Община Святого Георгия. 1 серия Соломатина Татьяна
– Что ж вы на лестнице, ей-богу, как мальчишка!
– Так Цербер ваш безногий пролаял, мол, нет тут таких. А я адресок из надёжных рук доставал!
Вера усмехнулась.
– Прошу!
Зайдя в квартиру, Николай Александрович немедля снял шляпу, которую прежде всего лишь приподнял. В коридор на дощечке прикатил Георгий, и они с господином Белозерским уставились друг на друга. В глазах Николая Александровича плескалось: «Ценю преданных слуг», Георгий так же немо, но ничуть не менее красноречиво демонстрировал: «Сами понимаете, выполнял господское распоряжение!»
– Николай Александрович Белозерский, император российских кондитеров, прошу любить и жаловать! Цербера зовут Георгий Романович… Как фамилия? – обратилась она к инвалиду.
– Буланов.
– Георгий Романович Буланов, полный георгиевский кавалер! Тоже прошу любить и жаловать, хотя это и довольно сложно. Вас, Николай Александрович, любить и жаловать куда проще и приятней!
Неизвестно, хотела ли Вера проверить старшего Белозерского на вшивость, на равных знакомя его с нищим инвалидом, или же она в конституционалисты пошла, поскольку изначально считала людей равными. В любом случае некую долю хулиганства в этом можно было заподозрить, но купчина Белозерский человеком был истинно благородным и посему уронить достоинство не боялся. Он первым протянул Георгию руку, хотя для этого ему пришлось наклониться, так как высок был и весьма. Георгий повёл себя более заковыристо, но на Руси уважают калек, многое им прощают. Купец был глубинно русским человеком, так что даже не ухмыльнулся, глядя, как долго и тщательно обтирает о себя руку Георгий, прежде плюнув на неё. Руки жали долго.
– Здравствуйте, коли не шутите! Отставной козы барабанщик, изволите видеть, ваше купечество! У княгини на шее, значит, болтаюсь. Конфеты ваши знаю, вкусные. Чувствительные барышни часто в шапку кидают.
– Вот и подай нам чай и конфеты к нему. Если репризу завершил.
Георгий отдал Вере честь правой, покрыв голову левой, после чего укатил на кухню.
– С характером! – добродушно рассмеялся Николай Александрович, глядя вслед Георгию.
– Ага. Только не туда расходует тот характер.
– Это уж как у нас водится, как водится.
– Ничего, перенаправлю! Проходите, Николай Александрович. Я очень рада вас видеть! – Вера легко коснулась его щеки губами и прошла в гостиную, жестом пригласив следовать за ней. Обрадовавшись этой простецкой дружеской нежности, как бог весть чему, старший Белозерский, едва не уронив тяжёлую вешалку, рванул за Верой. Этой негодяйке всё-таки удалось его смутить. Более всего его смущало то, что она ничего специально не делала. Просто она сама была такая. Смутьянка!
В гостиной между ними возникла некоторая неловкая церемонность. Николай Александрович всё никак не мог придумать, какую бы назвать цель визита. Веру это, по всей очевидности, не интересовало. Тем больше ему хотелось эту цель обозначить.
– Не хотите ли выпить, Николай Александрович? Присаживайтесь. Что вы всё прохаживаетесь?
– Да? О, простите! Задумался. Я когда задумываюсь…
– Более никого и ничего вокруг не существует, и любое помещение становится интернированной сущностью вашего сознания. Известное мне состояние, не конфузьтесь! Так что насчёт выпить?
Белозерский присел к столу.
В гостиную на культях вошёл Георгий с подносом. На подносе стояли посуда и приборы, положенные к чаепитию. Георгий медленно продвигался к столу под холодным взглядом Веры. Николай Александрович, человек неподготовленный, к тому же невероятно сострадательный, немедленно подскочил.
– Позвольте, я вам помогу, Георгий Романович!
– Не смейте, господин Белозерский! – резко и отрывисто скомандовала Вера.
Николай Александрович немедленно осел, безотчётно подчинившись её властному тону. Он сам командовал огромным производством и не склонен был подчиняться. Но эта женщина умела так устроить, что мысли о неподчинении не возникало. Опомнившись, он всё-таки стал сверлить княгиню взглядом, семафорящим: «Что ты творишь?!» Но она не смотрела на купца, она сосредоточила взгляд на инвалиде, мучительно бредущем на культях с непосильной – это выглядело именно так – ношей. Смотрела надменно, без малейшего сочувствия.
Георгий добрался до стола. Водрузил поднос на стул. Взобрался на соседний. Поставил поднос на стол. Водрузил чайник. Сервировал, подпихивая чашки с блюдцами туда, куда рукой не мог дотянуться. Всё это в напряжённой тишине. Причём напряжение создавал Николай Александрович. У Георгия на лице застыла маска. Не то страдания, не то презрения. Вспотел он, впрочем, нешуточно. Завершив первый акт, достал тряпицу и утёр ею пот. Затем проделал всё в обратной последовательности и покинул гостиную.
Вера взяла стул, приставила его к буфету, достала с верхотуры ключ, открыла буфет, взяла бутылку коньяка и разлила две приличных порции по бокалам. Наблюдая её странные упражнения, Николай Александрович выдавил укоризненно:
– Вера Игнатьевна! Что ж вы… он же калека…
– Вы бы, само собой, предпочли сорить деньгами. Вот в кого такие манеры у вашего очаровательного сынишки!
Она преподнесла бокал Белозерскому, отсалютовала ему и сделала щедрый глоток.
– В смысле?! – Николай Александрович отхлебнул не менее щедро, он как-то совсем выронил своего очаровательного сынишку из контекста.
Вера села за стол, достала портсигар, Белозерский сделал движение встать и поухаживать, но она удивительно свойским жестом велела ему оставаться на месте и прикурила сама. Глубоко затянулась, выдохнула и только после этого заговорила.
– Неужто вы думаете, что мне тяжело подать чай собственноручно и что я получаю удовольствие, измываясь над увечным?
– О, нет, Вера Игнатьевна, я ничего не думаю…
– Мимика вас выдаёт, Николай Александрович. Вы не картёжник.
– Нет, не картёжник. Предпочитаю, само собой, не сорить деньгами, – шутливо отбил он подачу княгини и достал портсигар, пытаясь скрыть неловкость. – Вы позволите?
Вера красноречиво покосилась на свою сигарету.
– Вы осведомлены, Николай Александрович, что дамам в обществе курить неприлично?
Конечно, он был осведомлён. Равно как и о том, что дамы, даже самые великосветские, к примеру могущественная обер-гофмейстерина Мария Михайловна Голицына, – курят. Курила и сама императрица Александра Фёдоровна.
– Породистый сухарь Голицына обожает свои толстые папиросы, но этикет для неё превыше всего. Забавный случай был во время высочайшего посещения Киева. Дамское общество расположилось на палубе, напротив государыни сидела светлейшая княгиня Лопухина-Демидова, вздумала она раскурить папироску, тут и государыня расслабилась, достала портсигар. Обер-гофмейстерина подходит к Лопухиной, вынимает у неё изо рта папироску и швыряет за борт, и чеканит своим специфическим голосом: «Милый друг, ты забываешь, что курить в присутствии Её Величества нельзя!» Уж насколько Лопухина-Демидова вспыльчива и самолюбива, но сказать что-то Голицыной?! И государыня застыла, не зная, куда девать портсигар. Мария Михайловна оглядела обеих и ласково так, как ножницы по металлу, проскрежетала: «Я сама курю, как капрал… но нам, постаревшим при Дворе вельможам, надо пример подавать вам, молодым, слишком склонным к вольностям!»
– О, да! Имел я честь быть представленным Марии Михайловне! – оживился Белозерский-старший, обрадовавшись, что неловкая тема вроде как осталась позади. – При императрице не так страшно!
– На самом деле она не так свирепа, как кажется. Добрейшей души человек. Со временем Александра Фёдоровна разобралась и стала устраивать обер-гофмейстерине розыгрыши. Народ наш полагает, что государыня суха, высокомерна и совершенно лишена чувства юмора. Это не так. Она просто-напросто до крайности стеснительна. Очень долго привыкает к людям. Зато если проникается – то навсегда. Она сказала мне однажды: «Если друг, то друг навсегда, это моё правило». И я не знаю другого человека, который был бы настолько предан своим друзьям.
– Именно поэтому вы и не просите её о помощи?
– Я никогда и никого не прошу о помощи! – несколько поспешно ответила Вера.
– Так что там с розыгрышами? – Николай Александрович почувствовал, что не во все покои Вериной души стоит ломиться так сразу, и потому сделал вид, что ему ужасно интересно. К тому же ему на самом деле было любопытно, уж слишком долго снисходила к нему, купчине, эта великая Мария Михайловна Голицына. Снисходила, чтобы принять от него же благотворительный взнос. И не то чтобы дала понять, что они не одной крови. Просто в её присутствии все чувствовали себя смердами.
– Докуривает как-то Голицына пятую или шестую папиросу, «но только наедине с собой! И никогда в обществе при Дворе. Это против правил!» – Вера подняла вверх указательный палец и сделала строгое лицо, очень удачно спародировав княгиню Голицыну. – Тут к ней императрица с граммофоном изволила явиться. Во внеурочный час. Но Lady-in-waiting always in waiting[12], так что княгине ничего не оставалось, как слушать лебединую песню из «Лоэнгрина», к окончанию которой могущественная княгиня Голицына задымилась с тыла. Оказывается, когда к ней постучалась императрица, она с перепугу пепельницу швырнула в угол, а недокуренную папиросу воткнула в складки своей шикарной чёрно-белой полосатой камки. Голицына была готова сгореть заживо, но не признаться, что курит при Дворе. И если бы государыня не развернула её к себе и не загасила платье… Впрочем, сзади уже красовалась прожжённая дыра. – Вера рассмеялась. – Легенда, конечно, осталась легендой. Но как хохотала императрица, разоблачив радетельницу этикета, требующую его строгого соблюдения от молодых, «слишком склонных к вольностям». Склонитесь к вольностям, Николай Александрович, и закурите наконец-то! Я курю, и мы не при Дворе! Прошу вас.
Подождав, пока её гость прикурит и немного расслабится, Вера снова поинтересовалась:
– Так вы бы предпочли дать ему денег, которые он тут же пропьёт или проиграет?
– Кому? А! Вы о вашем Георгии Буланове. К слову, что там с моим «очаровательным сынишкой»? Он каким боком?
– К моему Георгию Буланову? Никаким. Просто я сегодня виделась с Александром Николаевичем.
– Где, позвольте поинтересоваться, хотя это и не положено этикетом?
Белозерский хотел сказать это шутливо, но вышло мрачно, ревниво, он даже брови сдвинул. Нет, не картёжник. Хотя и отменный коммерсант. Конечно же, он просто беспокоится за своего Сашку, понятно же, что щенок влюбится, страдать будет. Она ему не пара. Тут он мог бы запутаться, начни рассуждать, потому он не рассуждал, да и Вера шанса не дала, ответив без экивоков:
– В публичном доме.
Николай Александрович от неожиданности поперхнулся дымом и закашлялся.
– Неужели вы не знали, что ваш сын посещает подобные заведения?! – с наигранным удивлением, пожалуй, со слишком наигранным, воскликнула Вера.
Николай Александрович покраснел, даже побагровел.
– Господи, у вас с сердечной мышцей всё в порядке, господин Белозерский?
– Не извольте беспокоиться, княгиня, я здоров как племенной бык!
Вера подлила ещё себе и своему визави. Глотнув коньяка, Белозерский-старший вынужден был продолжить, потому что Вера Игнатьевна смотрела на него заинтересованно, словно искренне ожидая ответа:
– Кхм!.. Княгиня, не об этом мы с сыном говорим за ставшими довольно редкими семейными ужинами. Но когда он вошёл в возраст… Вы понимаете в какой, вы же врач, Вера Игнатьевна! Василий Андреевич отвёл его… Я, разумеется, буду счастлив, когда Александр найдёт истинную любовь, а до тех пор… Плотские желания… Я надеюсь… Уверен… – Николаю Александровичу приходилось выдавливать из себя слова и фразы, но Вера безжалостно смотрела прямо ему в глаза, и он вынужден был продолжать. – Александр пользуется дорогим, приличным заведением! – выпалил он, видимо, полагая это оправданием за этот мучительно-постыдный монолог.
И залпом допил коньяк.
– О, поверьте! Самым дорогим! – подтвердила Вера. – И он настолько щедр, что сегодня отвалил изрядную сумму из этого вашего милосердия-с! – точнее, из того, что вы все извращённо полагаете милосердием, – опустившейся на самое дно девице, начинавшей, с позволения сказать, карьеру в этом самом дорогом и весьма приличном заведении!
Николай Александрович, доселе боявшийся взгляд на неё поднять, внезапно уставился открыто, прямо и свирепо. Нрав его и горячность начинали брать верх:
– Что вы предлагаете, Ваша Светлость?
– Не покупать женщин, будто они шоколад!
Белозерский-старший посуровел и осуждающе покачал головой.
– Резвиться в свободной любви? Как эти?! – он мотнул крупной красивой головой куда-то вбок и с презрением процедил: – Новомодные?! И позвольте спросить, дорогая моя, вы-то сами что там делать изволили?
– Как раз оперировать эту изрядно опустившуюся девицу, – спокойно ответила Вера.
– Нешто у них штатных врачей нет?
Белозерский сдал назад, тональность беседы вернулась в русло если не приятное, то хотя бы свойское.
– Какое знание предмета, Николай Александрович! Безусловно, в заведениях столь высокого… пошиба есть штатные врачи. Да вот ситуация была внештатная. К счастью и для этой девки, и для вашего сына, я оказалась там. Но шла я туда не как врач, а как старая подруга хозяйки заведения.
Николай Александрович теперь подавился чаем, который, наконец, решил испить.
Спустя час графин с коньяком изрядно опустел, атмосфера за столом царила самая дружеская. Курили, не церемонясь, и Николай Александрович смотрел на Веру с глубоким чувством, более всего походившим на отцовское.
– Вот, собственно, и вся история моего знакомства с Ларисой Алексеевной. Не знаю, зачем я вам это рассказала. Что вы теперь обо мне будете думать? Впрочем, не всё ли равно, – она замолчала на мгновение. – Лукавлю, Николай Александрович. Мне не всё равно, что вы будете обо мне думать.
– Знаю, Вера Игнатьевна, – удивительно открыто, проникновенно, по-свойски, как это бывает между родными и любимыми, сказал купец Белозерский. – Вы удивительная женщина, княгиня. Вы глубже и добрее, чем хотите показать…
Он оборвался, вроде удержав негодное слово. Вера подхватила, улыбнувшись:
– …эпатажем? Да, грешна. А глубже и добрее как раз Лариса Алексеевна. И множество подобных ей женщин, возможно не так хорошо живущих. Но живёт она нехорошо. Она живёт всего лишь небедно. Но Лара живёт очень нехорошо, знает это, мучается этим. У неё есть совесть. Просто она приняла то, что никак не могу принять я.
– Что же?
– Мудрость отличить одно от другого, мой дорогой друг.
– Я вряд ли ошибусь, если позволю заметить: вы, Вера Игнатьевна, действуете в парадигме мужества изменять то, что можете изменить. Или считаете, что можете изменить.
Вера пожала плечами.
– Я просто такая, какая есть.
Николай Александрович хотел сказать проникновенную речь, но в гостиную вошёл Георгий. Он пристегнул ненавистные протезы, под мышками у него были костыли. Он скрипел зубами, пиная перед собой свою тележку. Вера Игнатьевна и Николай Александрович застыли от неожиданности. Было видно, что это упражнение доставляет инвалиду чудовищную муку. По нему градом катился пот, он был белее полотна. Добравшись до стола, он перенёс на один костыль весь вес своего тела, освободившейся рукой собрал чайные приборы со стола и умудрился опустить их на тележку. После чего, насквозь взмокший, он с большим достоинством, чем-то напомнив Белозерскому его Василия Андреевича, поинтересовался:
– Ещё чайку?
– Нет, спасибо, Георгий Романович, – ответила княгиня.
Когда Георгий покинул гостиную, Николай Александрович восхищённо резюмировал, в восторге не отметив, что перешёл на ты:
– Сработала твоя метода, а?! Взяла ты его на профессиональночеловеческую гордость!
– Ура! Если сам стал и сам преодолел, то дальше легче пойдёт! Я первый раз слышу такое определение – профессионально-человеческая гордость, и до чего же оно верное! Спасибо!
Вера вскочила, подбежала к Николаю Александровичу, обняла его за шею и поцеловала в щёку. Как счастливая девчонка – отца, когда тот искренне и заслуженно похвалит дочь.
Ещё полчаса спустя Вера провожала своего гостя.
Стоя у двери, оба испытывали странную неловкость. Ни один не смог бы разъяснить, в чём она. Николай Александрович поцеловал княгине руку.
– Вера Игнатьевна, в любое время… Двери моего дома… Я это уже говорил! Старый дурак, повторяюсь, да.
Он всё не выпускал её руку, и это уже выходило за рамки этикета. Пауза затягивалась. Вдруг он хлопнул себя по лбу свободной рукой:
– Вера! Я ж чего приходил-то! Вера Игнатьевна, ну не делай ты из Хохлова провинившегося мальчишку, бога ради! Он не заслужил. Он твой учитель, твой друг. Он вынужден лавировать…
Вера покраснела, запыхтела, попыталась высвободить ладонь из захвата старшего Белозерского.
– Ты сильна, но и я здоров! Вера Игнатьевна, две силы потенцируются единством. Иначе эти две равные силы бесполезны и превращаются в противоборствующих баранов на мосту.
Он выпустил её ладонь, неожиданно для Веры, и она чуть не отлетела к стене и рассмеялась.
– Княгиня, пообещайте завтра же зайти к Алексею Фёдоровичу!
Чуть помедлив, она кивнула:
– Ладно. Только у меня к вам тоже просьба. Я тут помимо калеки ещё и беспризорником обзавелась. Егором. Отца нет, мать зарезали. Мальчишке нужна работа, а я сейчас ему ничего не могу предоставить. Спит-то он у меня, а так-то жизнь его не изменилась.
– Сколько лет?
– Тринадцать.
– Пришли завтра к Василию Андреевичу с запиской. В карамельный цех пристрою. Жильё дам и стол. У меня с этим строго.
Ещё раз поцеловав ей руку, поклонившись и надев шляпу, он, наконец, вышел.
Вера, закрыв за ним двери, миг-другой постояла, должно быть в размышлении, а затем неожиданно откинулась к стене, сползла обессиленно на корточки и расплакалась. Георгий выглянул из кухни в коридор и тут же скрылся. Её высокоблагородие не из тех, кто желает свидетелей в минуту слабости. А мужик-то приходил сильный. Такой сильный, что с бабы вмиг броня слетает. Выбивает из колеи и баб, и воительниц – а её высокоблагородие как раз из этого племени, что не верят ни в чью силу, кроме собственной. Ни во что не верят. Потому любое подтверждение, что верить стоит, на некоторое время лишает их сил.
Но вот она уже окликнула его:
– Надеюсь, не снял протезы ещё? Отправляемся на вечерний променад!
Быстро, однако, в себя пришла! Зараза!
Глава XIX
Клиника никогда не спит. Если ты её часть – и ты никогда не спишь. Дремлешь урывками, падаешь без сил, где они покинули тебя – а покинут они тебя не раньше, чем дело сделано: клиника не то место, где можно прервать, не завершив, отставить на потом. Клиника – это образ жизни, и выбирая клиническую медицину, ты выбираешь не профессию, но путь.
Третий курс – первые шаги по этому пути. Не самостоятельные, о нет! Ознакомительные. Не столько обучающие, сколько помогающие понять, твой ли это путь.
Молодые ординаторы жили в клинике и жили клиникой, студиозусы ещё только присматривались к её устройству, с перепугу пытаясь казаться опытными, презирающими условности. Но иным ничем не удавалось скрыть чрезмерную чувствительность. Клиника не терпит чувствительных. Клиника благосклонна к чувственным. Клиника – сложнейший организм, и троим молодым людям, курившим на крыльце заднего двора университетской клиники «Община Св. Георгия», сегодня предстояло познать ещё один аспект её жизнедеятельности, который они прежде наблюдали в аудитории и даже выполняли самостоятельно на окоченевших безликих телах, с коими не имели никаких контактов, пока они ещё были живыми людьми, наделёнными душой и духом. Сегодня им предстояло вскрыть тело Татьяны Денисовой, а не просто безымянное скопление анатомических структур и топографических образований.
У Астахова папироска ходуном ходила в трясущихся руках. Нилов изо всех сил сохранял видимость спокойствия. Порудоминский в характерной для него манере записного циника постарался разбавить гнетущую атмосферу житейским анекдотом:
– Добрый мой приятель, Павел Иванович, тремя годами старше нас курс окончил, женился недавно. Супруга на недосиженного утёнка похожа, ей-богу! – он мрачно заскрипел, что подразумевало смех. – Я ему: «Не понимаю, как тебя угораздило жениться!» Отвечает: «Позвали меня к соседке, ещё девице. Жалуется на левое лёгкое. Попросил снять корсет. Только ухо приложил – мамахен девицы входит. Увидала – бац в обморок. Привели её в чувство, она и говорит: “Что ж делать? Я согласна…”» И за визит не заплатили!
– Это ты к чему?! – поинтересовался Нилов.
– К тому, что мы в клинике под защитой хотя бы от срамящихся девиц и их мамахенов. А как выйдем в практику – ни от чего не застрахованы. Столько канители слабый пол разводит вокруг своих прелестей. Потом нажрут фигуру, в три дня на тройке не объедешь. Оно если и сразу на недосиженного утёнка было похоже…
– Денисова очень красивая девочка была! – воскликнул Астахов и всхлипнул.
Все трое помолчали. Все трое скорбели по случившемуся. Переживали по-разному.
– На первых курсах теории всё вокруг становилось ясным. В клинике начался живой человек – и я не в силах выносить эту массу страданий, не в силах! – разразился Астахов нервической скороговоркой.
– Ну что ты, право! – Нилов положил другу руку на плечо. – Мы же все знаем, что само здоровье наше – суть иллюзия. При глотании и дыхании в нас проникают мириады бактерий. Незначительный ушиб может привести к саркоме…
– А сакральный акт – акт любви! – приводит к сифилису! – экзальтированно вскрикнул Астахов.
– Это ты изнасилование актом любви называешь? Сакральным! – мрачно оскалился Порудоминский. – Подожди, подожди… Лёха, ты что, ещё девственник?!
Астахов вспыхнул, от дальнейших расспросов въедливого Порудоминского его спас Нилов.
– Что теперь с Анной Львовной будет?
– Она же не специально! Никто не застрахован от ошибки! – горячо встал на её защиту Астахов.
– Никто. Но она грубейшим образом нарушила предписанный протокол обращения с медицинским инструментарием!
– Денисова всё равно бы умерла. И ещё мучительней. А нашей Анне Львовне пора разуть глаза! – Порудоминский щелчком вышвырнул окурок.
– Ты о чём? – поинтересовался Астахов. Нилов и Порудоминский уставились на однокорытника.
– Из вас с Асей вышла бы отличная пара восторженных болванов! – съязвил Порудоминский.
– Ваня, что он имеет в виду?! – Астахов обратился к Нилову. Злые вышучивания Порудоминского, к которым он, однако, привык, сейчас ему казались совершенно неуместными.
– Наша прекрасная сестра милосердия Ася по уши втрескалась в Белозерского. Ты правда не заметил?! Какой же из тебя выйдет клиницист, если ты настолько ненаблюдателен!
Астахов перевёл взгляд на Порудоминского. Тот кивнул и добавил:
– Ага… Наша Ася как раз Александра Николаевича в окошко увидала – и побежала к нему. Забыв и хирургический инструментарий, и то, что свежая родильница в одной палате с сифилитичкой, которая, в свою очередь, в изменённом состоянии сознания. Будь Анна Львовна унтером, её бы отдали под трибунал. Но наш профессор – добрейшей души человек, так что… Пошли Денисову вскрывать!
Последнее он сказал, как ему думалось, профессионально спокойно, но голос его предательски дрогнул. Он зашёл в клинику. Нилов последовал за ним.
– Сейчас! Я… я следом! – пробормотал Астахов и затянулся так, что окурок обжёг ему губы. Ойкнув и подпрыгнув, он отбросил его от себя и последовал за друзьями.
Ходивший туда-сюда с ведром Иван Ильич остановился, хмыкнул и сообщил в темноту:
– Одно сказать: интеллихенты! Глянешь – слова умные. Приглядишься – что бабы на завалинке! Тьфу!
Концевич и Белозерский уже были в прозекторской, когда пришли студенты. Тело Денисовой покоилось на цинковом столе, накрытое белой простынёй.
– Господа! Впредь не позволяйте себе опаздывать! – строго, но весьма корректно высказался Дмитрий Петрович, снимая простыню.
Студенты отвели взгляды. Тело Денисовой, омытое, чистое, было великолепно. Им стало чудовищно стыдно, потому что ни один из них не помыслил о трупе как об объекте исследования. Все трое подумали исключительно и только об обнажённой женщине, лежащей перед ними.
– Господа студенты, отриньте от себя любые поползновения на некрофилию! – грубо пошутил Концевич, за что немедленно был удостоен укоризненного взгляда Белозерского, коего, впрочем, не приметил. – В первую очередь отмечаем телосложение, состояние кожных покровов, степень трупного окоченения, пятна, раны, язвы и опухоли. Прошу!
Студенты мялись в нерешительности.
– Прошу, прошу! Смелее!
– Господа, вы три года провели в анатомическом театре, право слово!
Первым решился Нилов. Подошёл к столу.
– Препарирование трупов в анатомическом театре, Александр Николаевич, удивительно упрощает взгляд на тело. Но когда лишь несколько часов назад это тело было живым человеком… Который действовал и говорил при тебе…
– О, сколько нам открытий чудных! – язвительно заметил Концевич.
– Иван Сергеевич, мы вас очень хорошо понимаем. Не так давно мы с Дмитрием Петровичем испытывали подобные чувства, поверьте.
– И вы перестали их испытывать? – спросил Астахов шёпотом, на цыпочках подбираясь к столу, словно боясь разбудить ту, что казалась спящей, по факту будучи усопшей.
– Да, – без паузы ответил Концевич.
– Нет! – через несколько мгновений раздумий признался Белозерский.
– Руками, господа! – приказал Концевич всем троим. – Только так учатся медицине. Лишь созерцая труп, многого не узнаешь. После детального осмотра его необходимо ощупать и разъять.
Порудоминский начал пальпировать мышцу бедра.
– Rigor mortis[13] выражено. В сгибателях и разгибателях наступили посмертные изменения.
Астахов помимо воли уставился на молочные железы. Он понимал, что это жутко, но отвести взгляд не мог. Концевич, заметив это, обратился к студенту с едва уловимой насмешкой:
– Алексей Владимирович, вы помните из теоретического курса, что окоченение гладкой мускулатуры проявляется так называемой «гусиной кожей», соответственно, и сокращением сосков. А также сфинктеров, что приводит к выделению экскрементов. Будьте любезны, осмотрите…
Астахов рухнул на пол, как подкошенный. И здорово приложился головой. Белозерский тут же бросился к нему, бормоча:
– Как же он с такой падучей в клинике-то работать будет?!
Даром что он был абсолютно не согласен с методами Концевича по форме, но суть одна: клиника исторгает неспособных. Чем раньше это произойдёт, тем лучше.
– После детального осмотра переходим к вскрытию полостей, – напомнил Концевич Нилову и Порудоминскому и протянул секционный нож, взятый с инструментального столика.
– Иван Сергеевич, прошу! Вы спокойны и принимаете себя и свои реакции осмысленно и не картинно, – он посмотрел со значением, – вы отменно справитесь.
Два часа спустя тело Денисовой было ушито после вскрытия. Студенты занимались исследованием органов, извлечённых из трупа.
– Взвесить, измерить, подробно описать! – отдал финальное распоряжение Белозерский. – Не забудьте тщательнейшим образом обработать руки по окончании манипуляций, господа! У нас каменный век! Несмотря на то, что уже шестнадцать лет как есть возможность работать в перчатках…
– Перчатки крадут тактильную чувствительность! – перебил Концевич. – Положим, с мёртвыми телами это не так важно, но работать с живыми субстанциями не непосредственно, а создавая искусственный барьер… Тебе ли не понимать, учитывая твою страсть к акушерству! Более чувствительного ремесла не сыскать. Впрочем, об опасности, – он обратился к студентам. – Более всего, господа студенты, сегодняшняя секция и этот случай в целом должны вас научить вот чему: опасны не только девицы из борделей, но и в бесплатных свободных отношениях вы никоим образом не застрахованы. Ибо нет в женщине, как бы хороша она ни была с виду, – он театральным жестом указал на труп, – ничего привлекательного и поэтического, одна лишь скверна!
– Которую эта несчастная женщина, господин Концевич, получила от мужчины! – угрожающим тоном произнёс Белозерский.
Верины экзерсисы не прошли для него даром.
Некоторое время они с Концевичем сверлили друг друга взглядами, как два бойцовых петуха. Студенты насторожились и приготовились в случае необходимости разнимать ординаторов. Да, атмосфера внезапно загустела именно настолько. Но Дмитрий Петрович примирительно воздел руки, улыбнулся и миролюбивым тоном произнёс:
– Разумеется!.. Даже в том, Александр Николаевич, что сестра милосердия допустила преступную халатность, в результате которой погибла вот эта женщина, – он кивнул на труп, – а мы, как следствие, проводим ночь в прозекторской, отчасти виноват мужчина!
Конечно же, миролюбивость Концевича была всего лишь упаковкой для язвительной колкости. Устраивать драку при студентах было глупо. В особенности немытыми кулаками. К тому же Белозерский остро ощущал свою вину. И далеко не одну. Потому он вдруг весь как-то ссутулился и поплёлся на выход, ничего не ответив. Дмитрий Петрович во всём был прав.
Ася лежала на кушетке в сестринской. Кравченко ввёл ей морфий. Она уже затихала, когда вошёл Белозерский.
– Как она, Владимир Сергеевич? Вы не переусердствуете с…
Кравченко бросил на Белозерского столь выразительный взгляд, что тот осекся и с шумным вздохом опустился на пол у кушетки:
– Что за сутки!
– Что? Что за сутки, Александр Николаевич?! Вас обрызгало мозговым детритом вашего товарища? Вы оперировали под проливным огнём? У вас полсотни раненых в лазарете, эскадра тонет, и ваш крейсер её возглавляет с пробоиной в борту? Что у вас за сутки?!
Владимир Сергеевич отшвырнул полотенце и вышел из сестринской.
В коридоре он встретил профессора.
– Алексей Фёдорович, Анна Львовна в порядке, успокоилась.
– Какая радость! – раздражённо бросил Хохлов. – Анна Львовна в порядке, Денисову выпотрошили, все и всё мне докладывают, идеальная иерархия в одночасье наступила!
– Она страшно переживает и так искренне раскаивается. Вы же не выгоните её без рекомендаций…
Хохлов уставился на Кравченко.
– Сопливое раскаяние не есть покаяние! Грехи не замаливаются, а искупляются! Работой! Если ваша Ася сама себя со свету не сживёт от излишней, понимаешь, чувствительности – более аккуратной сестры милосердия не будет!
До Кравченко не сразу дошёл смысл сказанного профессором. Собственно, Хохлов не говорил, а гневно шипел. И лишь когда он с глубочайшей благодарностью и совсем другим тоном завершил тираду:
– Она Сонюшке кровь дала…
Только тогда до Кравченко дошло, что Анне Львовне не сделают даже дисциплинарного взыскания. Хотя это, разумеется, против правил. Но «разумеется» – это для тех, у кого разум имеется. А «против правил» – это всегда против или это новые правила? Как, например, переливание крови, проведённое племяннице профессора, которую случайно тяжко ранил убивший её отца Огурцов, вовлечённый в не пойми что «во имя светлых идеалов»? Как сам Огурцов, затем убивший себя, оставивший жену без средств, а сына – сиротой? И о вдове заботился нынче наследник «императора кондитеров». А о месте для неё хлопотал городовой – олицетворение того, что мешало явлению «светлых идеалов», с которым Огурцов мнил сразиться, слепо считая вслед за своими вдохновителями, что цель оправдывает средства, и не вынесший этого, как не вынесет подобного самый пропащий, но не утративший окончательно нравственное чувство человек… Так что не так с правилами?
Господина Кравченко сейчас жгло изнутри то самое нравственное чувство, которого в нём было на троих. Но и он чуть было…
– Спасибо, профессор! – прошептал он вслед удаляющемуся Хохлову.
За тьмой всегда идёт свет. За светом всегда идёт тьма. Есть циклы, которым не может противиться человек. Единственное, что человек может, – это оставаться человеком. В любой из ипостасей.
Глава XX
Ранним утром Александр Николаевич прохаживался перед парадным входом в клинику. Он предпочёл бы камерную обстановку для своих репетиций, но непременным атрибутом заднего двора являлся госпитальный извозчик. А ординатору Белозерскому ни с кем, даже с Иваном Ильичом, не хотелось обсуждать стоящую перед ним задачу. Он желал найти верные слова для того, чтобы снять вину с сестры милосердия, успокоить её, вернуть ей душевное равновесие.
Запечатлев, как ему казалось, лицо «мудрого наставника», он обратился к воображаемой собеседнице:
– Анна Львовна, вы ни в чём не виноваты!..
Зашагал, бормоча:
– Чушь! Что за официоз?! Анна Львовна… – передразнил он себя. – И как же не виновата? Когда именно что виновата!
Походив ещё, он решил попробовать роль друга. Или брата.
Взял предполагаемую визави за руку, погладил по ладони:
– Асенька! Ну что вы, дружочек! Со всеми случается. Вот и я, балда, фальшивые ноги приделал! Что вы на это скажете? Ха-ха!
Болезненная гримаса как нельзя лучше отразила собственное отношение к этакой репризе. Он заходил быстрее, бубня под нос:
– Господи, что тут скажешь-то вообще?! Может, воспользоваться методом свободных ассоциаций, вроде этого, новомодного… – Александр Николаевич пощёлкал пальцами, припоминая: – Как его, дьявол?! Ученик Жана Шарко… О! Сигизмунд Шломо Фройд! Сейчас! Вот-вот!
Белозерский принял самый беспечный вид, представив себя в летнем ресторане где-нибудь на взморье в Ницце, приятная девушка в белом платье, в шляпке – Ася, – он приглашает её выпить кофе с пирожными и заводит беседу:
– Какие слова рождает у вас образ лужи крови, отвечайте не задумываясь!.. Господи, я совсем баран! – упавшим голосом молодой ординатор завершил попытку воспользоваться новомодным методом свободных ассоциаций.
Читать бесплатно другие книги:
