Перевод с подстрочника Чижов Евгений

– Коштырская стоматология – лучшая в мире, – с деревянной иронией ответил Алишер. – Удаление зубов моментально и бесплатно. Правда, без обезболивающего.

– Это когда вас на границе с поезда тогда сняли?

Алишер кивнул.

– Били?

– У них это называется «поучили». Преподали, так сказать, урок.

Он снова усмехнулся, на этот раз намеренно криво, и Печигину показалось, что углы его лица трутся друг о друга с непрошедшей болью, от которой дёргается, щуря глаз, левое веко. Правый глаз, наоборот, был широко раскрыт и неподвижен, как стеклянный. Взяв у Олега свою книгу, Алишер пролистал её и, закрыв, погладил ладонью обложку.

– Ну как, не присматривались к вашему другу Касымову? Ничего в нём не заметили?

– Вы имеете в виду, чего-нибудь вроде рогов или копыт?

– Ну зачем же. Огненная природа джиннов проявляется гораздо тоньше. В этой книге дано много ценных указаний, на что обращать внимание. Например, на форму ушей, на цвет языка – у джиннов он темней, чем у человека, от бордового до почти чёрного, на красноватый отсвет в глазах. Ещё запах имеет значение – серный изо рта, палёной шерсти из подмышек и некоторых других мест. Бывают неоспоримые признаки, вроде сросшихся пальцев, но этого у него, кажется, нет…

– И серой у него изо рта тоже не пахнет. Хотя я, признаться, не принюхивался. Мне всё-таки трудно поверить, что вы это всё всерьёз.

– Как знаете, – Алишер пожал плечами. – Ваш друг, не мой. А что, встреча с Гулимовым, которую он вам обещал, состоялась?

– Пока нет. Это не только от него зависит. Но Тимур сказал, что устроит непременно.

Олег снял мокрую футболку, вытерся полотенцем и протянул Алишеру. Тот помял его в руках, словно не зная, что с ним делать, и вернул Печигину.

– Так обсохну.

Он был в чёрных брюках и тонкой белой рубашке, плотно облегавшей тело, так что сквозь мокрую ткань проступали тёмные круги сосков. Как вошёл, так и стоял посреди комнаты, не решаясь сесть без приглашения, почти доставая головой до низкого потолка. Олег предложил ему кресло, но Алишер предпочел жёсткий табурет у стены, к которой прислонился одним плечом. Любое удобство было ему враждебно, и, где бы он ни сел, везде он выглядел чужим окружению, явно неуместным. Пока Олег переодевался, Алишер отвернулся к окну и молча глядел на дождь, но Печигин чувствовал, как пристально следит за ним его поросшее чёрным волосом ухо. Находиться с ним в одной комнате было сложно: неважно, сидел он или стоял, всюду он ока-зывался слишком близко. В этом человеке была внутренняя стиснутость, оцепенелое напряжение сжатой пружины, которое он, привыкнув, возможно, и сам не замечал, но Олег своей новой чуткостью ощущал очень отчетливо. Достал из холодильника пиво и предложил Алишеру. Тот отказался без слов, сдержанно отстраняющим движением руки, в котором просвечивало презрение.

– Совсем не пьёте?

Алишер отрицательно покачал головой, не желая, видимо, тратить слова на очевидные вещи.

– Грех?

– Вам этого не понять.

Пока Печигин пил, запрокинув голову, прямо из бутылки, гость смотрел на него с таким спокойным высокомерием, почти с жалостью, что Олегу захотелось прямо сейчас нахлестаться у него на глазах в хлам.

– Глупо из-за такой ерунды рисковать вечным блаженством, – снизошел до объяснения Алишер, когда Олег отставил бутылку.

– Пиво у вас так себе. Ничем не лучше московского.

На переход от вечного блаженства к качеству пива гость отреагировал спокойно:

– Коштырская пивная компания принадлежит племяннику президента. Наверняка они там пиво водой разбавляют.

– Опять, выходит, президент виноват? А ведь народ его любит! Я был на концерте, где люди вставали, когда исполнялись песни на его стихи, многие плакали.

– Народу ослиный хвост по телевизору покажи – он и его полюбит.

– Разве народ может ошибаться? Ради кого вы хотите тогда ухода Гулимова, если не ради него?

– Есть вещи выше народа.

Неколебимая уверенность гостя раздражала Печигина. Похоже, Алишер не придавал его возражениям никакого значения, просто не принимал его, иностранца, всерьёз.

– Это какие же такие вещи, например?

– Справедливость – весы Аллаха на земле. (Олег не сразу вспомнил, от кого и где он уже слышал эту фразу.) Справедливость требует, чтобы Гулимов и его клан, тянущие из страны последние соки, были отстранены от власти.

– Последние соки, говорите? А я вижу вокруг улыбающихся, прилично одетых людей, множество новостроек, никаких признаков безработицы…

– Это потому, что вы, кроме столицы, ничего не видели. Столица – это не Коштырбастан. Столица – это витрина. Действительное положение вещей вы узнаете, только если съездите в районы.

– Я был на водохранилище в пустыне.

– Это не в счёт. Это тоже витрина. Там же президентская дача. Одна из его дач.

– А вы не допускаете, что он не обычный политик? Он ведь поэт – и большой поэт, это я вам как переводчик его стихов могу сказать.

– Да будь он хоть сам пророк, да благословит его Аллах и приветствует…

Олегу показалось, что Алишер произнес традиционную формулу с неохотой, едва слышно пробормотал себе под нос.

– А если он и в самом деле пророк? Я не раз встречался у коштыров с таким к нему отношением.

– Бред! Цикл пророчества завершен Мухаммадом, печатью пророков!

– Зато открыт валайат – цикл вдохновения. Поэтому закономерно, что Гулимов прежде всего поэт. Связь между небом и землей не может порваться окончательно.

– Я вижу, вы успели поднабраться сведений. Не иначе как это Касымов вас просвещает.

– Да я и сам почитал кое-что… Чтоб не пропасть во мраке невежества.

– Ну тогда я вам вот что скажу. Мутазилиты – была такая школа философов в первые века ислама – пришли к однозначному выводу: или пророчество совпадает с выводами разума, и тогда в нём нет никакой нужды, или оно им противоречит, и тогда от него следует отказаться. В обоих случаях пророк ненужен и бесполезен, если не прямо вреден. Так что какими бы необыкновенными талантами и свойствами ни обладал Гулимов – уверен, что три четверти из них приписывает ему наша живущая сплетнями и сказками толпа, – это ничего не меняет. Его правление гибельно для страны, оно ведёт нас в пропасть, поэтому он должен быть отрешён от власти. А если он не захочет…

Алишер не стал продолжать и отвернулся к окну. Дождь, редкость для коштырского лета, притягивал его взгляд, действовал гипнотически, размягчая тяжёлые черты лица, придавая ему мечтательное выражение.

– Что тогда? – спросил Печигин.

Гость пожал плечами.

– Всё в руках Аллаха. И жизнь Гулимова тоже.

Достал из кармана пакетик, из пакетика финик и принялся осторожно пережёвывать. Прожевав, вытолкнул косточку языком через дырку в зубах и спрятал в карман.

– Скажите, пастух, который пас напротив моего дома коз, а на самом деле следил за мной, был вашим человеком?

– Не знаю, о ком это вы, – сказал Алишер, и Печигин подумал, что теми же словами и с таким же упрямо-непробиваемым лицом он отвечал на допросах. Но эмоции отражались на этом лице с азбучной наглядностью, и у Печигина не осталось сомнений, что Алишер знал о козопасе и его аресте.

– Вы напрасно мне не доверяете. Я никому не расскажу о нашем разговоре.

– Мне нечего скрывать. Я говорю не как заговорщик, а как обычный человек, живущий, в отличие от большинства моих соплеменников, с открытыми глазами.

– Другие, по-вашему, ничего не видят?

– У коштыров нет привычки винить в своих бедах высшую власть. Наоборот, чем хуже им живётся, тем больше они её любят. Европейцу вроде вас это трудно понять. Свою местную власть они ещё могут критиковать, но высшая находится для них вне их мира, а значит, и вне критики, по сути, вне человеческого измерения. Чем она пышнее и дичее, чем бессмысленнее её политика и абсурднее решения, тем больше она им по сердцу.

В том, как Алишер говорил о коштырах, было неприкрытое презрение. Он был чужд своему народу, осознал Печигин, по-новому вглядываясь в гостя – первого встреченного им коштыра, в котором невидимое отличие перевешивало очевидное сходство с соплеменниками. Алишер поднялся, собираясь уходить.

– Куда вы торопитесь? Вас ждёт семья? Дети?

– Только безумец или слепец будет заводить семью в Коштырбастане Гулимова.

– Подождите, дождь ведь ещё не кончился.

Но если Алишер решил, что ему пора, пытаться задержать его было бесполезно. Он церемонно поблагодарил Печигина за свою книгу (Олег отметил про себя странность сочетания в нём высокомерия и резкости суждений с этой деревянной церемонностью), шагнул к порогу. Олег был уверен, что спешить ему совершенно некуда, никто и нигде его не ждёт. Он очень отчетливо представлял себе комнату или квартиру почти без мебели, куда возвращается Алишер и где он если не читает, лежа на кровати, то, наверное, часами глядит не мигая в пустой низкий потолок.

Выйдя под мелкий дождь, Алишер обернулся:

– Я думаю, мы ещё увидимся.

И зашагал, больше не оглядываясь, среди развалин облаков на скользком от неба асфальте.

Олег вышел следом, вдохнул густой и влажный, почти сладкий от плававших в нём приторных запахов воздух. Солнце ещё не выглянуло, но всё равно уже начинало парить…

День спустя, приготовив обед, Динара попросила отпустить её на следующий раз на свадьбу двоюродной сестры, живущей в провинции. Печигин сразу вспомнил слова Алишера, что подлинная жизнь страны становится понятной только в районах.

– Можно мне поехать с вами?

Динара сперва удивилась, глаза недоумённо расширились, потом соскользнули в сторону (коштырской женщине не полагается смотреть прямо в лицо мужчине).

– Это далеко. Целый день трястись на автобусе.

– Ну и отлично. Вдвоём будет не так скучно.

Она улыбнулась и сказала, что ему, конечно же, будут рады. На свадьбе рады каждому гостю, тем более иностранцу. В кишлаке, где живёт сестра, иностранцы уже много лет не появлялись, местная молодёжь вообще, наверное, видела их только по телевизору. Хотя в советское время там было несколько русских дворов, но их хозяева наверняка давным-давно уехали.

Договорились встретиться утром на автовокзале. Пока Динара объясняла, как туда добраться, Печигин изучал заманчивую дорожку мелких тёмных родинок, идущую вниз по её шее, исчезая в вырезе платья.

Ночь перед отъездом Олег провел с Зарой. И снова это отличалось от всего, что он испытывал прежде, и опять они не могли потом уснуть и разговаривали почти до утра. Зара расспрашивала про женщин в Москве: неужели они действительно открыто курят? Как они одеваются на работу? А дома? Какими духами пользуются? Олег мало чем мог ответить на её любопытство, и тогда Зара, уже не в первый раз, принялась выспрашивать его о Полине. Этот настойчивый интерес отличал её от других женщин, которых знал Олег, всегда избегавших разговоров о своих предшественницах, точно одно только упоминание влекло за собой их появление в действительности или, по крайней мере, в его памяти, обнаруживая неудачу попытки завладеть им целиком. Зарин же интерес к Полине был, кажется, совершенно свободен от ревности, она относилась к ней, как девушки-подростки относятся к заграничным кинозвездам, с которых пытаются брать пример. Но всё равно, рассказывая о Полине, Олег чувствовал, что каждым словом предает её, это было чем-то вроде запоздалой мести и разрывало последнюю важную связь с Москвой и с прошлым.

Зара никогда не была в Москве и вообще ни разу не выезжала из Коштырбастана, мир за его пределами сводился для неё к картинке в телевизоре, довольно, в общем, безразличной. Правда, с тех пор как эта картинка поглотила без следа её жениха, она сделалась скорее пугающей, содержащей неопределённую угрозу, тем более тревожную, что трудно было с точностью понять, в чём она заключалась. И только с появлением в её жизни Печигина изображение с телеэкрана обрело глубину реальности. Хотела ли она проникнуть в неё вместе с Олегом? Или надеялась, что он останется с ней в Коштырбастане? На что она вообще рассчитывала, чего ждала, как представляла себе будущее? Сколько Печигин ни вглядывался в неё, он не мог уловить ничего определённого. Зара со всем соглашалась, спокойно всё принимала, ничему слишком сильно не удивлялась, хотя, кажется, пребывала в отношении Печигина в постоянном сдержанном изумлении, тщательно скрытом. Любила ли она его? Вот она села на кровати, откинула назад волосы, взяла полотенце, чтобы идти в душ, и в каждом её движении было столько самодостаточности (тем более бросающейся в глаза, что совсем недавно они были почти слиты в одно), столько естественной уверенности, что и обнаженной она держалась как одетая. В редакции она двигалась точно так же, с той же лёгкой и невозмутимой сосредоточенностью. Даже в едва прикрытой полотенцем, ещё не остывшей от близости Заре чувствовалась ответственность, и Олег начинал догадываться, что если слово «любовь» для неё что-нибудь и значит, то нечто совсем иное, чем для Полины и прочих знакомых ему в Москве женщин. А другие слова? Пока Зара принимала душ, Олег размышлял, не вкладывает ли она в слова неродного ей всё-таки русского языка не совсем то значение, что он? А может, и совсем не то? И им только кажется, что, разговаривая, они понимают друг друга?

Придя из душа, она молча легла рядом, ни о чём больше не спрашивая, погасила свет, и только через несколько минут раздался в темноте её голос:

– Ты уезжаешь?

– С чего ты взяла?

– Не нашла в ванной твоей зубной щетки. Заглянула в твой рюкзак на вешалке – она там, вместе с фотоаппаратом.

– Ты просто Шерлок Холмс.

Пришлось рассказать, что получил приглашение на свадьбу, хочет съездить посмотреть, как живется в коштырской провинции. Что поедет с Динарой, Олег говорить, конечно, не стал. Зара некоторое время лежала, отвернувшись к стене, потом, не оборачиваясь, сказала:

– Не езжай.

– Почему? Через пару дней я уже вернусь.

– Не нужно. Там другие люди, не такие, как в столице.

– Мне много раз говорили, что в районах народ проще и добрее.

– Так было раньше, до войны. Теперь многое изменилось.

– Ну и что? Я буду гостем на свадьбе, хозяева, если что, не дадут меня в обиду.

– Всё равно. Не надо тебе туда ездить.

Она говорила, лежа к Олегу спиной, так что слова её звучали как-то безлично и от этого ещё более убедительно.

– Чего ты боишься?

– Не знаю… Вдруг ты не вернёшься?

Олег понял, что Зара думает о сбежавшем женихе. Взял её за плечо, повернул к себе. Зарино живое, но всегда, даже в постели, замкнутое лицо по-новому открывалось в падающем из окна лунном свете, почти как незнакомое.

– Что за ерунда… Я же не в Москву еду!

– Или ещё что-нибудь произойдёт…

– Что со мной может случиться за два дня?

– Всегда всё может случиться!

Она сказала это с силой, кажется, обвиняя Печигина в том, что он не понимает. Её непривычное лицо, искажённое резкими тенями, было почти некрасивым, но Олег не обращал на это внимания, поражённый внезапно открывшейся в ней глубиной страха: выходит, её всегдашняя уверенность давалась ей усилиями, о которых он и не подозревал!

– Вдруг снова война… Или что-нибудь с Народным Вожатым…

– Ты боишься за президента?!

Печигин не смог сдержать насмешливого тона, хотя тут же понял, что для выросшей во время войны Зары этот страх естествен, даже неизбежен.

– Конечно! Мне страшно даже представить, что может здесь начаться, если его не станет. А на него ведь столько раз уже покушались!

– Ты уверена, что все эти покушения не были выдуманы службой безопасности?

– Не говори так! Ты не знаешь, насколько здесь всё серьёзно…

И снова она была права: для него, иностранца, всегда имеющего возможность уехать, ситуация в Коштырбастане никогда не будет обладать той серьёзностью, как для местных. Он был так же свободен от тяжести здешней действительности, как Касымов в Москве – от русской. Рядом с Зарой Олег ощущал это особенно отчётливо. Но даже если насчёт покушений она и не права… Он смотрел на Зарины покатые плечи, на её ключицы, волосы, глаза – со всем этим было не поспорить: чужая жизнь неопровержима. Прежде чем уснуть, она ещё раз сонным шёпотом попросила его не ездить на свадьбу. Потом голова её замерла на подушке, и вылетавший из приоткрытого рта воздух сделался дыханием сна. Он пах той сырой глубиной её тела, до которой Олегу так и не удалось добраться, поэтому хотелось вобрать его в себя до конца, не дать ни одной его крупице пропасть в темноте комнаты. «Может быть, и в самом деле не ехать, – подумал Печигин. – Сколько раз я убеждался, что её интуиция не обманывает! Куда меня несёт? Разве я не достаточно далеко ещё забрался?»

Но, проснувшись утром, он вновь ощутил в себе отчётливую тягу того течения, ток которого уловил на водохранилище, и понял, что поедет. Понял, что всегда отправится туда, куда эта сила его потянет. А для неё «достаточно» не существует, только «дальше» и «ещё дальше»…

Дорога, по которой трясся автобус, отличалась от той, что вела через пустыню к водохранилищу. Та дорога была государственной трассой и поддерживалась в соответствующем состоянии, эта же ремонтировалась последний раз, похоже, ещё в советские времена. Автобус содрогался на трещинах и провалах асфальта, и в том же ритме раскачивались перед Печигиным бритые затылки коштыров и головы их женщин в платках и хиджабах. Буквы взятых с собой, чтобы не прерывать работу, подстрочников плясали перед глазами, как и слова перевода, которые Олег пытался записывать. Вскоре эта пляска ему надоела, и он стал просто смотреть в пыльное стекло, но в голове всё равно продолжали раскручиваться строки стихов Гулимова, накладываясь на медленно вращающуюся панораму кишлаков, полей и пустых каменистых холмов. У Народного Вожатого было много затяжных, напоминающих Уитмена, перечислительных описаний того, что проплывало мимо Олега:

По дороге в полях, бесконечной дороге сквозь

бесконечность полей,

листая страницы раскрытой книги земли,

вглядываясь в её прилежных и мудрых читателей:

агротехников, механизаторов, животноводов

и пастухов,

ветеринаров, водителей, хлопкоробов,

комбайнёров, мелиораторов и садоводов,

в их глаза, уставшие от бесконечности, блеклые

от сосущей тоски горизонтов.

Их лица, залитые благоуханным по€том труда;

их руки, держащие инструмент или руль, но

способные удержать небо

от падения на землю; их женщины,

впитавшие соки этой земли, сгустив их в терпкий

и сладкий

нектар своей ласки; их дети…

И так далее. От этих долгих перечислений и однообразия пейзажа невыспавшийся Печигин начинал задрёмывать, но встряска автобуса быстро его будила. Изредка они проезжали мимо людей, которые всякий раз провожали взглядом громыхавший автобус, точно он был целым событием в их жизни. Судя по их пыльному изнурённому виду, это были те самые «читатели книги земли», бредущие по обочине или по отходящим от трассы грунтовым дорогам в глубину полей. Оттого что все они были помянуты у Гулимова (затем и понадобились ему, думал Олег, эти нескончаемые перечисления), они больше не казались так безнадежно затерянными в бессмысленной бескрайности пространства. Народный Вожатый помнил о каждом, и для любого коштыра (по роду его занятий) находилось место в его стихах.

Иногда автобус проезжал мимо того, что в поэзии Гулимова отсутствовало, – обугленных развалин, оставшихся с прошлой войны. Не раз попадались полуразрушенные дома, проломы в стенах которых были завешаны тряпками или закрыты досками – там продолжали ютиться люди. У стен почти голые дети играли в пыли с большими лохматыми собаками. На пустырях вдоль дороги встречались ржавые перевёрнутые корпуса бронемашин со свинченными колёсами и орудиями. Из опрокинутой набок БМП высыпала гурьба разнокалиберных коштырят, и самый мелкий прицельно расстрелял автобус, прижав к голому животу заменявшую ему автомат палку. Однажды водитель остановился, хотя по обе стороны дороги не было ничего, кроме полей. Вылез из кабины, подошёл к блеклому кусту у обочины, сломал несколько веток, и, когда вернулся с ними в машину, весь салон наполнил густой сладкий аромат.

– Это джийда, – объяснила Печигину Динара. – Она специально для запаха.

Динара тоже время от времени засыпала, роняя голову на грудь. Наверное, минувшей ночью ей пришлось поработать, решил Печигин. Вспомнив, что Динара учится в аспирантуре финансового института, Олег расспрашивал её об экономике Коштырбастана: правда ли, как утверждают некоторые, что страна катится в пропасть? Ничего подобного, убеждённо отвечала Динара, есть, возможно, некоторый спад, но это временное, преодолимое явление. Благодаря жёстким мерам возглавляемого Народным Вожатым правительства почти искоренена коррупция, замедлился рост безработицы, страна производит всё больше собственной продукции, всё меньше зависит от импорта… Динара говорила взвешенно и уверенно, но, когда её подбородок вновь опускался на грудь и она начинала тяжело сопеть сквозь сон, Печигин прежде всего думал о том, каким образом Зара с первого взгляда угадала в ней проститутку? И так же ли это очевидно остальным коштырам или здесь проявилась особая ревнивая проницательность?

Автобус тряхнуло, Динара наклонилась в сторону Печигина и, не просыпаясь, положила голову ему на плечо. Её губы шевелились во сне, иногда чуть причмокивали, точно она сосала конфету. Её вытянутое, спокойное во сне лицо было облито лежащим на губах, на щеках и скулах светом, как пирожное глазурью. Олег улавливал исходивший от неё едкий телесный запах, не заглушаемый ни джийдой, ни духами, и гадал, её ли это собственный запах или клиента, с которым она провела эту ночь. Долгая автобусная тряска и чередование засыпаний с пробуждениями сблизили их, и Печигин не удивился, когда обнаружил, что голова Динары лежит у него на плече уже с открытыми глазами. Автобус проезжал какие-то развалины на одиноком холме, разрушенные так основательно, что трудно было понять, остатки ли это доисламского капища, средневековой ханаки или колхозного клуба, взорванного в последнюю войну. Проводив их взглядом, Динара сказала:

– В детстве говорили, что в таких холмах есть подземные ходы, ведущие к сокровищам Тамерлана. Несколько раз мы с мальчишками лазили по ночам их искать.

– А зачем по ночам? Почему не днём?

– Наверное, чтоб страшнее было. Будто бы эти ходы только ночью открываются. А стерегут их джинны. Но с ними можно договориться, и тогда они всё покажут. – Динара прищурила свои густо обведенные черным глаза и добавила: – Там было очень-очень жутко!

Она прямо-таки соблазняет меня всей этой тысячей-и-одной-ночью, подумал Печигин. И задал вопрос, рано или поздно возникавший у него в разговоре с любым из местных:

– Ты в это верила?

Динара усмехнулась и покачала головой:

– Не особо. Я и в детстве была очень разумной девочкой. Мне просто нравилось с мальчишками в их игры играть. Я гордилась, что они меня с собой берут. А ни в клады, ни в джиннов я никогда всерьёз не верила.

В её улыбке было что-то заговорщицкое – мол, тебе одному признаюсь по секрету. И это действительно делало её для Печигина понятней и проще. Многоцветная коштырская сказочность, такая же привычная местным, как и раскалённая на солнце тусклая реальность, начинала его утомлять. От людей, чьё сознание открыто в глубину этой инфантильной метафизики, непонятно было, чего ожидать (даже Зара не была тут для Олега исключением). «Похоже, эта проститутка, – думал Печигин, глядя на красивое удлинённое лицо Динары, – самый близкий мне здесь по взгляду на жизнь человек».

В посёлке под названием Комсомолабад нужно было делать пересадку. Вместе с толпой пассажиров выбрались из автобуса, Олег остался сидеть в тени навеса, а Динара пошла в глубь автовокзала выяснять, когда будет машина до «Совхоза имени XXII съезда КПК (Компартии Коштырбастана)», где жила её сестра, – конечной цели путешествия. Перед Олегом была окружённая торговыми рядами небольшая площадь, где разворачивались, воняя бензином, замызганные автобусы и маршрутки. Здесь уже было не встретить, как в столице, русских или хотя бы татарских лиц (татары для коштыров тоже были «европейцами»). Все женщины были в национальных платьях, любая коштырка в юбке выше колен сразу привлекла бы внимание. Уезжающие и приехавшие, продавцы и покупатели громко переговаривались между собой, чтобы перекричать рёв автобусов, вокруг Печигина стоял оглушительный и непостижимый гвалт. Хотя Олег явно выделялся из толпы, никто его не замечал. Коштыры были увлечены своими делами, спешили занять места в машинах, накупить в дорогу воды и фруктов, толстая мать в малиновом платье тащила за собой упирающихся детей, раздавая им на ходу шлепки, даже стайка старых нищенок, клянчившая у всех подряд, миновала Печигина, не заметив, – коштырская жизнь была самодостаточна, занята собой, равнодушна ко взгляду со стороны. Точно так же, подумал Печигин, они не замечают Народного Вожатого, когда он гуляет инкогнито. И тут же ему представилось, как Гулимов одной летящей подписью под указом сметает с лица земли весь пыльный хаос этой площади, и здесь начинают возводить что-нибудь такое… сверкающее… из стекла и бетона… Олег не успел ещё толком вообразить, что же на месте президента он бы здесь построил (завод по производству химического льда? Хладокомбинат, вырабатывающий тонны мороженого? Горнолыжный трамплин с искусственным снегом?), как отчетливо ощутил напрасность этих затрат и усилий: здешняя жизнь не нуждалась в переменах. Усталость от бессонной ночи и долгой дороги сошла на него, накрыв площадь приглушающим звуки и ослабляющим яркость красок мутноватым облаком. Ему как будто заложило уши при погружении: он всё слышал и видел, но не так громко, не так резко. И в этой выключенности из окружающего заметней сделались его слитность и цельность: примерно так же, должно быть, выглядела площадь перед Олегом и сто, и триста лет назад, только вместо автобусов и маршруток были навьюченные ослы и верблюды. Но продавцы за дощатыми прилавками так же завлекали прохожих, матери волокли непослушных детей, а нищие просили подаяния – усталость почти бесконечного минувшего времени, в которую погружался Печигин, сгущала воздух настоящего, ослабляя пестроту и шум. Рождались и умирали поколения, но движения, которыми поворачивали перед лицом покупателя светящуюся гроздь винограда или похлопывали, одновременно деловито и ласково, бок дыни, оставались неизменными. Из них складывался узор местной вечности, хрупкий и нерушимый… Перемены всё-таки необходимы, думал Печигин, но проводить их надо осторожно, чтобы не порвать тонких связей, скрепляющих эту жизнь. Нужно дать людям работу, чтобы им не приходилось уезжать за границу. И эти разрушенные дома по дороге, всё ещё не восстановленные… столько лет прошло после войны, а там по-прежнему живут… это нехорошо… Тут смутный ход его государственной мысли был прерван визгливым злым криком:

– Верка, блядь, куда пошла, коза, блядь?!!

Четыре старухи-нищенки, повторно обходившие площадь, выискивая тех, у кого ещё не просили, направлялись прямиком к Олегу. Они были почти неотличимы друг от друга, в одинаковом замызганном рванье, в сползающих складками на щиколотки драных колготках, сквозь дыры в которых выглядывали коричневые детские коленки, с одинаковыми морщинистыми тёмными лицами, похожими на залежавшиеся мятые яблоки с гнилушками слезящихся глаз. Они передвигались семенящими шажками, беспрерывно переругиваясь беззубыми ртами, но всегда вместе, не расставаясь ни на секунду, как будто срослись в одно суетливое четырёхглавое существо, растерявшее все признаки пола и возраста, не говоря уже о национальности, надежно скрытой загаром. И только когда одна из них, замешкавшись, потерялась, другая позвала её вырвавшим Печигина из его транса криком, не оставлявшим сомнения, что перед ним – русские женщины. Как они очутились здесь? Как, чем живут в этой коштырской глуши?! Почему не уезжают отсюда?! Одна из них была в платке когда-то белого, а теперь неопределённого жёлто-серого цвета и, перед тем как начать клянчить у Олега, старательно убрала под него волосы, изобразила что-то отдалённо похожее на улыбку – и обратилась к Печигину на коштырском. Очевидно, ей даже в голову не могло прийти, что здесь, в Комсомолабаде, ей может встретиться соотечественник. А может, перебирая за день сотни людей, старухи просто давно не замечали их лиц. Олег торопливо, точно заразившись старушечьей суетливостью, полез в карман брюк, выгреб все, какие были, мелкие деньги – целую пачку мятых купюр – и всунул в протянутую грязную ручку, стараясь не глядеть нищенке в лицо, как будто это могло вызвать немедленное разоблачение – узнавание в нем соплеменника, – отчего взгляд соскальзывал вниз, на коленки в ссадинах, торчащие из колготок, которые были не только рваными, но и мокрыми. Получив деньги, старухи сразу же, не оглядываясь, засеменили прочь, пересчитывая их на ходу и ругаясь по-русски, оставив Печигина отходить от приступа вялого ужаса, медленно таявшего в груди, как лёд на жаре. Когда с бутылкой воды и билетами на следующий автобус вернулась Динара, он ещё не вполне оклемался и поглядел на неё так, что ей показалось, будто Олег её сперва не узнал.

Давно уже не существовало ни совхозов, ни Компартии Коштырбастана, но конечная остановка автобуса по-прежнему носила название «Совхоз имени XXII съезда КПК» – очевидно, для местных эти русские слова были пустым сочетанием звуков, которому они не придавали никакого значения, а поэтому и не видели оснований его менять. Здесь тоже была площадь, поменьше, чем в Комсомолабаде, и пустая – ни автобусов, ни маршруток, – тоже окружённая уже опустевшим к вечеру рынком. Лишь за одним из прилавков несколько стариков в чапанах пили чай. А посреди площади на невысоком, в человеческий рост, покрытом облупившейся штукатуркой постаменте стоял небольшой памятник. На постаменте не было написано ни слова, и Печигин не сразу понял, кто перед ним, а узнав наконец Ленина, обрадовался ему, как старому другу. В столице все памятники, напоминавшие об СССР, были давно снесены, и только здесь благодаря глубочайшему безразличию коштыров ко всему чужому, не относящемуся к их жизни, он уцелел – маленький, не больше школьника, но уже лысый, с бородкой и заметно азиатскими чертами лица, так что местные жители послесоветского поколения, возможно, принимали его за какого-нибудь деятеля коштырской истории. Он был выкрашен серебряной краской, и покатая лысина отливала посреди темнеющей площади последним слабым отсветом закончившегося дня.

В доме, куда привела Печигина Динара, было много женщин, занятых приготовлениями к свадьбе, но всё происходило как-то глухо, в полутьме, потому что электрические лампочки были только на кухне и в прихожей. Чтобы осветить комнату, отведённую Олегу, пришлось вывинтить лампу на веранде. Динара представила Олега своим родственникам, большинство из которых не говорили по-русски, они только вежливо улыбались, кивали, отводя глаза, и поспешно исчезали в темноте. Их было много, они толпились в дверях, и Печигин понимал, что не только не запомнит имён, но завтра не вспомнит уже и лиц. А между ними пробирались поглядеть на необычного гостя босоногие дети. Протиснувшись, они глазели на Олега беззастенчиво и открыто, как на диковину, пока их не уводили. Женщины тоже все были босые, поэтому ходили по каменным полам тихо, полумрак дома полон был шелестом их платьев и приглушёнными голосами. Наконец знакомство завершилось, Динара постелила Печигину несколько курпачей и ушла на кухню, к другим женщинам, оставив гостя на владевшего русским худощавого парня лет двадцати, связанного с ней сложной степенью родства, которую Олег так и не смог уразуметь. Рустем (так он назвался) первым делом заявил:

– Я люблю ЦСКА, люблю «Спартак», люблю Россию! Ты мой гость – всё будет красиво!

Затем он закинул в рот щепоть насвая, отчего его и без того резкие движения сделались совсем развинченными, и предложил немедленно познакомить Печигина со всеми своими друзьями, явно давая понять, что они не абы кто, а самые важные здесь люди и Олегу крупно повезло, что у него есть возможность завести такое знакомство. Но Печигин спросил, нельзя ли отложить это до завтра, и до Рустема дошло, что гость устал с дороги.

– Всё, ухожу, ухожу. Отдыхай. Всё будет завтра. Если что нужно – спроси Рустема.

Он закрыл за собой дверь, и Олег остался один. В комнате кроме топчана был еще сундук с пирамидой курпачей на нем, почти достигавшей потолка, и ободранный буфет с несколькими битыми чашками и целой галереей чёрно-белых фотографий, окружённых искусственными цветами. Пластмассовые цветы наводили на мысль, что все люди на снимках, включая детей и даже младенцев с сосками, уже умерли. Другими украшениями комнаты служили выставленные в буфете пустые коробки из-под конфет и висевший на белой стене календарь пятилетней давности с японками в кимоно на фоне пагод, водопадов, цветущей сакуры и прочей роскоши. Японки с их фарфоровыми улыбками показались Олегу почти такими же необъяснимыми и нелепыми в этой убогой комнате, как русские нищенки в Комсомолабаде. Но смотреть на них ему долго не пришлось – лампа под потолком сначала померкла, погрузив комнату в вибрирующий сумрак, а потом погасла: подача электричества кончилась. Олег лёг на топчан. Курпачи пахли слежавшимся войлоком, их запах обволакивал, затягивал в свою духоту, в сон…

Утром он проснулся от коровьего мычания, которому примерно через полминуты отвечало блеяние овцы. Этот диалог длился и длился, точно у овцы с коровой был спор, чьё слово будет последним, и он мог продолжаться бесконечно. В комнате ещё держалась ночная прохлада, но за окном уже исходил жужжанием тяжёлых мух литой неподвижный зной. Завтрак (овощи и рис) принесла Олегу в комнату Динара. Она была босая, в простом коштырском платье, и вместе с городским лоском с неё сошёл за ночь весь ореол распутства, теперь она ничем не отличалась с виду от любой из местных женщин. Потом появился Рустем и повёл Печигина знакомить с окрестностями и друзьями.

Показывать в кишлаке было, конечно, особенно нечего, но Рустем так размахивал руками и интригующе улыбался, качая головой, точно в запасе у него была невесть какая невидаль. Низкие, без фундаментов, светло-коричневые одноэтажные дома стояли по обе стороны единственной улицы, а в промежутках между ними открывались поля или просто незасеянное плоское пространство, уходящее к горизонту, заросшее пожухлой травой. Оцепенелая на жаре бесконечность просвечивала здесь со всех сторон, сквозила через каждую дыру в дуване. Оттого, что все постройки были такими низкими, не успевшая ещё выцвести с ночи голубизна неба сходила почти до самой земли, начинаясь над плоскими крышами, до которых можно было, подпрыгнув, запросто дотянуться рукой. Под этим близким небом редкие встречные, в основном старики, выглядели издалека совсем маленькими, пригнутыми к земле; приближаясь, они вырастали в размерах, но не приобретали той значительности, которая даром даётся горожанину, а жителю района незнакома и недоступна. Рустем представлял Олега каждому как своего друга из Москвы. Сплошь покрытые морщинами задубевшие лица стариков были слишком изношенными, не годящимися больше для выражения ничего, кроме усталости от долгого труда жизни, и всё-таки они скалили в улыбке редкие зубы, брали обеими руками протянутую руку Олега, немного держали, потом отпускали. Один даже вполне внятно произнес: «Здравствуйте», но всё равно казалось, что слово «Москва», мелькавшее среди коштырских фраз, значит для них не больше, чем название какой-то бесконечного далёкой от Земли звезды.

По дороге к пустырю за домами, где вечером будет свадьба, Печигин и его провожатый миновали тракторную станцию, во дворе которой стояли две груды ржавого железа, когда-то бывших комбайнами, пара разобранных легковушек и трактор. Над входом висел выцветший плакат со слабо узнаваемым изображением Народного Вожатого и фразой, заканчивающейся восклицательным знаком. От нечего делать Олег поинтересовался, что она означает.

– Она означает: каждый человек поэт, и поэзия отблагодарит его за это, – без запинки ответил Рустем.

– Что-что?!

Рустем повторил слово в слово, подтверждая убеждёнными кивками то ли верность перевода, то ли своё безоговорочное согласие с лозунгом.

– А почему это висит здесь?

– Не знаю… А почему нет? – Рустем не видел в этом ничего особенного. Потом всё-таки предложил объяснение: – Директор станции сам писал стихи. Он очень любил эти слова Народного Вожатого, всё время их повторял, потом велел сделать этот плакат.

– А где он теперь? – спросил Олег, потому что безлюдный двор станции был больше похож на свалку мёртвого металла, чем на мастерскую.

– Уехал в столицу в институт поступать.

– В столице есть литературный институт?

– Зачем литературный? Он в институт управления поехал поступать, большим начальником хотел стать, самым главным. Но не прошёл по конкурсу, теперь на рынке торгует.

С точки зрения Рустема, такой поворот биографии явно был вполне обычным и не нуждался в пояснениях. Может, коштырам вообще всё равно, чем заниматься, подумал Печигин, – писать стихи, ремонтировать технику или торговать на рынке?

– Ну ладно, а что эти слова, по-твоему, значат?

– То и значат: каждый человек – поэт. И ты, и я, и все мои друзья тоже. А Народный Вожатый – самый главный поэт.

– Все твои друзья – поэты?

– Конечно. Они стихов не пишут, но это неважно. Они поэты по жизни. Понимаешь?

– Как это?

– А так, – уверенно ответил Рустем. – Они любят, чтобы всё было красиво.

Друзья Рустема собирались на пустыре, где уже стояли два ряда столов, а в стороне кипели на огне четыре чана таких размеров, что в любом из них можно было сварить человека. Друзей было семь или восемь, все в узких чёрных брюках и остроносых ботинках, с чёлками до бровей под Брюса Ли. Одни сидели в тени на корточках, лениво и презрительно сплевывая насвай, другие прохаживались вдоль ограждавшего пустырь дувала, поглядывая на суетившихся у котлов женщин. Когда подошли Рустем с Печигиным, все собрались, и Рустем стал знакомить Олега, каждого из друзей называя своим братом. Олег сперва и вправду подумал, что они все родственники, и лишь после третьего «брата» понял, что братство значит здесь не кровную связь, а закадычную дружбу. Им было лет по двадцать пять – тридцать, не больше, но, здороваясь с Рустемом, они очень солидно обнимались, похлопывали по спине и прикладывались щекой к щеке. Только Мансур, самый низкий и коренастый, с тяжёлым, похожим на боксёрскую перчатку лицом, с потными блестящими морщинами на лбу, был заметно старше, лет, наверное, под сорок. Пожав Печигину руку, Мансур спросил, глядя на него снизу вверх и щурясь то ли от солнца, то ли от презрительной злости:

– С самой Москвы, говоришь?

Олег кивнул как можно более дружелюбно.

– Жил я в Москве. Мне не понравилось. Гнилой город.

– Мне и самому там не нравится, – пожал плечами Печигин.

Мансур ухмыльнулся, сказал что-то своим по-коштырски, те принялись переговариваться, похоже, обсуждая слова Олега, искоса на него посматривая. Угадать, как они их поняли и что ему от этого обсуждения ждать, было невозможно. Так или иначе, всё зависело от Мансура, который явно был тут главным.

– А ты у нас оставайся, – сказал он, лыбясь. – Здесь хорошо. Спокойно. Один русский у нас тут живет – будет тебе товарищ. Прежде больше было, в войну все уехали, один остался. Сергей. Нормальный мужик, мы с ним дружим.

– Как же он живет тут – один?! – даже не поверил сперва Печигин.

– Обыкновенно живёт, как все. Раньше пил, теперь бросил. Жена от него ушла, он с дочерью остался. Она у него… как сказать? – Мансур покрутил у виска. – Не в себе немного…

– Далеко его дом?

– Не, тут у нас все близко. На том конце, возле реки. Сходи, навести его, он обрадуется. Вон Рустем тебе покажет.

Рустем проводил Печигина до последнего в кишлаке дома, за которым улица заканчивалась, упираясь в заросший колючим кустарником берег реки, откуда поднимался затхлый запах гниющей воды. За рекой среди неподвижной высокой травы виднелись обугленные развалины без признаков жизни. Олег спросил про них, Рустем неопределённо ответил, что прежде там тоже жили, но во время войны всё сгорело.

– Ничего не осталось, – с извиняющимся видом улыбнулся он и заторопился обратно к своим.

Калитка во двор Сергея была не заперта, Печигин отворил её и вошёл. Двор был заляпан помётом, очевидно, хозяин держал птицу. В дальнем его конце Олег заметил невысокую женскую фигуру в оранжевом коштырском платье. Женщина повернулась и пошла ему навстречу. Олег увидел, что у неё крупное, совсем детское на вид русское лицо с большим выпуклым лбом и маленькими глазками. Глазки эти с минуту моргали, уставясь на Олега, в явном смятении она пару раз шмыгнула носом, вытерла его рукой, а руку о платье, повернулась и, так ничего и не сказав, убежала в дом. Через несколько минут из дома вышел помятый мужик в расстёгнутой рубахе, выглядевший так, точно его только что разбудили. У него было не загорелое, как у местных, а красное, точно обожжённое, лицо и такие же руки. Это и был хозяин, Сергей. Никакой радости или хотя бы удивления оттого, что к нему явился человек из Москвы, он не выказал. По-русски Сергей говорил с тягучей коштырской интонацией, исключавшей выражение каких бы то ни было эмоций, как будто с неохотой вытягивал слова из тины ленивого безразличия. Пригласил в дом, пододвинул к столу стул, извинился, что угостить нечем, «живём мы тут небогато», – махнул рукой на голые стены комнаты. Все его движения были небрежно-неточными, словно ему лень было доводить их до конца. Комната была большой и от этого выглядела полупустой, хотя кроме стола и кровати в ней стоял сервант со стопками книг и портретом Есенина с трубкой. Олег пробежал глазами по книжным корешкам – всё сплошь русская и советская классика: Толстой и Горький, Федин и Леонов. Заметив интерес гостя, Сергей объяснил:

– В совхозе прежде библиотека была. Когда совхоз развалился, я книги себе забрал – кому ещё они тут нужны? А у нас телевизор давным-давно сломался, радио здесь не работает, вот мы с Наськой их и читаем. А что ещё вечерами делать? То есть я вслух читаю, а она слушает. Сама-то она так читать и не выучилась, сколько я ни учил, всё впустую…

Пока Печигин с Сергеем разговаривали, Наська внимательно переводила взгляд с одного на другого, точно ей непременно нужно было видеть говорящего, чтобы понимать смысл слов, как если бы она считывала его с губ. Услышав последнюю фразу отца, она обиженно засопела и уставилась на стол перед собой. Теперь вблизи Олег отчётливо видел, что ей не больше двадцати, несмотря на крупную, упиравшуюся в край стола грудь, едва умещавшуюся в коштырском платье. Над губой у неё была болячка, которую она беспрерывно теребила, но, заметив, что Олег на неё смотрит, тут же спохватывалась и прекращала. Словно отвечая на мысли Печигина, Сергей сказал:

– Скоро уж двадцать пять ей исполнится, а всё как ребенок… Никакой в хозяйстве пользы. Только если б не она, я б давно уже тут до белочки допился. А так, хочешь не хочешь, приходится воздерживаться. Потому что куда она, если я помру, денется? Так и живём, книжки читаем…

Пока был совхоз, Сергей работал там механиком и теперь, когда были запчасти, чинил технику на тракторной станции. А когда чинить было нечего, пас овец или продавал на рынке яйца своих кур. Олег спросил, почему он не уезжает в Россию, как другие.

– Кому я там нужен? Ни родственников, ни друзей. Да и денег на переезд не собрать… Нет уж, видно, судьба нам с Наськой здесь доживать. Ты, Насть, хочешь в Россию?

– Не-е-ет, – для убедительности Наська помотала из стороны в сторону тяжёлой лобастой головой. – Мне тут хорошо.

– Ну, вот и молодец. Иди, сделай нам чаю, что ли…

Наська вышла, и в комнате сделалось ещё больше пустоты, залитой падавшим сквозь немытые стекла пыльным светом. Долгая пауза в разговоре ничуть не смущала Сергея: отвернувшись от гостя, он глядел в окно, и губы его иногда шевелились – очевидно, он продолжал говорить про себя, но не считал нужным произносить свои мысли вслух. Наконец, как итог обстоятельного размышления, сказал:

– Да и не всё ли равно, где жить? Я так думаю, всё едино…

Печигин многое мог бы на это ответить, он даже собрался уже начать убеждать Сергея, что на родине и ему, и дочери будет лучше, но, ещё раз взглянув на беззвучно шевелящиеся губы хозяина, понял, что любые его доводы будут пустым колебанием воздуха. Сергей так давно привык говорить сам с собой, что наверняка бессчётное число раз повторял себе всё, что мог бы сейчас придумать Олег, и если он всё-таки никуда не уехал, то ничего с этим не поделаешь. Заметив на подоконнике стакан с водой, в котором плавала бумажка с арабской вязью, Печигин, чтобы переменить тему, спросил, для чего это.

– Лекарство. Местный лекарь Наське прописал. У неё так, бывает, голова болит, что воет ночами, никакие таблетки не помогают. Сказал пить по глотку перед сном.

– А что там на бумажке написано?

– Сура из Корана, а о чём точно, не знаю. Наверное, о выздоровлении. Если наш Бог о нас забыл, может, ихний вспомнит. Мне-то ведь, честно говоря, всё равно, какой бог поможет, тому и спасибо. А то сил никаких нет слушать, как она по ночам скулит.

Вернулась с чаем Настя. Она успела переодеть коштырское платье и была теперь в русском, праздничном, приоткрывающем грудь и покатые плечи в расчёсанных комариных укусах. В волосы она вдела красную пластмассовую заколку и, наливая Печигину чай, смотрела на него не прямо, а искоса, с хитрецой, избегая встречаться взглядом. Взяв из вазочки три конфеты, одну отдала Олегу, потом, после заметной внутренней борьбы, явно отрывая от сердца, протянула вторую. Олег отказался, и она тут же, точно боясь, что он передумает, торопливо развернула обертку и запихнула конфету в рот, хотя там ещё была другая, непрожёванная. Её лицо расплылось от удовольствия, маленькие глазки съёжились совсем в щелочки. Самозабвенное наслаждение делало Настино лицо до такой степени бессмысленным, что Печигину стало больно на него смотреть. Он отвернулся к окну, выходившему на реку.

– Что это за головешки на том берегу? – спросил он про поднимавшиеся из травы развалины.

– Там раньше тоже кишлак был, их в войну сожгли всех, – говоря, Сергей не спеша размешивал сахар в чашке, его рассказ сопровождался мерным позвякиванием ложечки. – Здесь тогда седьмая мотострелковая дивизия стояла, правительственные войска, а те коштыры вроде бы оппозиции сочувствовали. Они отличались от здешних, я их язык с трудом понимал. Слова как будто те же, а говорят по-другому, так что и не разберёшь… Солдаты с ними, понятное дело, не церемонились, брали что хотели, ну и кто-то из дехкан не стерпел, угостил одного вояку кетменем по кумполу. Те в ответ согнали всех в сарай на берегу и подожгли, а потом и дома спалили. Так рассказывали, я сам не видел – овец пас, когда вернулся, там уже всё догорало. Вон Наська дома была, всё видела…

– Да, я всё видела сама! – Настя необыкновенно взволновалась от возможности рассказать о важном, свидетелем чему из сидевших за столом была она одна, даже про конфеты забыла. – Я дома была и весь день в окно смотрела! Я всё-всё знаю, как было! Они их в сарае заперли и подожгли. А они кричали! А солдаты вокруг стояли и смеялись. А они, когда загорелось, стенку выломали и к реке побежали. А солдаты в них из автоматов: дж, дж, дж, дж! – брызгая от возбуждения слюной, Наська изобразила автоматную стрельбу. – Мне очень страшно было, но я всё равно глядела! Они горели и в реку прыгали, а солдаты по ним – дж, дж, дж! У одной тёти прямо волосы полыхали, я сама видела!

Её распирала гордость от того, что она не испугалась, и восторг от значимости события, так что его ужас, кажется, совсем не доходил до неё. Но, говоря о том, как военные расстреливали пытавшихся спастись вплавь, Наська вдруг запнулась, глубоко вздохнула, словно разом осознав случившееся в тот день, и заревела – сначала тихо, потом в голос. Её всю трясло, она размазывала по лицу слёзы, давилась чаем, Сергей пытался её успокоить:

– Ну что ты, Насть, что ты, это же давно всё было! Мы с тобой столько раз уже об этом говорили…

Печигин смотрел в окно. От горячего чая он весь обливался по€том, но внутри было прохладно. На дальнем берегу реки воздух едва заметно дрожал над обугленными камнями, но больше там нельзя было заметить никакого движения. В блеклом от жары небе не было ни одной птицы, высокая пожухлая трава застыла как неживая. Олег не удивился бы, если б эта невыносимая неподвижность разрядилась у него на глазах ударившей ниоткуда, из пустоты небес молнией во весь горизонт. Пейзаж на том берегу застыл в ожидании удара, который расколол бы его мёртвое безразличие, – но молнии не было. Не было ни грома, ни даже слабого ветра в траве. Только рядом, в комнате, понемногу стихая, Настина истерика перешла в прерывистое собачье поскуливание. Скоро она уже успокоилась до того, что, продолжая всхлипывать, потянулась за новой конфетой.

За Печигиным зашел Рустем: молодые приехали из города, где состоялась официальная часть бракосочетания, и Олегу пора было возвращаться, если он хотел быть на свадьбе с самого начала. Печигин поднялся, спросил Сергея, придет ли он, тот покачал головой:

– Там водки будет море, мне туда нельзя. Если сорвусь, потом не остановиться. Лучше вообще не ходить.

Прежде чем Рустем увел Олега, Сергей отозвал его «на два слова» и предупредил:

– Ты смотри, с ними поосторожней. Они вообще-то ребята не злые, но мне рассказывали, как тут людей за мобильник убивали. И не по злобе, а так, со скуки.