Община Святого Георгия. 1 серия Соломатина Татьяна
– Говорят, папенька был у вас с визитом?
– И?
– Просто интересно. Ни он мне ничего не сказал. Ни вы… Это было свидание?
– Выпишу Георгию штрафной наряд! – хохотнула Вера. – Нет, Александр, это было не свидание, но сговор. Мы с вашим батюшкой планируем сбежать на несколько недель в Ниццу. Предаваться любовным безумствам и гастрономическому разврату. Или же гастрономическому безумству и любовному разврату. Ещё не определились, чему и в какой последовательности отдавать предпочтение.
Александр не успел достойно парировать, дверь открыл Василий Андреевич. Увидав Веру, он расцвёл.
– Добро пожаловать, княгиня! Вам всегда рады в этом доме! – понизив голос и склонившись к Вере Игнатьевне, он добавил: – Тронут вашей запиской.
Княгиня запросто обняла его и поцеловала в щёку. После чего обратилась к Александру Николаевичу:
– Вероятно также, что я пущусь во все тяжкие с Василием Андреевичем. Есть в нём монументальная простота и первозданная надёжность.
– Мы с княгиней проследуем ко мне! – холодно процедил Александр Николаевич обожаемому батлеру, проходя через холл. – Нас не беспокоить.
– Саш! Ещё мне очень нравится Иван Ильич! – шепнула Вера молодому ревнивцу. После чего обратилась к старшему лакею Белозерских, глаза которого смеялись, хотя он изо всех сил старался сохранить серьёзность:
– Василь Андреевич, передай Николаю Александровичу, что я остаюсь ужинать и ни в коем случае не откажусь от фирменного десерта!
Батлер кивнул со всем возможным достоинством, не стараясь скрывать радость.
Вера быстро догнала Александра, поднимавшегося по лестнице бурча себе под нос:
– В собственном доме!..
– Ты поразительно похож на отца! – расхохоталась она, взяв его под руку.
Домашняя лаборатория Александра Белозерского была изумительна! Она давала фору иным академическим лабораториям! Как же хорошо, когда средства тратятся на разумное. Такая редкость. В особенности для держателей тех самых средств.
Вера и Александр увлечённо творили зелье, работая слаженной командой. Он был сосредоточен, ловок. И нисколько не напоминал рефлексирующего обо всём на свете олуха царя небесного.
– Как большой любитель истории медицины, ты должен знать, что ещё в тысяча семьсот шестидесятом году Луи Клод Каде де Гассикур, перегоняя ацетат калия с оксидом мышьяка, получил дымящуюся жидкость отвратительного запаха.
– Названную «какодилом» из-за мерзкого аромата. Все наши грубоватые слова большей частью родом из греческого. Хотя «какос» у нас вовсе не дурной, а вот то самое. Со зловонным букетом.
– Всё? Гимназическую заготовку озвучил? Так вот, Пауль, работая с какодилом, получил… – княгиня выразительно глянула на колбу в своих руках, – диазотированную арсаниловую кислоту. Как и мы сейчас, следуя его методике. Подай, пожалуйста, бунзеновскую горелку… Кстати, именно Бунзен назвал какодилом жидкость Каде и первым провёл с ней ряд химических экспериментов.
Княгиня поставила колбу на горелку.
– Пусть сильнее грянет запах. Пути, Саша, прокладываются совместными усилиями. Сперва по кажущемуся неприступным склону идёт упрямый ослик вроде Каде. Или Бунзена. Или Эрлиха. Ты же знаешь, как выясняют, где сооружать горную дорогу?
Александр кивнул.
– И поскольку уже далеко не один очень умный и невероятно упрямый ослик экспериментировал с соединениями мышьяка, нам с тобой, как разумным внимательным инженерам, необходимо следовать по их стопам. Сейчас наше варево прокипит, и мы получим то, что Пауль называет препаратом «шестьсот шесть».
– Почему «шестьсот шесть»?
– Догадайся!
– Если о дьявольском смраде, то стоило бы называть препаратом «шестьсот шестьдесят шесть»!
– Всё бы тебе поэзия. Это номер наконец-то эффективного при лечении сифилиса мышьякосодержащего соединения, синтезированного и опробованного Эрлихом. Если у Пауля получится – он откроет новую эру в лечении не только сифилиса, но и в избавлении человечества от всех известных инфекций.
Жидкость в колбе закипела, и даже принюхавшиеся уже экспериментаторы рефлекторно сморщили носы.
– Все что-то созидают! Открывают новые эры! И только я!..
– Шестьсот пять!
– Что «шестьсот пять»?
– Умный упрямый ослик шестьсот пять раз пытался пробраться неприступными тропами. Пока не нашёл шестьсот шестую – ведущую к победе над бледной трепонемой. И все эти шестьсот пять препаратов были опробованы на больных! Саша, ничего в этой жизни нельзя взять нахрапом.
Белозерский прикрыл нос рукавом.
– Все предыдущие шестьсот пять так благоухали? У меня сейчас вытекут глаза!
Раздался деликатный стук, и, не дожидаясь разрешения, в лабораторию вошёл Николай Александрович Белозерский собственной персоной. Василий Андреевич отказался, разумеется, беспокоить. Раз приказано не беспокоить.
Обаятельная улыбка, заготовленная им для княгини, исчезла с его лица.
– Фу-фу! Смердение падшего ангела! Хрен да полынь, плюнь да покинь! Что вы тут творите, безумные?!
– Между прочим, Николай Александрович, мы вполне богоугодным делом заняты. А вы сатану поминаете! – рассмеялась Вера.
Зажав нос, Николай Александрович прогнусавил:
– К ужину сервировано. Вас ждём! Только это… вы проветрите тут, что ли. И…
– Мы халаты снимем и в столовую запах не принесём! – заверила его княгиня.
Ужин был великолепен, десерт – несравненен! Княгиня и старший Белозерский вели деловую беседу. Александру казалось, что сия беседа ведётся излишне жантильно.
– Вера Игнатьевна, рад, что вам пригодились мои скромные пометки.
– Николай Александрович, оставьте кокетство! Понятно, что мы с господином Кравченко как хозяйственники – полные профаны. Ваши «скромные пометки» я приняла как очень ценные указания.
– Переданный вами с вашим удивительным посыльным поправленный проект реконструкции клиники – вполне на уровне. Мы можем приступать к работам. К сожалению, у меня недостанет времени, чтобы лично во всём участвовать…
У Александра промелькнула мыслишка: как Вера всё успевает? Он вообще был не в курсе, что существует уже и проект реконструкции, в который батюшка внёс коррективы. Да, папа выступил в роли финансового донора, но об этом вот едва говорили. И уже?! А батюшка когда всё успевает? Но все соображения вытеснило одно: его в команду не включили! Почему?
Угадав размышления сына – что не составляло труда, – Николай Александрович бросил на него насмешливый взгляд. Он обожал Сашеньку, но у него хватало здравого смысла и мужества трезво оценивать единственного наследника. К финансам и хозяйствованию Александр Николаевич способностей не имел.
– Папа! А я?… – вырвалось у Александра.
– Что?
Вера Игнатьевна опустила взгляд, чтобы скрыть смешинку.
– Я… хотел бы современную лабораторию! – у наследника хватило остатков гордости, чтобы не встрять между двумя зубрами при прислуге. Пришлось импровизировать. – И всё-всё, что за последние годы изобретено нового и… И я тоже хочу участвовать в реконструкции клиники!
Всё-таки не удержался, за что мысленно обругал себя последними словами, и даже мальчишкой.
– Вера Игнатьевна! – папаша игнорировал сыновние пассажи. – Владимир Сергеевич Кравченко отлично справится с административно-хозяйственной частью. Вам не придётся слишком отвлекаться от лечебной работы.
– Да. Его записка с предложениями по улучшению дел на флоте очень разумна. Высшей власти представили его труды не в том свете. Я взяла на себя смелость предоставить её государю лично.
– Это прекрасный документ. В делах я не бываю голословен и не руководствуюсь личными симпатиями или антипатиями, – он мельком глянул на Александра. – Я прочитал, прежде чем вынести вердикт о талантах господина Кравченко не только как врача, а прежде всего – организатора. И кое-что списал для применения на фабриках.
Вера была приятно удивлена. Николай Александрович полушутливо поклонился.
– Это значительно улучшит его нравственное состояние! Между нами: его восстанавливают в званиях и правах. Вскоре пригласят ко двору, и он получит соответствующие бумаги лично из рук Николая Александровича… Ёлки, вы тёзки!
– Очень забавно, ага. И он император. И я – император.
Вера Игнатьевна и старший Белозерский расхохотались.
– Я понимаю, уже немного зная вас, чего вам стоило просить…
– Я никогда бы не просила за себя или для себя!
– В этом нет ни малейших сомнений, княгиня! Вы – настоящая аристократка. В самом лучшем, основательно подзабытом смысле.
– Благодарю. Но мне достаточно быть человеком, не изменяющим себе.
– Я бы тоже отлично справился! – вдруг воскликнул обиженный Саша, про которого «взрослые» успели подзабыть.
– С чем? – со скепсисом уставился отец.
– С делом реконструкции клиники!
– Да?! И сколько же, позвольте поинтересоваться, нынче стоит кубометр леса, дражайший Александр Николаевич? – старший взял язвительную ноту. – Кирпич? Цемент? Каковы строительные расценки? Как обустроить современный фекалепровод? Что-почём?
– Будто это сложно узнать!
– Узнать не сложно. Но давно ли вы торговались, господин купец? – Николай Александрович приставил ладонь к уху, склонившись в сторону сына. – Ась? Не слышу! Что?… Никогда?! Я так и думал! Вы знаете, княгиня! – обратился он к Вере. – Александр Николаевич согласился на первую же цену, выставленную ему за мерседес! Каков нынче оклад ординатора университетской клиники? Ах, простите, господин Белозерский-младший – ординатор сверх штата. То есть на рулевое колесо от мерседеса будет год собирать, давая уроки английского детишкам мелких чиновников. Но он же их не даёт! Мерседес ему покупает батюшка! Так что вы правы, мой дорогой! Узнать несложно. Ещё проще накупить гнилого леса, негодных материалов, нанять подрядчика-вора! – Николай Александрович с тона саркастического скатывался в гневный. – Купите уж сразу мерседес для больничного гаража, а лучше три! И хоть трава не расти! Не говоря уже о том, что Вера Игнатьевна оказала нам честь первым сообщить, что в отношении выдающегося человека, незаслуженно оскорблённого, будет восстановлена справедливость, а вы не изволили заметить, будучи погружённым в свои мелкие честолюбивые мыслёнки. Вон из-за стола!
Горничная слилась со стеной. Василий Андреевич прикинулся столбом. Саша знал, что лучше выполнить распоряжение отца и не изображать обиженного. Тем более, опять допустил непростительную ошибку. Сам, и только сам! Уйти стоит как можно спокойней.
Он встал, сложил салфетку. Поклонился. Вышел, как ему показалось, достойно. Насколько это было вообще возможно в сложившейся ситуации. Когда тебя выкидывают из-за стола, как нагадившего щенка. И что самое ужасное: ты – нагадивший щенок.
– У вашего парня, Николай Александрович, удивительная акушерская интуиция! – сказала Вера, когда за Александром закрылись двери. – Я всегда полагала, что интуиция – суть опыт. А он не так опытен. У него дар. И невероятный хирургический талант милостью божьей. Не стоило его выставлять из-за стола как маленького. В особенности при мне.
В глазах Николая Александровича вспыхнула гордость и радость за сына.
– Чёрт! – усмехнулась княгиня. – Это он в вас такой… фейерверк! Вот только грозен, в следующее мгновение – умилителен. Ох уж эти притягательные русские баре!
Старший Белозерский предпочёл пропустить мимо ушей ироническую руладу. Или не принять на свой счёт. Разве пробурчал:
– Вот пусть и занимается тем, чего бог щедро отсыпал. И с характером диким и скверным научается справляться!
– Не дикий. И не скверный. Просто русский.
– Таков он и есть, русский характер: дикий и скверный! Не переместиться ли нам в курительную? Там и продолжим о делах.
– С огромным удовольствием.
В курительной на низеньком столике были разложены экспликации больничных помещений. Стоя на коленях бок о бок над технической документацией, Вера Игнатьевна и Николай Александрович азартно обсуждали предстоящую масштабную реконструкцию клиники. У княгини волосы растрепались, за ухом торчал карандаш.
– Конюшню предлагаю перестроить в акушерское отделение. Это и логичней: родовой блок должен быть отделён от потоков больных.
– Если по-докторскому логично, купечество претензий не имеет. В заграницах есть кареты скорой помощи, и до нас добрались мизерно. Собираюсь стать флагманом. Это неплохой доход, уж простите, в том числе. Значит, конюшня нам потребуется побольше. Её можно построить вот здесь…
Он выхватил у неё из-за уха карандаш, стал расчерчивать. Они соприкоснулись головами, атмосфера загустела, как всегда бывает, когда один на один остаются красивая молодая женщина и полный сил зрелый мужчина.
– Нет, стой!
Вера выхватила у него карандаш, не заметив, что перешла на ты. Прикосновение её ладони на Николая Александровича подействовало как удар тока. На мгновение они замерли, а после…
После к Вериному облегчению и дичайшему раздражению Николая Александровича вошёл Василий Андреевич и протрубил:
– Господин Кравченко!
– Чтоб тебя! – вскочил старший Белозерский с такой прытью, что и в молодости не всегда демонстрировал. – Как при английском дворе живу, ей богу! Причём приживалкой! Василь Андреич, твою мать!
Княгиня прыснула. Тайком выдохнув. Ей очень нравился Николай Александрович. И она бы не отказалась… ни от какого варианта развития событий. Но поскольку всё это… Спасибо, Василий Андреевич! И Владимир Сергеевич, который был зван на ужин, но задержался в больнице из-за серьёзного ножевого ранения.
Батлер сохранял покер-фейс. Но он всё видел, всё чуял. Поставил себе в очередь отчитать хозяина за это. Пока только уточнил:
– Пригласить?
– Конечно!
Благо, Владимир Сергеевич был уже в коридоре и просто вошёл, избавив Веру Игнатьевну и Николая Александровича от пребывания наедине сразу после неловкого момента. Или же слишком ловкого момента, тут как посмотреть.
– Добрый вечер, господин Белозерский! Вера Игнатьевна!
Видимо, в качестве компенсаторного механизма из-за обуявшей его нежной чувственности, уже казавшейся ему глупым сентиментальным порывом, Николай Александрович стал нарочито грубоват и простоват. Медведем подскочил к Кравченко, долго мял ему руку, приговаривая:
– Верите ли, Владимир Сергеевич? В сортире сижу – и Васьки боюсь. А ну как выскочит откуда с каким торжественным заявлением! Ты, Василий! – поворотился он к слуге, не выпуская ладони Кравченко. – Чаю нам подай! Кофе! Что покрепче. Закуски. Чего я тебе говорю, ты тут протокол сам лучше знаешь, когда и с кем мне можно и что!
Осуждающе поджав губы – разболтался, барин! – Василий Андреевич поклонился и вышел. Николай Александрович наконец выпустил руку Владимира Сергеевича.
– Мы с Верой Игнатьевной окончательно утвердили вашу кандидатуру и обрекли вас на безумные хлопоты, тревоги и ответственность управления реконструкцией.
– Для меня это высокая честь! – совершенно серьёзно, с искренней благодарностью ответил Кравченко.
Когда Василий Андреевич снабдил господ совещающихся всем необходимым, Николай Александрович распорядился пригласить и Александра Николаевича: пусть поприсутствует при деловых разговорах, а ну как на пользу пойдут. Но Василий Андреевич доложил, что молодой барин весь в расстроенных чувствах ушёл из дома. С пакетами зелья, что они с княгиней наварили. Невыносимо смердит! Вот уж, действительно, дайте ему денег, пусть адские котлы на службе разводит.
Поздно вечером ещё долго ворчал старый преданный слуга в кабинете хозяина. И про то, что не стоило при княгине Вере… И о том, что не надо бы с княгиней Верой оставаться наедине, хотя он сам её боготворит… Но если вы не заметили, то… И снова про то, что Александр раним, и будет очень нехорошо, если ранить его будет родной батюшка. Будто престарелая мамаша, выговаривающая папаше за то, что тот слишком строг с недорослем.
– Он взрослый мужик, чего ты нудишь, язык твой бабий! Бу-бу-бу! Я и понять не могу толком, ты или говори прямо, или чего?! Что там княгиня Вера? Он мальчишка против неё, башка твоя дурья, нужен он ей сто лет! Бу-бу-бу!
Василий Андреевич замолчал, насупился, подошёл к полке, взял «Malleus Malefic rum»[30] и направился на выход, выгнув хребет, как старый мерин.
– Так что ты имел в виду с этим своим… балетом про княгиню Веру?! Это зачем хапнул? Картинки рассматривать?!
Старый слуга не удостоил его ни поворотом головы, ни ответом. Он знал латынь. Давно освоил, вдохновившись прочитанным, как молодой Алексей Петрович Ермолов, будучи сослан в Кострому, «…выучился весьма основательно латинскому языку у соборного протоирея и ключаря Егора Арсеньевича Груздева, которого будил ежедневно рано словами: “Пора, батюшка, вставать: Тит Ливий нас давно уже ждёт”»1. Василию Андреевичу и Саши хватило. Гимназия. Академия. Куда без латыни в лаборатории ассистировать?!
Александр Николаевич отправился в бордель. В дверях оного был встречен развесёлой девицей, радостно взвизгнувшей:
– Сашка! Как мы по тебе скучали!
Опрометчиво не заметив его тоски-печали. Он поклонился, заставив себя приветливо улыбнуться, – девка-то в чём виновата, кроме того что девка, – и понуро зашёл.
Лариса Алексеевна писала, когда он проскользнул к ней без доклада, чтобы не вызывать лишнего шума. Постучал по косяку:
– Лара, у тебя не заперто. Можно?
Она искренне ему обрадовалась, отложила письмо и поднялась навстречу. Они нежно обнялись. Александр поставил на стол пакет.
– С Верой Игнатьевной сочинили. Для Клёпы. Внутри бумажка, я расписал, как принимать. Начните сегодня же.
Лариса Алексеевна кивнула.
– Ты сядь, Саша, сядь! Я кофе сварю!
Он покорно уселся. Лариса Алексеевна только сейчас заметила, что её любимец уныл. Она материнским жестом взяла его за подбородок.
– Что случилось?
– Всё в порядке, Лара.
– Было бы в порядке – ты бы уже для девочек шампанского с пирожными заказывал!
– Пора взрослеть.
1 Из воспоминаний Дениса Давыдова о Ермолове.
Лариса Алексеевна нахмурилась и укоризненной матушкой припечатала:
– Вера!
– При чём здесь Вера? Я не хочу больше бардака!
– Вера, Вера! Втюрился!
– И ничего я… Не втюрился, а полюбил! Какие вы… злые бабы! Что она, что ты! Что насчёт кофе? Собиралась варить, вот и вари! Дома мне кофе не досталось!
– Нет, я понимаю! – усмехнулась Лара. – Кто бы не втюрился! Кто уже, Саша, только ни втюривался! Такие, что!.. Но для вас, молодой человек, Вера – слишком крепкое зелье! Я говорю вам это, потому что люблю вас, как мать. Несмотря на то, что я горячо люблю Веру…
– Да-да! – перебил её Белозерский. – Мне уже говорили. И тебя люблю. И её люблю. А только не рифмуетесь!
У него был такой мрачный взгляд, какого Лара у него никогда не видела. Тяжёлый, тёмный, невыносимый мужской взгляд, который она видывала некогда у господина Покровского. Лара налила водки себе и Саше, чтобы сбросить наваждение.
– Расскажи мне про неё! – попросил Саша.
Лариса Алексеевна вздохнула. Подумав, что хуже не будет, чему быть, того не миновать, решила немного удовлетворить любопытство своего молодого друга. Возможно, кое-что его насторожит. Не слабоумный же он, в самом деле! Хотя!.. Он мужчина. Этим всё сказано.
– Вере было тринадцать, когда она пошла работать на фабрику в медсанчасть.
– Зачем?!
– Она влюбилась в друга отца, владельца этой фабрики, и хотела… Дьявол разберёт, что она хотела. Это же Вера! Другая бы на коленки почаще влезала да на детские балы звала. А эта к четырнадцати годам стала заправским фельдшером. Всё с новыми идеями к хозяину ходила. На правах дочки друга.
Лариса налила себе ещё рюмку. Махнула залпом. И долго молчала.
– И? – не выдержал Белозерский, налив себе самостоятельно.
– И к пятнадцати годам добилась искомой взаимности. Добилась-то сразу. Тот ждал хотя бы пятнадцати.
– От друга отца?!
– А ты бы устоял?!
– Но есть же понятия! Традиции! Дворянская честь!
– Ты, Саша, иногда как ляпнешь!.. Ты выпей, выпей, чего греешь, коли налил? Друг Веркиного отца и хотел по понятиям. В традициях дворянской чести… Ты образованный мальчик, наверняка знаешь биографию Василия Андреевича Жуковского.
Александр с недоумением посмотрел на Лару.
– Он был официальным воспитателем наследника престола, первого «профессионального» императора, будущего Освободителя, Александра Второго, дедушки нашего нынешнего государя. Причём здесь…
– Ага! Меценатом, поэтом, покровителем талантов и так далее и тому подобное. Но знаешь ли ты, что он – байстрюк? И вовсе не Жуковский, а Бунин. Сделал его дворянин Бунин полученной в подарок крепостной девчонке четырнадцати лет. Не то турчанке, не то персиянке.
Белозерский вытаращился на старшую подругу.
– Что? Такого в официальных биографиях не печатают? Общеизвестный факт. Вера забеременела. Отец выгнал Веру из дому. Любовник был согласен на содержанку и на байстрюка. Но не на развод с женой и официальное признание незаконнорождённого. В пятнадцать лет девчонка Вериных способностей и страстей оказывается на улице. Но одной нервной энергией долго сыт не будешь. И никто не возьмёт на работу женщину. Тем более, из древнего дворянского рода.
Лара снова замолчала.
– Что же произошло потом?
Она одарила его красноречивым взглядом. Но дальнейшими рассказами не удостоила. Сказала только:
– Верой нельзя не увлечься. Веру нельзя не любить. Вера молода и прекрасна. Но женщина её жизненной опытности, её качеств… Не ты – её терновый куст. От тебя даже кучки пепла не останется. Тебе нужна совсем другая женщина.
Старшие, желающие добра младшим, часто ведут себя невообразимо глупо. Как можно говорить молодому мужчине, что женщина, в которую он без ума влюблён, не для него.
Разумеется, Александр Николаевич глубокой ночью явился к Вере на порог. Трезвый, разъярённый и желающий её более всего на свете. Она была на подъёме из-за всего происходящего и обрадовалась ему.
Ночь была прекрасна.
Особенно прекрасна потому, что Александру Николаевичу не хотелось разговоров, не хотелось нежности. Он жаждал исключительно Веру. И ещё, чтобы утро никогда не наступило.
Веру он получил. На ночь. Поутру она моментально стала отдельной, далёкой, отвратительно неуловимой. Чужой. Своей собственной.
Ненавидел он её ничуть не меньше, чем любил.
Глава XXXIII
Ночью на посту у маленького Петруши Зотова несла бдение Анна Львовна. Она ещё немножко приняла капелек. Но только потому, что осознавала ответственность и боялась не справиться. И совсем чуть-чуть. Она понимала, что это нехорошо и вызывает нездоровую привязанность, последствия которой она не раз наблюдала. Сестра милосердия ни в коем случае не сотворит подобного с собой. Это была всего лишь необходимая мера при исполнении столь ответственного задания. Капельки в крохотных дозах всего-навсего поддерживают в форме. Она даже не желала называть вещество по его бесовскому имени. «Капельки» – звучало неопасно.
Ася закончила туалет херувима, укрыла его тельце чистой простынёй. Посмотрела на него с тревогой. Затем сняла толстый тёплый халат (под кожухом Анна Львовна утопала) и набросила на Петрушу. Поступок глупый и нелогичный. Малыша не требовалось согревать. Напротив, все мероприятия были направлены на гипотермию, которой халат не мог ни помешать, ни помочь. Это было нелепое абсурдное действие, вызванное ментальной и эмоциональной незрелостью Анны Львовны и спровоцированное «капельками». Ася понимала, осознавала, смотрела на себя со стороны строго, холодно и объективно, но ничего поделать с собой не могла. Погладила Петрушу по льняным кудрям, приговаривая от души:
– Тебя дома ждут мама и папа. Это так славно, когда кто-то ждёт. Это счастье. Ты обязан выжить. Я выросла в сиротском приюте. И хотя меня никто не ждал – я выжила.
Малыш открыл глаза. От ужаса Ася отскочила к двери подсобки мертвецкой, где уже стоял Порудоминский. Петруша улыбнулся ему и механически произнёс с интонациями господина студента:
– Однажды Купидона ужалила пчела за то, что покушался из улья мёд унесть.
После чего закрыл глаза. Анна Львовна рухнула в обморок.
– Я знал! – издал торжествующий клич Порудоминский. Он подскочил к Петруше. Выслушал сердечные тоны. Изучил рефлексы. Ни на мгновение не озаботившись Анной Львовной, быстро пришедшей в себя самостоятельно и поинтересовавшейся:
– Что вы знали?
– Что наш мозг всё слышит, всё воспринимает, всё впитывает! Даже когда не слышим, не воспринимаем, не впитываем мы!.. Он всё ещё в парабиозе, судя по реакциям тела. Но мозг – жив! И значит, быть живу телу! Анна Львовна, немедленно сюда Веру Игнатьевну!
Сестра милосердия подумала, что в такой ситуации немного «капелек» – это всего лишь средство взбодриться. Вроде чая. Или кофе. Или табака. Или «казёнки». Указанные стимулирующие вещества считаются безвредными, и все вокруг смолят папиросы. В отличие от неё, на дух не переносящей запаха курева. А «капельки», или же раствор для внутривенного введения, или же – она готова признать целесообразность данного пути введения в организм столь оживляющей субстанции, – курение опиума считается странным излишеством, отклонением от нормы. Кто вообще смеет хоть как-то трактовать норму?! В особенности люди, укладывающие ни живого ни мёртвого ребёнка на лёд и вводящие ему жидкости от умерших и холодные растворы!
К Вере, собиравшейся в операционную, подлетела Матрёна. Казалось, она действительно неслась по воздуху, так шуршали юбки. Лицо её таким лучезарным Вера не видела… никогда.
– Очнулся! Очнулся Петруша! Ожил купидон! Я зашла вовремя – Ася по полу ползает, плачет. Я немедленно подогретый раствор, как ты велела на случай…
Старшая сестра милосердия обняла княгиню, начала кружить её и расстерилизовала к чертям! Ладно, случай был не неотложный, плановый. Какое счастье было видеть Матрёну Ивановну открыто плачущей, потому что и этого Вера Игнатьевна не видела ни разу с тех пор, как познакомилась с Матрёной Липецких.
Но доктор медицины Данзайр не имела права поддаваться эйфории.
– Мало что очнулся! Каким очнулся?
– Нешто я тебе дура неопытная?! Голосить, что идиотом в мир вернулся?! Сперва что-то пролепетал, отчего студент наш, Порудоминский Костя, подпрыгнул, едва потолок не пробил. А после «где, – говорит, – мамаша с папашей?». И «нет ли пошамать чего?».
Вера прислонилась спиной к стене, закрыла глаза и выдохнула. При Матрёне она могла позволить себе расслабиться. Старшая сестра милосердия никак не могла выплеснуть радость и потому трясла Веру, смеясь сквозь слёзы:
– Мамаша! Папаша! Пошамать! Ишь ты, поди ж ты!
Вера сползла по стенке, и из-под закрытых век скатилась слеза.
– Верка! Ты чего?! – присела на корточки Матрёна. – Ну ладно я! Но ты-то! Держи фасон! Идём, идём скорее! Оболтус твой, затеявший немилосердную лавочку, сейчас над Невой кружить пойдёт! Уж так счастлив, олух! Какой он всё-таки способный, талантливый и удачливый, чёрт шебутной!
Матрёна села рядом с Верой и разрыдалась так бурно, что Вера Игнатьевна моментально мобилизовалась. Необходимо было привести Матрёну в чувство. Если сорвёт Кронштадтский футшток, как же калиброваться?!
Немедленно послали за Петрушиным отцом. Важным мужичком Петенька сидел на кушетке в сестринской. Порудоминский кормил его с ложечки жидкой манной кашей.
– Наш «циник» оказался самым добрым и самым ласковым из троицы студиозусов! – шепнула Вера Белозерскому. – Как уж у него папаша будет Петрушу вырывать – бог весть!
– Как иногда говорит Василь Андреевич батюшке: «Злющие вы, у вас не обидят, остаюсь!»
Все были довольны и счастливы. Николай Зотов не понимал, что врачи совершили чудо. У сынишки был жар, а теперь его нет. Почему все эти важные люди собрались здесь, будто на великокняжеское тезоименитство, не соображал. Но сердцем и душой чуял: его сын – диво дивное, чудо чудное, удивительное создание союза природы и человека.
– Феникс! – сказал господин Кравченко.
– Финист – Ясный Сокол тогда уж, птица-воин! – заметила Вера.
– Феномен! – воскликнул Белозерский.
Казалось, Александр Николаевич действительно парил. Когда он начинал опасное предприятие, им не двигало, признаться честно, желание спасти жизнь малыша. По крайней мере, не в первую очередь. Но когда ему сообщили, что Петруша пришёл в себя, оставшись собой! Не просто тело живо, но и сознание, дух!.. Александр испытал откровение. Ещё одно. Вероятно, не последнее, как и обещал профессор. Но это задержалось в нём дольше прежнего. Пересказать откровение просто: спас жизнь. Передать на словах невозможно. Но тело Белозерского, дух его транслировали пережитое откровение в мир. Вера любовалась им. Ничего не может быть прекрасней Человека Одухотворённого.
– Я не маленький, сам могу! Костя, отдай ложку!
– Я не говорил! Не говорил, как меня зовут! Меня называли – и он слышал, запомнил!
– Не пугай мальца! – притопнула Матрёна на Порудоминского.
– Я не из пугливых! – сурово насупившись, перебил купидон, пытавшийся вырвать у студента ложку.
– Ни в коем случае! – старшая сестра милосердия отобрала ложку. – Нашамаешься с отвычки!
Она взяла заботы о малыше на себя. Все удалились, оставив отца и сына в надёжных руках Матрёны Ивановны.
– Поздравляю, Александр Николаевич! Это ваша заслуженная победа! Уверена, не последняя!
В кабинете профессора Вера Игнатьевна пожала руку ординатору Белозерскому. Все по очереди поступили так же. Он благодарил, уверяя, что самостоятельно не справился бы. Даже Концевич нашёл тёплые слова. Царила атмосфера удачи, жизнелюбия и того чувства, что в нейрофизиологии называется апперцепцией[31]. Все начали аплодировать Белозерскому. В кабинет вошёл профессор Хохлов, присоединившийся к аплодисментам. Тут все начали аплодировать ему. А когда Матрёна Ивановна завела в кабинет оробевшего папашу Зотова, на руках у которого сидел Петруша, обхватив отцову шею ручками, – аплодисменты перешли в овацию, благо молодых мужчин было много, руки у них были сильные. Да и слабые женщины в клинической медицине не приживаются.
Алексей Фёдорович жестом оборвал шумное выражение чувств.
– Коллеги! Вера Игнатьевна показала себя мудрым и смелым руководителем, разрешив Александру Николаевичу рискованный эксперимент. Разрешив и поддержав! Счастье учителя – когда ученики перерастают его. Скажу вам как на духу, я бы не решился. И мы бы наблюдали совсем другую картину, – профессор кивнул на Зотовых. – Куда более печальную. Я ещё раз, теперь во всеуслышание и официально, объявляю, что передаю бразды правления клиникой «Община Святого Георгия» Вере Игнатьевне Данзайр, доктору медицины. Ухожу на преподавательскую работу.
Он подошёл к Вере, поднял её правую руку вверх, будто рефери в боксёрском поединке, представляющий победителя. После чего они крепко обнялись.
– Разумеется, мы будем часто видеться. Ноги по привычке будут нести меня в госпиталь, я буду слоняться, смотреть вам под руки, заглядывать в души и бередить умы и сердца. Всем напоминаю, что через две недели большая академическая конференция. Нам есть что представить. Не забудьте, негодяи, в докладе по этому случаю упомянуть, что именно старик Хохлов… – он понизил голос, покосившись на старшего Зотова, который, впрочем, нянчился с сынишкой и не обращал на лекарский шабаш особого внимания. – Именно Алексей Фёдорович допустил вам чудовищную, ни на ком не опробованную пакость!
Вера залихватски, по-мальчишески присвистнула. И профессора стали качать. Хотя он и кричал:
– Поставьте меня, остолопы! – но растроган был до глубины души и слёз удержать не смог.
Читать бесплатно другие книги:
