Он представит нам случай гигантской гамартомы и расскажет о её дифференциальной диагностике с раком лёгкого.

Астахов сменил препарат на демонстрационном столике. Аудитория ахнула, оценив размер доброкачественной опухоли лёгкого.

Концевич доложил споро, но сухо и неинтересно. Ораторским даром или хоть сколько-нибудь пристойным лекторским талантом он не обладал. Не будь публика приучена к самым разным докладчикам, часть просто бы уснула. Дмитрий Петрович не был одарён способностью увлекать. Чем он и устраивал всех своих патронов, как партийных, так и иных. В той деятельности, о которой никто из его коллег и не догадывался. Кроме Владимира Сергеевича Кравченко. Последний был осведомлён, но Концевич крепко держал его в руках. Господин Кравченко мрачно взирал на ординатора во время доклада. Вера Игнатьевна с удивлением отметила это. Неужто блестящего офицера так раздражает отсутствие у ординатора красноречия и умения держать аудиторию? Случай доложен, пропечатан, внесен в анналы. Какая разница, кто и как о нём сообщает?

– Уникальность данного случая заключается не только и не столько в гамартоме, сколько в способе обезболивания, применённом доктором медицины Данзайр. Учитывая идиосинкразию на хлороформ, была использована спинальная кокаинизация, настолько высокая, что мы дышали лёгкими пациента вручную. Эта рационализация – целиком и полностью заслуга Веры Игнатьевны, и мы уверены, что со временем она найдёт широкое применение в клинической практике! – завершил презентацию Дмитрий Петрович.

Не бубни он, аудитория приняла бы его более тепло и оценила бы выполненное. Но раздались всего лишь жиденькие хлопки. Впрочем, это не пройдёт мимо внимания, когда доктора ознакомятся с печатными материалами.

Поднялся профессор Хохлов. Он был раздражён пресностью доклада и с укоризной произнёс:

– Спасибо, господин Концевич! Уверен, доктор медицины княгиня Данзайр найдёт время написать куда более увлекательную и благоязычную статью по данному случаю. Чтобы он, не дай бог, не прошёл мимо широкой медицинской общественности.

Концевич поклонился и покинул кафедру.

– Слово предоставляется ординатору Белозерскому. Он представит цефалоторакопагов.

Астахов снова сменил препарат на демонстрационном столике. Сиамские близнецы, сросшиеся головами и корпусами, вызвали в аудитории немалое оживление. И даже аплодисменты, совершенно ничем не заслуженные. Но учёная публика сродни малым детям в том, что касается любознательности, не всегда учитывающей стандартные представления об этике и морали. Здесь были академики, профессора, доктора медицины, ординаторы, студенты и прочий подобный народ. Было бы странно ожидать от них поведения слаженного хора плакальщиц.

Алексей Фёдорович призвал собрание к порядку.

– Господа! Господа! В этом кунштюке природы нашей заслуги нет. Напротив, в погоне за сохранением жизни предположительно сиамских близнецов мы, по всей вероятности, допустили фатальную ошибку в тактике ведения родов. Что без утайки выносим на ваш суд.

Белозерский был более талантливым оратором, нежели Концевич. По факту того, что был искренним человеком. Искренность иногда одна рождает истинное красноречие. Александр Николаевич обратился к аудитории с просьбой почтить память умершей на операционном столе матери сиамских близнецов минутой молчания. Глаза его увлажнились. Вера поймала себя на мысли, что не знай она его уже достаточно хорошо и предельно близко, она бы решила, что он гениальный актёр. Иногда и актёрство рождает красноречие.

– Глубокоуважаемые господа! – начал Белозерский, и голос его чуть дрожал. – Преступно забывать о главном акушерском постулате: прежде спасай жизнь матери! Это ясно и сухо на бумаге. Но никогда это ещё так живо не проникало в мою плоть и душу, как когда я орошался тёплой кровью несчастной, умиравшей на операционном столе…

Аудитория хранила гробовое молчание, когда ординатор Белозерский завершил повествование. Астахов, стоящий у банки с формалином, в которой были заключены сиамские близнецы – всё, что оставила после себя на земле несчастная Катенька, – рыдал, не скрываясь. На глазах у многих были слёзы. Даже Веру проняло. Ай да Сашка! Ай да сукин сын!

За кафедру стал Хохлов.

– Благодарим вас, Александр Николаевич. Но я хочу поправить ординатора. Я в ответе за эту материнскую смерть как руководитель клиники. Это здесь всем понятно… Теперь я приглашаю Владимира Сергеевича Кравченко. Многим из вас известен начальник медицинской части крейсера «Аврора». Блестящий офицер, доктор медицины, и лично императором с него сняты все те ложные и огульные обвинения, из-за которых он…

Кравченко подошёл к кафедре, и профессора прервали шквальные овации. Аудитория в едином порыве встала, рукоплеща восстановленному в правах Кравченко. Военные врачи застыли, отдавая ему честь. Вера аплодировала так неистово, что заражала аудиторию. Даже председатель президиума сдержанно ударял ладошкой о ладошку, видимо забыв, что участвовал в неблагородном деле низведения этого великолепного человека. Но он и тогда выполнял распоряжение вышестоящих. И теперь одобряет решение стоящих совсем уж высоко.

Пока аудитория отдавала должное следующему докладчику, Нилов, Астахов и Порудоминский разместили на демонстрационной доске ряд плакатов, графиков и прочих наглядных материалов.

Владимир Сергеевич несколько раз пытался окоротить аудиторию. Наконец ему удалось её угомонить.

– Господа! Я не заслуживаю ваших аплодисментов, потому что я ничего не сделал. Я всего лишь попытался… Как и в предлагаемом вашему вниманию случае, я оказался несостоятельным. Я благодарен, что моя… ситуация разрешилась, не согнав меня в могилу. Исключительно осознание того, что я не покрыл себя бесчестием, как мне пытались вменить, а напротив… – он помолчал, сглотнув. – Я благодарен государю императору за восстановление меня во всех правах. Я рад, что справедливость восторжествовала. Благодарю! И хватит об этом! Сейчас речь пойдёт о психопатологии, к которой привело более масштабное явление нашего времени – социопатология. К нам поступила женщина, которой был поставлен диагноз «истерический паралич».

Владимир Сергеевич докладывал изумительно. Если в Александре Николаевиче были обаяние молодости, искренняя живость, то в господине Кравченко присутствовали зрелость, мудрость, опыт. Только лично пережитое помогает достичь подобных высот изложения.

– «Я верю в гигиену. Вот где заключается истинный прогресс науки», – сказал наш великий учитель Николай Иванович Пирогов. Приходит время поверить и в гигиену социальную, ибо она влияет на здоровье человека. На его жизнь. И на смерть. Как показал представленный случай. В условиях социума ни один пласт не может быть здоров, если болен другой. Или всё общество здорово, или же оно всё насквозь немощно. В том, что кухарка сошла с ума, виноваты её хозяева. И они более чем жестоко за это поплатились. Профилактика, оздоровление образа жизни и действий всех слоёв социума – так я вижу будущее…

Владимир Сергеевич покинул кафедру. У аудитории создалось впечатление, что он не закончил доклад. Поднялся профессор Хохлов, вынужденный подхватить, кинув недоумевающий взгляд на присевшего в первом ряду Владимира Сергеевича:

– Будущее медицины. Завершим мы представление клиники Святого Георгия случаем как раз из будущего. Я всё ещё не могу представить, что подобное возможно. И, признаюсь вам как на духу, своего согласия на подобную авантюру поначалу не давал. Я приглашаю сюда ещё раз ординатора Белозерского. Полагаю, этот доклад ему будет делать куда как приятней предыдущего.

В аудиторию вошёл Порудоминский, ведя за ручку чисто и хорошо одетого, умытого и причёсанного белокурого ангела Петрушу Зотова. Он подвёл своего любимца к Белозерскому, уже ставшему за кафедру. Александр Николаевич подхватил мальчишку на руки. Надо отметить, Петруша Зотов совершенно не боялся огромного взрослого собрания и чувствовал себя естественно, как рыба в воде.

– Этот очаровательный малыш поступил к нам с продвинутыми симптомами rabies…

Из аудитории раздались выкрики: «Не может быть!», «Это какая-то ошибка!», «Вы типировали кровь?!» Председатель вдруг опомнился и заколотил молоточком. Клиника «Община Св. Георгия» раздражала его своим триумфом. Но выказывать этого публично было никак нельзя. А молоточек всё стерпит.

Все с удивлением уставились на него, как на ожившую статую. Купидон Петруша заливисто захохотал.

– Никакой ошибки, господа! – обратился Александр Николаевич к аудитории, улыбнувшись Петруше. – В докладе представлены все необходимые подтверждения, диагноз «бешенство» не вызывал ни малейших сомнений. На свой страх и риск я ввёл ему…

Белозерский завершал свой второй доклад. Петруша Зотов сидел на коленях у профессора Хохлова, рисовал в его блокноте, а на столе перед ним высились трофеи, полученные от президиума: конфеты, карандаши и всякая чепуха, всегда имеющаяся в карманах самых серьёзных людей и могущая составить счастье дитяти. Александр Николаевич покинул кафедру и рассказывал, вольно расхаживая, что лишний раз подтверждало его будущую великолепную карьеру лектора.

– На пятые сутки мальчик был выведен из состояния парабиоза и… Вот, извольте!

Он указал на Петрушу.

Аудитория взорвалась. Все слаженно поднялись. Петруша бросил карандаши и подскочил к Белозерскому. Этот поразительный мальчишка из простой семьи был не только удивительно красив и естественен, но ещё и обладал, по всей видимости, врождённым актёрским талантом, если не гением. Вместе с Александром Николаевичем они несколько раз отвесили поклоны. Затем Белозерский, присев, нашептал малышу на ухо. Тот сбегал сперва за профессором Хохловым, затем за доктором медицины Данзайр, после и за морским военным врачом Кравченко. И все вместе, взявшись за руки, они кланялись снова и снова.

Стоит отметить, что данный случай излечения от бешенства не был запротоколирован по всем бюрократическим нормам и правилам, и потому председатель президиума не включил его в официальную статистику. Он так и остался академической казуистикой[32].

После банкета по случаю столь триумфального выступления на серьёзном ежегодном академическом мероприятии Вера и Александр отправились к ней.

Концевич на банкет не пошёл. Не потому, что его честолюбие было уязвлено. Он считал, что справился с докладом. Просто его манера недооценена аудиторией. Дело в том, что у него была назначена важная встреча с русским барином, одним из ключевых спонсоров партии социал-демократов.

За час до встречи с Концевичем русский барин встретился со своим давним приятелем, полицмейстером Андреем Прокофьевичем. А после встречи и с тем и с другим русский барин, чья жена была при смерти, направил свои стопы по тому самому адресу, где проживала особа, которую он ни на мгновение не выпускал из вида с тех самых пор, как она, пятнадцатилетняя, сбежала от него, будучи беременной.

Фабриканту Илье Владимировичу Покровскому начало казаться, что младший Белозерский стал занимать в жизни Веры слишком много места. Её муж-ширма и быстротечные романы его нисколько не беспокоили. Но этот мальчишка… превращался в мужчину и мог завладеть Верой. Что настоящего русского барина, господина Покровского, совершенно не устраивало накануне долгожданной смерти супруги, которая так вяло хворала, не желая покидать юдоль земных печалей, что пришлось принять некоторые меры по ускорению её встречи с вечностью. Меры не слишком заметные, медленные, но верные. После того как она наконец-то завещала своё огромное состояние ему. И как бы его ни занимали дела экономические, политические и государственные, более всего в данный момент его волновала мерзавка, умудрившаяся вынуть из него душу двадцать лет назад, да так и бродившая по белу свету с его душой в кармане.

Пора было заполучить обратно и свою душу, и эту мерзавку. Одно без другого не имело смысла.