Человек с фасеточными глазами Мин-и У

Глава 8

Расула, Расула, ты вправду хочешь в море?

Перед тем, как Ателей вышел в море, Расула приготовила бутылку кичи, причем самой превосходной. Кича – настоящее сокровище на Ваю-Ваю. Ее готовят так: женщины или дети жуют кусочки корнеплодов, чтобы те медленно превратились в закваску, из которой делают это непрозрачное вино. Бывает, жуют три дня кряду. Поскольку состав и запах слюны каждого человека различны, вкус кичи зависит от того, кто жевал закваску. Расула с детства была известна на Ваю-Ваю, так как у нее кича получалась особенно ароматной. Ее слюна и крахмал, смешиваясь, придавали вину вкус, заставлявший мужчин воспарять в мечтах. От него нелегко было опьянеть, но в сердце оно рождало неизъяснимый трепет, и некоторые даже говорили, что в такие моменты видят собственное будущее.

После того, как Ателей кончил любить ее, Расула достала приготовленную для него бутылку. Она сказала, чтобы он медленно выпил вино, когда будет в море, и тогда он сможет вспомнить ее запах, ее глаза, тепло ее тела.

А теперь где Ателей, в каких краях?

Расула была желанной подругой для мужчин на острове, но никто из них не решался действовать. Никто не знал, кем был отец Расулы. Ее ин (что означает «мать» на ваювайском языке) Селия была лучшей ткачихой на острове. Так как она осталась без защиты мужа, Селия не могла получить пахотную землю, а в море женщинам выходить не разрешалось, оставалось делать полезную для всего племени работу, а племя взамен предоставляло ей пахотную землю, рыбу и защиту. Главной работой Селии было делать плетеную обувь для островитян. Помогая Селии, Расула часто ходила собирать в рощах лиану, а на берегу – морские растения. Из лианы Селия делает подошвы, а из морских растений плетет верх обуви. Селия умеет плести не только обувь, но и рыболовные сети. Она делает такие крепкие сети, что даже има-има, самая сильная рыба, не смогла бы выбраться из них. Сетей, которые Селия сплела за эти годы, пожалуй, хватило бы на то, чтобы накрыть весь остров.

Мужчины, возвращаясь с рыбалки, часто заходили в дом Селии в сумерках, чтобы поболтать, помочь отремонтировать дом, или оставить пару рыбок, или морские огурцы, или вкусных осьминогов. Расула только после первых месячных узнала, что на самом деле они приходили ради рук Селии, а не только ради плетеной обуви, рыболовных сетей или желания рассказать истории. Расула однажды слышала, как мужчины хвалили руки Селии:

В молодости Селия была такой же красивой, как Расула, даже еще красивее, потому что красота Селии была чистейшей красотой Ваю-Ваю. Имя Селия на ваювайском языке означает: «красивая, как у дельфина, спина». Когда она, юная, сидела у моря спиной к селению, с ниспадающими на спину длинными волосами, то этого было достаточно, чтобы разбить сердце целого острова Ваю-Ваю.

Прежде Расула больше всего любила наблюдать за чайками, пролетающими на фоне луны, а еще собирать недавно сброшенные панцири крабов на пляже, но теперь она была все равно что морская птица со сломанными крыльями: глядит на море, но не может улететь. Селия прекрасно знала, что у Расулы на уме, и тихо смотрела на дочь, уделяя особое внимание тому, не возникла ли в ее душе маленькая душа. Судьба многих женщин Ваю-Ваю такова, что они часто не могут прожить со своими любимыми всю жизнь. Но даже в этом случае, если получилось зачать ребенка от своего возлюбленного, милость Кабна остается с ними. Ведь дети могут родиться мальчиками, которые могут, на радость матерей, создать другую семью.

Как-то раз мать с дочерью сидели у входа в хижину, плели обувь, и Расула завела разговор:

– Ин, почему женщине нельзя выходить в море?

– Это от предков пошло, таков закон природы. Женщина может только собирать ракушки на берегу. Только надо помнить, что ракушки с шипами собирать нельзя.

– Но чей это порядок, и что будет, если нарушить его?

– Моя нан (на ваювайском языке это значит «дочка»), ты же знаешь, нарушишь закон – станешь морским ежом, и никто из людей не посмеет даже близко подойти.

– А ты видела, чтобы кто-нибудь превратился в морского ежа?

– Морские ежи, они же везде.

– Да нет, ин, я хочу сказать, ты сама видела, чтобы какой-нибудь живой человек превратился в морского ежа?

– Этого, нан, никто не видел. Перед тем, как превратиться, сначала уходят в море.

– Ин, я не верю в это, – Расула протяжно вздохнула, взгляд сделался туманным и далеким. Селия смотрела на дочку, и про себя вздохнула вместе с ней, думая: «Доченька, как не хотелось мне, чтобы у тебя были такие глаза, точно жемчужины».

– Ин, я не верю в это. Я хочу построить талаваку.

– Что ты? Нельзя, женщине нельзя, чтобы у нее была талавака…

– Я хочу построить талаваку.

Селия знала: если Расула что-нибудь решила, это все равно что камень, упавший на морское дно – не выловишь, как ни старайся. Так что она не стала больше ничего говорить.

Когда мужчины сооружали талаваки, Расула стояла поодаль и незаметно наблюдала. Иногда в разговоре с Наледой она выпытывала, каким способом строят талаваку. Она знала, что Наледа любил ее всем сердцем, к тому же Наледа был обязан заботиться о ребенке Ателея, если Расула забеременеет, это тоже был обычай ваювайцев. Но она не любила Наледу. Ей нравился подобный Игуаша (Солнцу) характер Ателея, но не нравился подобный Налуша (Луне) характер Наледы, – в этом ее чувствам было не совладать с морем. Она просто хотела послушать истории Наледы о море и искусстве морехода, поэтому смирилась с тем, что Наледа приходил к ней в сумерках.

Правда, Наледа, внешне отличавшийся от Ателея только немного другой формой носа, говорил важные слова: «О море не учат, а учатся в море, проживая жизнь». Но хотя он и любил Расулу как любят большую рыбу, он все-таки не посмел нарушить еще один обычай ваювайцев – он не разрешил ей сесть в свою талаваку.

Расула начала сама незаметно собирать и обрабатывать материал для постройки лодки. Недалеко от дома она нашла и обустроила удобное место в роще, где скрыла свою еще не выросшую, находящуюся в зародыше талаваку, а по вечерам приходила и тайком работала. Ей легко давалось плетение, она унаследовала от Селии умелые руки. Труднее было перетащить из леса достаточно крупные ветки деревьев. Впрочем, тут требовалось лишь побольше терпения, а еще синяков на руках и ногах, но дело было поправимое. Расулина em>талавака постепенно обрела форму. Напильником из морского ежа она аккуратно выровняла поверхность, а еще вырезала на корпусе фигуру Ателея-морехода.

Остров хоть и маленький, но Расула делала все в тайне, и никто не догадывался о плавании, к которому она готовится. Наледа был ослеплен любовью, так что он ничего не видел, приходившие к хижине Расулы мужчины сгорали от страстного желания, так что и они ничего не замечали, и единственным человеком, кто знал об этом, была Селия, но она предпочла молчание. Селия была абсолютно уверена, что Расула бросит это дело, потому что по походке и запаху Селии определила, что та беременна. В ее теле уже жила маленькая душа Ателея, и когда она заметит это, то сдастся.

Трижды луна рождалась и умирала, умирала и рождалась, и вот наконец одним утром Расула присела у кровати Селии и сказала ей:

– Ин, я завтра выхожу в море.

– Выходишь в море?

– Да, моя талавака уже построена. Морских историй я уже много послушала, Ателей рассказал мне о море, он был моим учителем, Наледа тоже был моим учителем, хотя я никогда и не выходила в море. Сейчас мне нужны от тебя пища и благословение, чтобы я смогла найти Ателея.

– Нан, Ателей умер.

– Он не умер, я знаю, я могу чувствовать.

– Нан, а ты знаешь, что внутри тебя живет маленькая душа? Ателей у тебя в животе.

– Ин, я знаю. Я хочу показать Ателею того Ателея, что живет в моем животе.

– Нан, ты знаешь, где искать Ателея?

– Я знаю, что он в море.

– Но море так велико. Ты обрекаешь Ателея у тебя в животе на смерть.

– Жить на этом острове без любимого человека, Ин, ты знаешь, это все равно что умереть.

– Значит, ты не любишь меня? Нан…

Расула не плакала. Она была похожа на терпящий бедствие корабль: вода лилась внутрь, а не наружу.

– Прости меня, ин. Прости меня.

Селия сначала хотела рассказать все людям, чтобы они остановили Расулу, но она не сделала этого. Она знала, это было бы не только бесполезно, хуже того, в итоге дочка на виду у матери увядала бы день за днем. Пусть так, пусть так! У Кабна свой план, он хочет, чтобы она умерла в море, и волны были ее могилой.

Селия не стала уговаривать Расулу, следующей ночью она помогла Расуле вытолкать талаваку на берег. Толкая лодку, Селия почувствовала, что ее собственная душа увязает в песке на этом пляже. И тут под лунным светом они вдруг увидели одиноко стоящего на берегу человека.

Это был Кудесник моря. Вот уж действительно море ведает обо всем, что связано с морем, и нет ничего, о чем не ведал бы Кудесник моря. Он давно уже незаметно наблюдал за происходящим: он всем управляет, но ничего не держит в своих руках. Он молча подошел к Расуле и Селии, помог им спустить талаваку на воду, и сам провел Ман – ритуал благословения – вставил череп большой рыбы в нос талаваки. Без ритуала Ман талавака ослепнет, будет думать, что она не лодка, а рыба. В таком случае лодка пошла бы быстрее, но внезапно нырнула бы в воду и обернулась рыбой, и больше никогда не поднялась бы из воды.

– Кабн говорит, что рыба всегда приходит, – Кудесник моря хотел утешить Селию, но даже он не нашелся, что сказать, кроме этой ваювайской пословицы.

Расула вышла в море с маленьким Ателеем, но она никогда не училась управлять талавакой. У нее никак не получалось бороться с ветром, и она не могла, как говорил Ателей, «чувствовать направление яичками». Она перестала держать направление и доверила свою душу Кабну, а тело доверила мон. Может быть, с благословения Кудесника моря три дня подряд море было совершенно спокойно, все равно что несравненно плоская суша. Но Расула, впервые столкнувшаяся с настоящим морем, была сбита с толку: где она могла отыскать Ателея в таком огромном, бескрайнем море? Поиски придавали ей энергию двигаться дальше, но в то же время мысль о поисках могла привести Расулу в никуда без шанса отказаться, поиски – похороны Расулы. Заготовленные Селией сушеные фрукты, сушеная рыба, кокосовые орехи и плоды хлебного дерева, из которых Селия сварила «морскую пищу», были на исходе. Вода в кожуре из морских водорослей практически кончилась. И хотя у Расулы был крючок, сделанный из раковин устриц, но рыбалка оказалась не таким простым делом, как она думала.

А теперь где Ателей, в каких краях?

Может быть, из-за того, что благословение Кудесника моря длилось только три дня, в следующий день погода на море стала меняться, поднялся ветер и длинные волны. Души младших сыновей Ваю-Ваю сначала даже думали показаться и предупредить Расулу, что она должна уходить правее, но так как Расула не была младшим сыном, она совсем не слышала их голосов. Поэтому им оставалось лишь превратиться в кашалотов, плавающих вокруг Расулы, но из-за всего этого волна поднялась еще выше.

Но и младшим сыновьям Ваю-Ваю было невдомек, что волна принесет девушку с Ваю-Ваю на другой остров. На первый взгляд, этот остров выглядел практически так же, как и тот, на котором оказался Ателей. Удивительной удачей стало то, что остров имел форму полумесяца. Расулина талавака как раз попала в эту гавань, настолько тихую, что Расула впала в забытье, точно уснула.

В ту минуту она и не догадывалась, что после ее отплытия Селия проплакала семь дней, пока у нее из глаз не пошла кровь, и в конце концов, к вечеру седьмого дня она упала в обморок на пляже, как раковина, как весло, которое никому не принадлежит. Когда мужчины нашли Селию, ее спина была все так же прекрасна, как у дельфина. Почти все мужчины на острове собрались на похороны Селии, и в тот момент глубоко в сердце они испытывали печаль более сильную, чем если бы умерли их жены.

Души младших сыновей Ваю-Ваю смотрели, как Расула ступает на тот маленький остров, на вид точно такой же, как и остров Ателея (хотя оба острова и были как бы собраны из бесчисленного количества странных вещей). Но даже им было невдомек, что на самом деле остров этот двигался в совершенно другом направлении.

Глава 9

Хафй, Хафй, пойдем вниз по течению

Я иногда думаю, что сделала такой круг только для того, чтобы в конце концов вернуться к морю.

Когда мне было одиннадцать месяцев, ин (что означает «мама» на языке амс) со мной на руках уехала из селения в город, потому что тот, кто ее бросил, делся неизвестно куда. Но и тут работу найти было трудно, и вскоре ин поехала со мной в Тайбэй. Сначала она какое-то время подрабатывала, как могла: присматривала за маленькими детьми, работала сиделкой в больнице и заботилась о стариках, у которых постоянно текли слюни, бродила по улицам c рекламной табличкой о предпродаже квартир. Вот только ребенок, хоть и маленький, а расходы на него будь здоров какие, так что в конце концов ин не могла ничего поделать, пришлось идти хостес в караоке-бар. Туда в основном приходили старички, и ничего особенного с ними делать не приходилось: за компанию пощелкать арахис, хлебнуть пивка, поболтать. Ну, может, кто-нибудь украдкой погладит руку, потрогает грудь или зад, только и всего. Долго ли, коротко ли, ин стала жить с мужиком, который после выпивки всегда использовал ее как грушу для битья. В то время я уже в школу ходила, и довольно ясные у меня остались воспоминания. Мы жили рядом с рекой, в которой и воды-то не было. Странно так говорить, правда? В то время мы жили у реки, в которой и воды-то не было.

Так как меня увезли из селения, когда мне был годик, о жизни в селении я не знала ровным счетом ничего, и всякий раз, когда ин рассказывала о селении, для меня это было все равно что пустое место. Не знаю, почему, ин в то время даже не думала о том, чтобы свозить меня туда. Как-то раз я слышала от нее, что рядом с селением течет река, и вода в ней илистая, поэтому ее называют «Рит». А в Тайбэе, где мы жили, осенью русло реки покрывалось цветами мискантуса, и везде было белым-бело. Ин говорила, что если не смотреть на высокие здания вдали, то очень похоже на родные места. В общем, в то время я чсто, сощурясь, смотрела на городской пейзаж так, чтобы высокие дома не попадали в поле зрения, и думала, что, наверное, как-то так выглядит пейзаж в моем родном селении.

Однажды ин ни с того ни с сего загорелась идеей сварить мне суп из собранных неподалеку сердцевин мискантуса. Она сказала, что после моего рождения в селении молока не хватало, и она собирала сердцевины мискантуса около русла Риты, чтобы сварить для меня суп. Я тогда и росточком была мала, и память у меня не выросла еще. Но не знаю, почему, когда я попробовала этот суп, то сразу в памяти всплыло, что суп, который я пила в прошлом, из сердцевин мискантуса, собранных в родных местах, на вкус был совсем другим. Ты мне точно не поверишь, как это я могла запомнить вкус, когда мне всего годик был. А я вот помню, представь себе, помню.

Дом, в котором мы в то время жили, построил Ляо из ненужных досок. Ляо был разнорабочим, а еще водил грузовик. Когда не было дел, он шел под мост посмотреть, не ищет ли кто-нибудь рабочих. Если кому-то было нужно, то он делал разную работу. Конечно, чаще всего работы у него не было. Я слышала, как ин рассказывала, что познакомилась с ним, когда подрабатывала хостес в караоке-баре. Насколько я помню, Ляо был довольно тихим, когда не пил, маленьким и худощавым, и не был похож на грубого рабочего. Но когда он выпивал, то становился неуправляемым, чуть что – кидался на ини бил ее.

Тогда я все не понимала, ин ведь могла дать отпор Ляо, у нас, у амс, женщины знаешь, какие сильные! А почему она давала себя избивать? Ладно, если бы только поддавалась, зачем она на следующий день вставала ни свет ни заря, чтобы приготовить Ляо еду? Ин могла бы зарабатывать деньги и содержать меня, почему надо было жить с таким мужиком?

В то время, если я не могла разобраться в себе, то убегала на речку, там было как бы селение в городе. Я садилась на огромный камень и пела: песни, которым научила меня ин, песни из телевизора, песни с компакт-дисков, которые брала послушать у одноклассников, песни из караоке, – всё подряд. Я отлично запоминала слова всех песен, даже тех, в которых ни слова не понимала. Когда люди из селения, бывало, проходили мимо – не подумай, я себя не расхваливаю – все как один говорили, что пою я классно, настолько хорошо, что даже просо прорастает. Но на самом деле люди из селения в Тайбэе не выращивают просо, в русле реки растет только мискантус. За ним и ухаживать не надо, разрастается до жути буйно, косить – не перекосить.

Когда я училась в начальной школе, то вставала всегда очень рано, потому что мне нравилось ходить в школу окольными дорогами, и я, наверное, после пяти выходила из дома. Часов у меня не было, и я даже не знала, сколько времени. Я ручкой рисовала часы у себя на руке, стрелки подрисовывала на шесть часов десять минут. Мне тогда казалось, что у меня сверхспособности: если одноклассники спрашивали, который час, то я всегда могла нереально точно назвать время. Нет, на полном серьезе, нереально точно. У меня где-то внутри как будто жило время, и оно там ходило-бродило, ходило-бродило.

Мне тогда нравилось смотреть, как один высокий и смуглый мальчик играет в баскетбол. Его звали Паук. Руки и ноги у него были длинными, движения очень нравились всем, но, на самом деле, когда он играл, то был таким серьезным и, правда, очень красивым. Я до сих пор могу голову потерять, если вижу, что у мужчины серьезное выражение лица. Будь он толстый или худой, высокий или низкий, с деньгами или без, это все равно. Но когда он нахмурит брови, размышляет о чем-нибудь таком неразрешимом, уставившись на какую-нибудь работу в своих руках, то такой мужчина, по-моему, самый привлекательный. Я обычно смотрела, как Паук играл в баскетбол, до шести десяти вечера, потому что потом он возвращался домой в полседьмого. Его отец разрешал ему приходить домой не позже полседьмого.

Как только время приближалось где-то к шести десяти, я притворялась, что смотрю на часы. Тогда Паук прекращал играть и отходил на край площадки, кое-как вытирая пот своей одеждой. Дорога домой у нас была отчасти одинаковая, Паук шел далеко-далеко-далеко позади меня, толкая велосипед, но никогда не равнялся со мной. А когда мы доходили до перекрестка, я останавливалась, и Паук проходил мимо, глядя на меня и смущенно улыбаясь, говорил «До завтра!», а потом шел домой. Я весь день ждала этого момента, когда он улыбнется и скажет «До завтра!».

В то время ин обычно работала до пяти утра, а когда приходила, то готовила мне завтрак и шла спать. Она по привычке спрашивала меня, во сколько вчера я вернулась домой, и я всегда отвечала «в шесть десять». Иногда я не тратила деньги на ужин, которые мне давала ин, и покупала на них средства от загара, потому что я казалась себе слишком смуглой и некрасивой, и мне хотелось стать белее. А ужинать я бегала к соседям. Они ко мне очень хорошо относились, даже сами приходили спрашивать, не хочу ли я вместе с ними поесть. У нас это обычное дело, дети то туда бегают кушать, то сюда. Я помню, в тот год в селении пошли разговоры, будто неподалеку собираются сделать велосипедную дорожку вдоль реки, и дома, видимо, снесут. Немало чужих приходило в селение, говорили, что хотят помочь нам сопротивляться властям.

В селении был очень активный человек по имени Дафэн. Его все выбрали «вождем в городе». Я помню, он тогда стоял с микрофоном на трибуне, говорил всем:

– По сути дела проект городской реновации затевают, чтобы разобраться с нами, правильно?

Собравшиеся у трибуны отвечали:

– Правильно!

Потом он говорил:

– Мы ведь не бульдозеров боимся, без водителей они никуда не годятся, правильно?

– Правильно!

– Получается, что мы больше боимся людей, которые управляют экскаваторами. Будь то охраняющие нас или пришедшие снести наши дома, мы боимся и тех и других, потому что они нам не скажут, почему они это делают, потому что их «почему» и наше «почему» коренных жителей вообще разные, правильно?

И все внизу кричали:

– Правильно!

Я до сих пор еще помню все эти фразы. Иногда протестующие устраивали вечернюю встречу, и просили меня спеть что-нибудь. Когда я пела песни, которым научила меня ин, у стариков и молодых слезы наворачивались на глаза и падали, все равно что капли дождя.

Несколько раз власти отключали нам воду и вырубали электричество, а потом и вправду снесли дома в селении. Мало-помалу люди стали переезжать в построенное властями «социальное жилье». Я про себя думала, что вся эта борьба вообще ни к чему не привела. Правительство такое могущественное, а мы такие маленькие. Правда, власти иногда сами не знали, что делать: люди, жившие в селении, часто снова строили дома на месте снесенных экскаваторами, подбирали ненужные вывески, рекламные щиты, находили листы вагонки, шифер и плавучую древесину, из всего этого возводили дома. Пускай просто и красиво, зато жить можно было. Вообще-то все, кто там жил, были из самых разных селений, не все были из наших, из амс. Ин говорила, что многие, как и она, наугад приезжали в Тайбэй, даже без денег на обратную дорогу. Ин недоумевала: «Они нас выгоняют отсюда, чтобы мы переехали, а куда нам переезжать-то? Жить в этих комнатушках, где и не продохнуть, мы не привыкли, тем более что домовладельцы-китайцы нас называют „дикарями“, презирают нас». Ляо так быстро помог ин построить дом, и это, по-моему, единственная причина, почему ин не ушла от него.

Вскоре после того, как мы вернулись и опять построили дома, Ляо вернулся сильно подвыпивший, избил мою ин. Он схватил мой толковый словарь «Цыхай», стоявший на книжной полке, и бил ее по голове, по рукам. Кажется, ин ударилась о что-то и у нее потекла кровь, волосы все перепутались, на них была красная кровь. Я страшно рассердилась на Ляо, потому что тот «Цыхай» был подарком от учителя за хорошие оценки на экзамене. Учитель еще сказал: «Когда У Чунь-хуа вырастет, то, возможно, сможет стать учителем». А Ляо вдруг как возьмет и залепит мне этим словарем по лицу, – вот гад, представлешь? А словарь этот, «Цыхай», знаешь, как больно было получить им, просто кошмар. Даже шрам остался. Вот, смотри, пускай очень поверхностный, но до сих пор видно, да? Я тогда еще подумала, наверное, так больно из-за того, что в этом словаре такие трудные китайские иероглифы. Я до сих пор, когда песни пою, с правой стороны плохо слышу свой голос. В ту ночь я впервые услышала, как ин плачет. Звуки ее рыданий смешивались с журчанием воды в реке снаружи, как будто две реки омывали мое сердце.

Ин мне часто говорила, что иногда она представляла, что эта река и есть Рит из ее воспоминаний. Но это была другая река, хотя и очень похожа, но не та. Тогда мне стало казаться, что жить у реки плохо, потому что вечером, если не уснешь, приходится слушать плач деревьев и камней, а ветер приносит этот плач с речной глади, и уносит обратно. Казалось, он так нарочно делает, чтобы было еще печальнее.

В тот день я не спала, ворочалась туда-сюда, но не уснула. На следующий день встала спозаранку, еще до рассвета, села на огромный камень и пела. Солнце взошло только тогда, когда я спела где-то три песни, и вдруг над рекой стали летать золотые стрекозы. Они были похожи на бабочек. В обычное время их можно увидеть одну-две, но очень редко, а в тот день прилетела целая стая, как будто собрались на встречу. До сих пор я как глаза закрою, то вижу каждый глазик каждой стрекозы, и все глаза у стрекоз зеленые. Я часто думаю, если на мир смотреть зелеными глазами, все, что видишь, тоже зеленое?

Я навсегда запомнила тот день, когда я пошла в школу, а Паук вдруг возник у меня за спиной и сказал:

– Привет, на уроки пора!

А потом он замедлил шаг, толкая велосипед, шел со мной рядом, чуть позади, и разговаривал со мной. Когда мы почти подошли к воротам школы, он догнал меня, на бегу забираясь на сиденье велосипеда, и сказал: – Ты только что так красиво пела!

Через мгновение он умчался на стоянку велосипедов за зданием школы. Он поехал, стоя на педалях, и каждый взмах его плечей выглядел так, как будто он сейчас взлетит. Он первый раз сказал мне так: «Ты только что так красиво пела!». Казалось, я тоже вот-вот превращусь в маленькую птичку.

В тот день, когда появились стрекозы, пошел ливень, очень-очень сильный ливень, как будто кто-то со всей силы бросался с неба камнями, попадая в нашу железную крышу. Ин открыла окно посмотреть, что там – небо было чернее ночи. Где-то в три часа ночи Ляо неожиданно приехал, лицо все черное, и сказал ин:

– Отвези Хафй в какую-нибудь гостиницу, езжай на скутере. У меня тут пятьсот долларов, вот, возьми. Найдешь, где жить, позвони, я приеду.

– Да что случилось-то? – спросила она его.

– Не знаю, я боюсь, что будет наводнение, дождь слишком сильный. Только что по радио слышал, говорят, дождь будет все время идти, вот я и приехал быстрее. По мне, так вы пока лучше поживите где-нибудь в другом месте, – ответил Ляо.

– Мы тебя подождем, – сказала ин.

– Не надо, я потом с Моли вместе на мотоцикле поеду. Ты сначала езжай, давай.

Когда дождь разошелся не на шутку, ин уже отвезла меня в гостиницу в городе. В той гостинице еще были чайники для кипячения воды пятидесятилетней давности. Мы не стали мыться, сразу включили телевизор посмотреть новости. Картинка все прыгала, прыгала, прыгала без конца, как раз показывали наше селение, пришла большая вода, и наше селение в телевизоре все прыгало, прыгало, прыгало.

На следующий день под непрекращающимся дождем ин поехала со мной на скутере Ляо назад в селение. Но все было не так, селение исчезло. На его месте разлилась желтая вода, и домов не было видно. Большая вода даже снесла дамбу справа, поэтому в новых зданиях, построенных поблизости, залило подвалы, все затопило, и вода до сих пор не ушла. Воде вообще все равно, ты коренной житель или китаец. Полиция выставила оцепление, никому не разрешали пройти. Дождь был настолько сильным, что поисково-спасательная операция началась только на третий день. Одно тело за другим находили в каменных расщелинах и в грязи, они были разбиты, все переломаны и обезображены до неузнаваемости. Я и ин потихоньку шли вперед, она закрывала мне глаза рукой, но между пальцами были щелочки. Сквозь них я увидела раздувшееся тело в одежде Паука, ноги были отломаны, оно стало коротким. Но плечи были целы, я их узнала, хотя я никогда не дотрагивалась, но знала их очень-очень хорошо. В тот момент кровь у меня стала как лед, как будто мое сердце съели насекомые. Я все плакала и плакала, но тихо, без голоса.

Потом дождь все так же лил и лил, люди из селения, как вспомнят, говорят, что десять дней подряд лил. Ин не проронила ни одной слезы, все шла вдоль берега и говорила мне:

– Хафй, Хафй, пойдем вниз по течению. – Все равно что упертый горный кабан, еще внимательнее, чем спасатели, проверяя расщелины между камней в русле реки и разные более ровные места. Она помогла спасателям найти еще три трупа. Там были только трупы, живых не осталось. В тот день все, кто остался в селении, превратились в мертвецов, но среди них не было Ляо. Ин сказала, что он не был родом из селения, поэтому, наверное, его унесло в другое место. Она все шла, все шла, а я еле переводила дух, говоря ей: не надо дальше идти, не надо дальше идти! Тогда ин попросила у спасателей палатку и оставила меня там спать, а сама пошла дальше, пришла спать очень поздно. Проснувшись рано утром, она мне сказала:

– Хафй, Хафй, пойдем вниз по течению.

Я помню, что была семнадцатая ночь после сильного дождя. Ин проснулась посреди ночи и вышла на улицу. Я почувствовала, как она просыпается, и тоже проснулась, а потом как будто смутно услышала, что она с кем-то разговаривает. Но было уже так поздно, кого можно было встретить в таком месте? Я набралась смелости, приподняла уголок палатки и выглянула наружу – я увидела, что перед ней стоял какой-то человек. Он был очень высокий, хотя было плохо видно, но мне показалось, что это был молодой человек, похожий и на человека средних лет, и чуть-чуть на юношу. Он менялся, как тень: то увеличивался, то уменьшался. Я услышала, как они вдвоем о чем-то разговаривают. На мгновение я встретилась с ним глазами, и глаза эти, как бы сказать… Ну, я не могу объяснить, это все равно как если бы одновременно тебя увидели тигр, бабочка, дерево и облако. Я знаю, это звучит очень странно.

Я поскорее вернулась на прежнее место и притворилась спящей, а все мысли только о глазах того человека. Потом услышала, как ин залезла в палатку и стала плакать. За все эти дни она плакала первый раз. Я села и спросила ее, что случилось, она ответила:

– Кавс разговаривал со мной, пойдем.

Кавс значит дух предков на языке амс. Ин сказала:

– Я знаю, где он.

Ин взяла меня за руку и повела за собой. Сначала мы перешли вброд речку, воды было по пояс, а потом запрыгнули на большой камень, перепрыгнули на другой. В тот день луна светила не слишком ярко, но можно было видеть очертания камней. Если бы тогда нас кто-нибудь увидел, то решил бы, что мы два призрака. Ин прыгала в темноте без раздумий, без колебаний, с такой решительностью, как будто у нее глаза летучей белки.

Примерно на рассвете ин остановилась на огромном камне, глядя на черную-черную глубокую заводь, и вдруг прыгнула туда. Я перепугалась, ее черные волосы были разбросаны по воде и тонули, совсем как живые, а юбка распахнулась под водой белым цветком. Я плакала, стоя на камне, и ждала. Вдруг я почувствовала, что по спине прошел холодок, оказывается, опять пошел дождь. Капельки дождя скатывались по шее к спине. Насколько я сейчас помню, в тот момент вода в реке текла совсем бесшумно. Не знаю, сколько прошло времени, пока цветок юбки засосало в темноту, и в следующее мгновение я увидела, как из воды появились черные волосы. Ин с полузакрытыми глазами, переводя дух, произнесла:

– Я…уви… дела… лицо Ляо.

Ин сказала, чтобы я по рации, которую нам дали спасатли, сообщила им, и вскоре они пришли. Спасатели, слушая, что говорит им ин, выловили из воды тело Ляо. Оказывается, он застрял между камнями на дне заводи. К тому времени, когда спасатели вытащили его тело, оно так распухло, прямо как огромный горный кабан.

Ин спросила меня:

– Время, сколько сейчас? – Она забыла, что часов у меня не было.

Я посмотрела на часы, нарисованные на запястье, они показывали шесть десять, и я так и сказала ей, шесть десять. Я всегда буду помнить: в то время на небе было белым-бело, а по долине стелился туман… До сих пор, когда я тебе об этом рассказываю, у меня такое чувство, что глаза не видят как следует, правда. Я думала, что это туман, но это был песок. Как только дождь прекратился и выглянуло солнце, земля превратилась в песок, который я принимала за туман. Когда мы вошли в него, он царапал лицо. Ин молча пошла к берегу, я не поспевала за ней, какое-то время вообще потеряла ее из виду, и мне показалось, что только я одна осталась на свете.

Алиса сделала глоток кофе. Чашка стала пустой. Она глядела на Хафй, и вдруг подумала, что ей наконец-то стали понятны некоторые места в романах, которые она читала прежде. Хафй подошла к барной стойке, налила ей еще чашку кофе, задумалась, и забрала чашку обратно со словами:

– Много кофе пить вредно, давай налью тебе вина.

Шутка Хафй вызвала у Алисы горькую улыбку.

Хафй сказала:

– Я еще думала, почему ин, покидая селение, ничего с собой не взяла. Наверное, она оставила всё то, что любила, потому что думала, что так безопаснее. С того дня я поняла, что можно любить того, кто бьет тебя с утра до вечера. – Эту фразу, может быть, Хафай сказала себе, как вывод, следующий из воспоминаний о матери.

Алиса кивнула головой в знак согласия. Она совсем не была согласна с этой фразой, сказанной Хафй, но выразила согласие своим собственным мыслям о человеческой природе. Они заключались в том, что жизнь не позволяет тебе иметь собственные мысли об этом. Очень часто бывает, что тебе остается только принять это как данность, как будто заходишь в ресторан, где все блюда уже заказаны твоим начальником. Алиса склонила голову и первый раз взглянула на ноги Хафй. Обычно Хафй носила кроссовки или ботинки, но сегодня она разбудила Хафй посреди ночи, и теперь на ней были босоножки, и виднелись большие пальцы – они были раздвоенными, то есть на обеих ногах Хафй было по два больших пальца чуть меньше обычного размера. Пытаясь избежать смущения от того, что ее взгляд остановился на больших пальцах Хафй, Алиса подняла голову и посмотрела в окно. Стекло облепили мотыльки, у многих из них на крыльях был узор в виде глазок, больших и маленьких, будто смотрящих на что-то.

И в этот момент ей показалось, что со стороны океана к ним как будто бы что-то приближается.

Глава 10

Даху, Даху, по какой тропе идти?

– Ну что за дела, таким макаром даже мой член не согнуть!

Дах нагнал идущего впереди Черного Медведя и опять зашагал впереди отряда. Дах привык безобидными шутками подначивать молодых спасателей, а они привыкли к его юмору. Все прекрасно знали, что Дах сыпал шутками-прибаутками, если надежды на успех поисковой операции практически не оставалось и требовалось немного взрывного смеха, чтобы взбодриться и поднять боевой дух. И вот сейчас настал как раз такой момент.

За ориентировку на местности и поиск следов отвечал Черный Медведь, взглядом немного похожий на загнанного зверя, а не на охотника, – Дах понял, что тот потерял веру. В горах вера иногда важнее, чем сила. Когда с верой плохо, то тело сразу чувствует, и, как следствие, конечности прекращают работать как надо. Горы тут же узнают, что ты поджал хвост. Тут-то и происходят всякие опасные неприятности. Так что Дах молча вышел вперед, пошел первым вместо Черного Медведя. Он похлопал его по спине, дав понять, что пора отойти назад и передохнуть.

Неудивительно, что поиски Якобсена и Тото ведут уже шестой день, а обнаружить так ничего и не удалось. Самое странное, что на тропах в окрестных горах не нашлось никаких следов этих двоих. Хоть бы маленький след, хоть какая-нибудь зацепка, и Дах был уверен, что смог бы определить, в каком направлении они пошли.

– Дах, куда дальше-то, по какой тропе? – спросил Черный Медведь.

Дах не знал, как ответить. Он мог бы сказать, что двенадцать часов назад здесь прошел самец замбара, и в какую сторону, так почему в этой ситуации он не мог определить направление для продолжения поисков? Дах уже был готов рассердиться на самого себя, но опыт подсказывал ему, что лучше сдержаться, чтобы не потерять способность принимать верные решения. Только один вариант Дах представлялся вероятным: Якобсен, видимо, оступился и упал со скалы. Но тут внизу, куда ни глянь, лес очень густой, хоть что-нибудь должно было остаться на кронах деревьев, либо придавить их так, чтобы остались следы. У сломанных веток цвет отличается, это сразу бросается в глаза. Но ничего не было, вообще никаких следов не было. Мало того, еще одна бригада спасателей прочесала долину и тоже ничего не нашла.

– А может, они вообще по этой тропе не проходили? – спросил другой спасатель, Мачете.

– Да кто его знает? Может, всё потому, что пару дней назад ливень прошел, мать его, будь здоров какой ливень, – ответил Дах.

С вертолета тоже никаких положительных известий не поступало. Трекер Якобсена, видимо, вышел из строя и уже девять дней не подавал сигнала. Когда Якобсен только вышел на тропу, сигнал шел по заявленному маршруту, но потом пропал. Дах считал маловероятным отказ трекера, потому что опытные походники берут с собой не один трекер, к тому же устройство на солнечных батареях, а с современными технологиями вероятность одновременной поломки двух и более передатчиков практически равна нулю.

Конечно, не то что бы это было невозможно. И всё-таки Дах не мог не задаться вопросом, а что, если всё это из-за тех дурных предзнаменований? И могут ли впереди поджидать другие несчастья?

Дах позвонили из поисково-спасательного отряда и попросили отправиться в горы как раз после того, как наступил сезон цветения мискантуса. Бунун считают это время неподходящим для дальних переходов. Перед выездом он говорил с Алисой по телефону и услышал, как рядом чихнула Умв. Выйдя из дома и взглянув на небо, он увидел, как стайка хас-хас (японских белоглазок) пролетела слева. Это был еще один сухайсус хазм, то есть плохой знак. Почти в одно время набралось столько плохих знаков. По правде говоря, последние годы он стал сомневаться, а стоит ли придерживаться всех этих масам (табу). Вот, например, хас-хас пролетели слева, – ну, и чего тут такого, вообще непонятно. В горах везде полно хас-хас, они сбиваются в стайки, летают вот, как хотят, ну, полетели налево, так это часто бывает. Тем более времена уже не те, прежние, Дах говорил себе, если из-за таких табу прекращать делать какое-то важное дело, это совсем уже… Появившееся в голове слово он тут же стер. Ведь он бунун, и неверие в табу – само по себе большое табу, тем более, когда начинаешь выражаться непочтительными словами. Если бы отец был еще жив, то наверняка велел бы ему, даже с дипломом магистра по лесным экосистемам, уважать духов гор.

– А без гор зачем тебе лес изучать? Лес у нас, чтобы охотиться и почитать, а не изучать. – Дах представил, что отец говорит так своим звучным голосом.

Но тут речь шла о жизни и смерти, поэтому Дах все-таки пошел. Ответственность для него важнее табу, пусть даже что-то сложится неблагополучно. К тому же в этот раз он пошел ради Якобсена… может быть, и ради Алисы. Дах громко позвал Камень и Луну, чтобы одна села спереди на бак, а другая на заднее сиденье. Камень и Луна были черными тайваньскими собаками. Луна напоминала формозского медведя, на груди у нее был узор в форме полумесяца, а у Камня пасть была немного кривой, из-за того первого раза на охоте, когда он порвал пасть о клыки горного кабана. Какого бы размера зверь на него ни шел, Камень всгда стоял как вкопанный, охраняя свое место. Камень и Луна были верными помощниками Дах в горах. Но сейчас Камень и Луна рыскали кругами, изредка поднимая головы и посматривая на небо, как будто запах преследуемой ими цели улетал в небо.

Иногда человек не знает, куда идти, и не понимает, почему он пришел именно сюда. Дах вспомнил, как больше десяти лет назад он без колебаний взял и переехал в эти края, все ради Сяо Ми. Тогда он только окончил институт лесной экологии в престижном государственном университете, а такое редко бывало в их племени. Вернее, такого вообще никогда не случалось. «Лес? И надо в магистратуру идти? А чтобы рыбачить, в магистратуру идти надо? А чтобы трахаться, тоже магистратура есть?» Дружбаны Даху подшучивали над ним. В то время коренные жители чаще всего получали степень в области родного языка или социологии, но Дах интересовал только лес.

Недолго думая, Дах решил сначала отслужить в армии. Как-то раз вместе с ребятами из своей роты поехал в командировку в город Х., посидели, выпили, и всей толпой завалились «на массаж» в косметический салон, что на улице перед вокзалом. Понятное дело, им был нужен не уход за кожей, а двусмысленный «массаж-детокс с маслом», который они заметили на рекламной вывеске. Дах, поднимаясь по темной лестнице, заметил, что у него, наверное, из-за выпивки, сердце забилось намного быстрее обычного. На втором этаже были отдельные комнаты, тусклый свет. Трое друзей разошлись по комнатам, он оказался один в своей, и минут через десять в дверь постучалась девушка:

– Можно?

Дах вообще-то совсем не видел, как она выглядит, но кивнул.

Ребята заранее, еще за столом, рассказали Дах, как проходит обслуживание:

– «Визажистка» сначала делает массаж с маслом, а через полчаса-час скажет, чтобы ты перевернулся. Свет притушит, и будет «усиленная терапия». Тут уж переходи к делу, не стесняйся.

Дах лежал ничком на массажном столе, и через отверстие для дыхания смотрел на пальцы ног девушки, выглядывающие из открытых туфель на высоком каблуке. Они были идеальные, как будто старательно изваянные пальчики. Дах заметил, что сердце у него так и бьется, все равно что у загнанного охотником замбара. Девушка умело задавала вопросы: откуда он, чем занимается. Голос у нее был очень нежный, и он почувствовал себя так, точно идет по подлеску без тропинок. Слово за слово, оказалось, что девушка тоже из Тайдуна[19], как и он сам.

Но когда настало время «усиленной терапии», Дах занервничал, и у него все не вставал. Девушка сидела спиной к нему, как видно, очень старалась доставить ему удовольствие, но когда прозвенел звонок, Дах так и не смог кончить, и так и не дотронулся до тела девушки. Глядя со спины, этой девушке с распущенными волосами до пояса, наверное, можно было дать только двадцать. Правда, когда речь зашла о возрасте, она без тени кокетства сказала, что ей уже двадцать восемь.

– Беби-фейс.

– Ну да, беби-фейс.

– Угу. Тебя как зовут?

– Меня зовут Сяо Ми, номер восемь. Жду тебя снова, рада буду обслужить. «Совсем как какая-нибудь телефонистка из телекоммуникационной компании», – подумал Дах. И тут он наконец-то увидел, как она выглядит. В лиловом платье с мини-юбкой, на запястьях несколько браслетов, она была похожа на молодую девушку с улиц Тайбэя: лицо немного круглое, но не слишком плотное, и на вид очень упрямый нос. Цвет кожи был не совсем типичный для коренных жителей Тайваня, а вот глазницы – наоборот. Прежде чем уйти, Дах все так же украдкой смотрел на ее ноги, и от этого казался еще более застенчивым, как будто даже стыдился того, что пришел сюда. «До чего красивые пальцы на ногах», – подумал Дах.

Потом Дах частенько приезжал в город Х. на машине один, заходил в салон, и, понурившись, говорил администратору: «Я к Сяо Ми, номер восемь». Постепенно они сблизились, иногда Сяо Ми вместе с Дах выходила перекусить что-нибудь вечером, даже жаловалась на неприятных клиентов. Она говорила, что некоторые клиенты требовали сделать им скидку, потому что они не «выстрелили».

– Разве может сваха поручиться за рождение детей? Так ведь? – произнесла Сяо Ми по-тайваньски не совсем идеально, доставая сигарету из пачки. Может быть, из-за того, что Сяо Ми годами работала в помещении, ее кожа стала еще белее по сравнению с тем временем, когда Дах впервые встретил ее.

Обычно Сяо Ми работала в ночную смену с восьми вечера до шести утра, а днем большей частью отсыпалась.

Дах сначала хотел после службы в армии пойти в научный институт, чтобы исследовать тему взаимосвязи бунун и леса, но потом решил вернуться в родное селение, где работал в младшей школе учителем на замене. Через какое-то время он внезапно переехал в город Х., чтобы чаще видеться со Сяо Ми, и стал там таксистом. Каждое утро в шесть у входа в косметический салон он неизменно ждал Сяо Ми, чтобы подвезти ее домой с работы.

Сяо Ми вначале отказывалась спать с Дах. Все старшие девушки предупреждали ее, чтобы ни в коем случае не крутила любовь с клиентами. Если не получается – пофлиртуй, но не спи с ним, «а то ни отец, ни мать тебя не признают», – так говорила Сяо Лин, взявшая шефство над Сяо Ми. Муж Сяо Лин скоропостижно скончался из-за передозировки наркотиков, и ей пришлось заняться такой работой, чтобы прокормить двоих детей. Обслуживая клиентов, она привыкла почти полностью тушить лампу, и никогда не смотрела на них.

Но время шло, и Сяо Ми все-таки не могла оставаться равнодушной к этому клиенту, который умел тихо слушать, никогда не распускал руки, почти каждый день подвозил ее после работы. Сяо Ми дала Дах номер своего мобильника и ключи от квартиры-студии. Находилась эта квартирка неподалеку от косметического салона. Жизнь Сяо Ми все эти годы проходила между этой квартирой и «рабочим кабинетом» в салоне. Все ради того, чтобы вернуть матери отцовский долг. Бывало, когда Сяо Ми днем отсыпалась дома, Дах покупал обед и приезжал к ней. Он тихонько присаживался рядом со сладко спящей Сяо Ми, и ему казалось, что без накладных ресниц Сяо Ми обретает почти безупречную красоту, совсем как в первый раз, когда он увидел выступающие нежные пальчики на ногах Сяо Ми сквозь отверстие для дыхания в массажном столе. Все, что он видел тогда, сводилось к этим идеальным пальчикам Сяо Ми.

Когда Дах стал водить такси, он все равно скучал по горам. Он познакомился с новыми друзьями, походниками, и записался в спасательную бригаду. Как только в горах происходил несчастный случай, Дах гнал на своем такси в горы и принимал участие в спасательной операции. Благодаря прекрасному знанию гор и лесов Дах достаточно быстро приобрел известность в кругу спасателей. Он помог спасти немало людей, попавших в трудную ситуацию в горах. Горная спасательная бригада была разношерстной: гиды, учителя средней школы, были даже продавец бифштексов на ночном рынке и мелкий торговец лекарствами. Но как только давался сигнал собраться, все откладывали свои дела и становились единой командой. В свободное время члены бригады вместе ходили в походы. Среди участников таких походов было немало легендарных личностей. Были среди них и китайцы, и амс, и бунун, а еще сакидзая и труку[20]. Всех их объединяла любовь к горам, и они не хотели бросать горы из-за груза житейских забот.

Дах так скучал по тем временам, что не осмеливался даже вспоминать о них, чтобы не дай бог самому повредить или ненароком изменить эти хрупкие и незащищенные воспоминания. Дах так скучал по тем временам, но боялся, что память сольет их воедино с будущими, и потому он старался не возвращаться к ним в памяти, насколько это было возможно.

До самого вечера этого дня никаких следов. Дах понимал, что та гора, для восхождения на которую Якобсен подал заявку, была, в общем-то, нормальная, но соседние пики, соединенные с ней тропами, были намного опаснее, чем популярные горы. Так называемые «популярные горы» были давно уже исхожены вдоль и поперек, на привычных тропах поток туристов никогда не исякал, к тому же вход на тропу часто находится не слишком далеко от пика. Там давно уже нет смысла открывать новые пути для восхождения на гору, и все превратилось просто в оздоровительные пешие прогулки. Но окрестные горы – совсем другое дело. Они все еще хранят тайну, инстинкты, как настоящие горы. Дах часто думал, что когда вступаешь на настоящую гору, обычные знания бесполезны. Во время поисково-спасательных операций часто случались противоречащие здравому смыслу события. Например, когда группа студентов застряла на горе Наньхудашань, на тропе спасатели находили их одежду, а температура в те дни приближалась к нулю. Один молодой спасатель недоумевал:

– Может, это какой-нибудь сигнал о помощи?

– Трудно сказать. У нас, как и в других странах, много фиксируют случаев, когда находят заблудившихся, а одежды у них остается очень мало. Это потому, что переохлаждение вызывает что-то вроде горячки, вынуждая людей сбрасывать одежду. Я вот думаю, что это не сигнал о помощи, а сигнал о том, что они заблудились, потеряли направление, и почти что потеряли рассудок. Надо торопиться. – И действительно, когда студентов обнаружили, почти все оказались без сознания, а одежды на них почти не было.

Дах иногда ходил на тренинги зарубежных поисково-спасательных служб, и слышал от иностранцев, что многие люди, заблудившись и потеряв связь с другими на несколько дней, намеренно прячутся от спасателей. Дело в том, что они уже не могут отличить галлюцинации и обман чувств от реальности. Некоторые еще сохраняют жизнеспособность, но не отвечают на призывные крики, даже, возможно, избегают встречи со спасателями, точно испуганные звери. Поэтому во время поисков Дах иногда кричал, а иногда просил всех членов бригады сохранять тишину и молча осматривал возможные следы. Много раз в его голове возникало ощущение, как будто он был близок к чему-то, но продолжалось это ощущение недолго, и вскоре совсем улетучивалось.

Спустя несколько дней поисково-спасательный отряд вернулся ни с чем, даже тел не было найдено. Это стало тяжелым ударом и для Дах, и для Алисы. Для Дах хуже всего было видеть разочарованный взгляд Алисы. В следующий месяц новые группы спасателей-волонтеров ходили в горы, но все безрезультатно. Как же так? Дах это сильно огорчало. В газетах писали об этом случае как о странном и необъяснимом происшествии, ведь после обычных несчастных случаев в горах всегда остаются трупы, но на этот раз будто бы дождевое облако кануло в реку: невозможно ни выследить, ни обнаружить.

Как и во всех подобных странных происшествиях, работа спасателей постепенно сошла на нет. Мир похож на невообразимую гигантскую машину, которая не останавливается из-за того, что некоторые люди пропадают без вести. У Дах на сердце был груз этой загадки, а также обещания, данного Алисе, и потому он решил еще раз подняться в горы. Правда, теперь у него на уме новый маршрут, новая идея.

В отличие от других коренных народов Тайваня, бунун – горный народ. Дах был младшим сыном и наследовал имя своего дяди, старшего брата отца. Дах означает плод мыльного дерева. Мыльное дерево неприхотливое и выносливое, что практически совпадало с характером Дах. Но каким бы стойким не был его характер, ему непросто было оставаться с Умв один на один. Дах вспомнил, что, когда Сяо Ми ходила беременой с Умв в животе, у нее часто менялось настроение. Работать в косметическом салоне она больше не могла, потеряв месячный доход в сто тысяч новых тайваньских долларов. Но в этом городке для таких молодых, как Сяо Ми, единственной радостью в жизни были наряды и украшения. Вместе с тем за время работы она, как и многие другие девушки, пристрастилась к наркотикам. Дах несколько раз заставлял Сяо Ми бросать, но она, хотя и полагалась на мягкий и спокойный характер Дах, при этом хотела от жизни чего-то большего, часто устраивала сцены покорному и кроткому Дах. Сяо Ми мучило собственное самолюбие, вот она и продолжала покупать наркоту у одного из бывших клиентов – лишь бы забыться.

Вообще-то Дах сам по себе не был сильным человеком, но он не хотел, чтобы другие видели его слабым. Так что ему оставалось проводить больше времени за рулем такси и тем самым избегать ссор. Однажды, когда он вернулся домой, он заметил, что скутера не было, открыл дверь и услышал плач Умв, которая лежала на кроватке одна. Больше дома никого не было. Дах увидел записку следующего содержания: «Я поехала в Тайбэй, хорошенько присмотри за Умв». Наверное, Дах мог бы легко отыскать Сяо Ми, но он не стал этого делать. Он сгонял в гипермаркет «Перекресток», купил детское автокресло, и продолжил, как и раньше, работать таксистом, ездил вместе с Умв на переднем сиденье, водил такси и разговаривал с ней.

Когда Умв слушала истории, ее глаза светились, как у замбара, но стоило только остановить рассказ, как глаза тут же превращались в каменные. Потом Умв засыпала, и ее малюсенькое тельце медленно и спокойно дышало в машине, иногда дыхание внезапно сбивалось и начинался громкий плач. Хотя она и была еще младенцем, но Дах чувствовал, что Умв как будто что-то известно, словно раненому птенцу. Дах каждый день переживал, думая о том, какой мир ждет ее в будущем, потому что он знал, что в реальности раненым птенцам в лесу не удастся избежать гибели.

Дах идет по горной тропе в одиночестве, постепенно отклоняясь от тропы, она исчезает, и наконец становится видна звериная тропа. Дах знает, что теперь он действительно ушел «в горы». Это совсем не те твердые и прочные горные тропы, и не те тропинки, на которых походники протягивают канаты и оставляют пластиковые знаки. Камень и Луна то появляются, то пропадают в лесу. Они лаем дают знать хозяину о своем местоположении. Для бунун очень важно выбрать смелых, обладающих чутьем тайваньских собак, чтобы из них получились охотничьи псы: они твои спутники, больше, чем просто гончие. Отец раньше говорил, что нужно присмотреться к выражению глаз и к хвосту. У неуверенной в себе собаки хвост не стоит пистолетом, а у недалекой собаки невыразительный или беспокойный взгляд. Беспокойный пес не сможет понять, где в лесу поджидает опасность.

У Дах хороший навык передвижения по лесу. Дах часто в шутку говорил друзьям, что у бунун люди ростом выше ста семидесяти сантиметров считаются инвалидами: ведь если ты слишком высокий, то пробираться сквозь лес очень непросто. Камень и Луна идут на шаг впереди хозяина. Они нашли источник, маленький горный ручей. Ручей звонко шумит, как будто разговаривает. Дах достал газовую горелку, для начала вскипятил чай. Выпив чай, он осмотрелся. На время будто бы забыл, что в горы его привели невеселые дела. В горах неспокойно, да в таких местах никогда не бывает спокойно. Дах заметил, что многие животные, добравшись до воды, начинают самозабвенно издавать какие-то особенные, только им присущие звуки.

Как-то раз отец взял его с собой в горы на охоту и рассказал ему одну историю. Мальчику нравилось ходить с отцом на охоту именно потому, что отец рассказывал истории. Глядя на его ружье за спиной, слушая, как осматривающий капканы отец рассказывает истории, Дах испытывал радость. Однажды они сидели у ручья и отдыхали. Отец сказал:

– Раньше ручьи не умели говорить, знаешь?

– А почему тогда потом начали говорить так много?

– Ведь мы, бунун, живем глубоко в горах, жизнь у нас тяжелая, надо все время охотиться или возделывать землю, времени больше ни на что не хватает. Поэтому люди в селении не любили танцевать. Лишь иногда песни пели, но никто эти песни не записывал. И вот однажды мужчина и женщина пошли в горы работать, они уже давно нравились друг другу, хотя и не показывали вида. Они были очень рады, что вместе пошли в горы, поэтому пели песни, которые сами и сочинили: то ты поешь, то я пою, вот так. А потом они дошли до места, где через ручей было перекинуто дерево, это был мост, и очень узкий мост, по которому они пошли вместе. Кто же мог подумать, что то ли мужчина отвлекся, то ли женщина, может быть, о чем-нибудь задумалась, и она упала с моста. Он хотел ее спасти, и тоже свалился в ручей.

– И погибли?

– Не совсем погибли Дах. Знаешь, бывает, что человек не живет, но и не умер. Вот с ними двоими как раз так и вышло, они стали голосами ручья.

Человек не живет, но и не умер? Дах не мог этого понять.

– Говорят, что с тех пор ручей издает такие звуки – «жур-жур-жур-жур», – ты послушай, разве не приятно его слушать? И вот бунун, когда охотились в горах, или когда возделывали землю, иногда, часто и всегда долго-долго слушали этот шум ручья. Ну а когда некоторые бунун захотели подражать этому звуку, то получился писус-лиг (гармония).

Отец Дах был очень хорошим певцом и охотником, но в жизни на равнине он оказался неудачником. Он часто переживал из-за того, что не мог держать себя в руках, на заводе из-за мелочей конфликтовал с другими. В общем, ему нравилось по выходным ходить в горы с ружьем за плечами, выходить один на один с горным кабаном, с ностальгией вспоминать старых охотников бунун, их славные и страшные истории. Дах никогда не забудет, как первый раз участвовал в облаве на зверя, и какие тогда были глаза у отца. Собаки бросились загонять зверя, а отец давал указания другим охотникам, чтобы они рассредоточились в окружении. Пот заливал глаза Дах, так что он еле видел дорогу, и ему оставалось только прислушиваться и, доверившись инстинктам, нестись сломя голову к своему месту. Он услышал несколько выстрелов в разных местах, звуки стрельбы летали, парили над лесом, как птицы, и улетали, не оборачиваясь.

Дах захотелось спеть песню, но рядом никого не было, чтобы подхватить. Он спел несколько фраз, но все равно чего-то не хватало. Потом вытащил полоски сушеного мяса и бросил Камню и Луне, а сам сорвал водяной сельдерей, чтобы взбодриться, проглотил вместе с чаем. Камень и Луна – его семья в лесу. Дах подумал и решил вечером разбить лагерь чуть повыше, там недалеко была вода, и не было опасности камневалов. Он повернул голову и сказал Камню и Луне:

– Ладно, сегодня вечером хорошенько выспимся, а завтра продолжим поиски. Даже Луне нужно иногда отдыхать, да?

Дах смотрел на небо, на деревья, на звезды, вспоминая слова, которые говорили старейшины в селении: «Надо чаще разговаривать с небом, с лесом, с облаками или звездами, потому что, наверное, в их обличье приходят Диханин (боги). Если ты не будешь говорить с ними, Ханито (духи) появятся, когда ты останешься один». Дах хотел поговорить с ними, но не знал, что сказать.

Вокруг послышались крики мунтжаков, похожие на собачий лай, трескотня насекомых. Дах увидел, как вылетают мотыльки темной окраски и забираются на его фонарик. Через некоторое время он заметил, что мотыльков стало как-то чересчур много. Некоторые из них были огромными, каких он видел еще в детстве. Он слышал от походников-энтомологов, что таких мотыльков называют павлиноглазка атлас. Другие мотыльки, бледно-зеленого водяного цвета с длинными и очень красивыми хвостами, называются павлиноглазка селена. А те, у которых узор в виде глазок на крылышках, точно на тебя уставились тысячи глаз, обычно называют айлантовый шелкопряд. Эти мотыльки летают редко, они привыкли незаметно сидеть на стволах деревьев, притворяясь частью дерева.

Внезапно Дах почувствовал, что издалека к нему медленно приближается едва уловимая тень. Он поднял глаза, чтобы получше рассмотреть ее, – и тут увидел, что полил дождь. Каждая ниточка дождя светилась, будто бы сама луна, превратившись в дождь, снизошла на Дах.

Глава 11

Мусороворот в океане

Встав рано утром, Хафй начала убираться в «Седьмом Сисде». В это время суток у нее бывало самое хорошее настроение. Соленый воздух с улицы смешивался с запахом соломенных циновок и деревянных стульев, превращаясь как бы в аромат печенья. Этот запах из детства на какое-то время отвлекал ее от неприятных мыслей.

В первое воскресенье июля в «Седьмом Сисде» появилась пара, мужчина с женщиной, которых раньше Хафй никогда не видела. Они пришли, сели на место у «маяка», установили видеокамеру, и все утро так и просидели. Он был рослый, в жилете фотографа, на котором, казалось, не было ничего, кроме карманов. За плечами у него был огромный операторский рюкзак. Смуглая кожа, стриженая голова, веки без складок, – он производил впечатление мужчины, который любит спорт, но при этом серьезно относится к деталям. А у женщины яркий макияж вокруг глаз, костлявая фигура, лицо какое-то не очень настоящее. Надо же, пришла сюда в серебристых туфлях на каблуках, такое только по телевизору и увидишь. Ну ладно, Хафй с натяжкой признала ее красоткой.

Красотка, сев за столик, включила планшет и уткнулась в экран, как будто больше вообще не хотела видеть своего напарника. Мужчина установил монокулярный телескоп и профессиональную видеокамеру, марка которой была специально закрыта наклейкой. Но Хафй с первого взгляда поняла, что они точно не за птицами приехали наблюдать. Ее знакомые орнитологи-любители как-то говорили, что выше по течению фабрика ограничила спуск воды, плюс всякое загрязнение, в итоге там, где речка впадает в море, рыбы стало так мало, так мало, что за эти годы птицам у устья речки никакого житья не стало. Тем более, если смотреть со стороны «маяка», сегодня никаких птиц вообще не увидишь, только серую дымку.