Человек с фасеточными глазами Мин-и У

Глава 27

Пещера в лесу

Напившись за ужином просяного вина сверх всякой меры, вся компания погрузилась в атмосферу безудержного веселья, плохо соображая. Поэтому, когда Умв предложила: «А давайте вечером сходим в Лесную церковь!», Дах, Хафй, Ан, даже ничего не понимавшие Детлеф с Сарой, – все в один голос согласились.

Они остановились перед входом в Лесную церковь, и каждый из них держал в руке фонарик, освещая с разных углов два раскидистых фикуса бенджамина. «Ворота в рай» – так Ан называл это место. Они слышали, как ветер колышет листву ночного леса, слышали уханье сидящих на деревьях сов, крики горного мунтжака, доносящиеся с далеких гор, а также гул насекомых поблизости, случайный лай Луны и Камня. Все эти далекие и близкие звуки обретали единство в многосложном ритме симфонии. Детлеф и Сара, которые ничего не знали о Лесной церкви, сначала подумали, что это будет легкая ночная прогулка. Они не ожидали, что окажутся в девственном лесу, так что были немного сбиты с толку.

Потом Ан, на вид уже основательно пьяный, вышел вперед и, повернувшись в сторону «Дома предков», начал произносить слова молитвы. Те, кто не понимал ни слова по-бунунски, слушали его речь, похожую на звуки ударов деревяшки о деревяшку, этот устойчиво-спокойный, будто пустивший корни, язык деревьев. Закончив молитву, Ан вытащил из сумки на поясе бутылку вина и стопку, налил в нее вина и побрызгал из стопки на землю. Затем он долил вина и передал стопку по очереди каждому из пришедших, чтобы тот на своем языке произнес молитву и сделал небольшой глоток просяного вина. Дах, держа Умв за руку, помолился на языке бунун, Хафй на языке амс, Детлеф по-немецки, а Сара по-норвежски.

– Ничего, лес нас всех понимает. – К Ан моментально вернулась его прежняя шутливость, немного разрядив излишнюю серьезность момента.

– Там могут быть старшие братья и сестры, так что, когда пойдем по тропе, возьмите палки и бейте по траве, – понизив голос, Ан продолжал: – Старшие братья и сестры, то есть змеи, но мы так не называем их, это было бы неуважительно. – Затем он вновь заговорил во весь голос: – Все за мной! Фонарями в глаза не светите, прислушивайтесь к шагам идущего впереди! – Дах перевел инструкции Ан на английский для Детлефа и Сары.

Ан повел всех по своей любимой охотничьей тропе. Более десяти лет назад застройщик хотел купить землю и построить на ней пагоду-колумбарий. Чтобы защитить лес, где всегда охотились бунуны, Ан попытался получить банковский кредит на покупку земли. И он получил его, даже больше, чем рассчитывал. У него не было особых способностей к финансам, и вскоре он утонул в долгах. Несколько раз он почти готов был сдаться и все продать. Но, к счастью, коренные жители из других селений и некоторые китайцы помогли ему, и он смог свести концы с концами. За последние несколько лет этот лес стал местом, где туристы могли познакомиться с обычаями и культурой бунун. Несколько лет назад Лиан, младший сын Ан, ушел в лес проверить отбор воды с реки, и с ним произошел несчастный случай. Наверное, из-за того, что он помолился не слишком благочестиво, на него рухнула подломленная во время тайфуна ветка большого фикусового дерева, прямо в тот момент, когда он проходил под ней. Когда вечером его нашли, бедный Лиан уже не дышал. Ан давно разошелся с женой, сам воспитывал старшего сына и дочку, и каждый день ходил лес в поисках утешения. Ан не винил лес. Он считал, что лес всего лишь делал то, что должен был делать: вырастал, сбрасывал листья, умирал, или мог придавить до смерти юнца-бунуна, который случайно проходил под ним.

Поэтому у Ан всякий раз возникало странное чувство, когда он смотрел на эту рощу фикусовых деревьев. Об этом он не мог рассказать окружающим его людям. Он всегда представлял, что один из воздушных корней фикусового дерева был воплощением его сына, и это укрепляло его решимость защищать лес. Когда он в роли проводника водил туристов, приезжавших в экологические туры, то всегда просил их почувствовать лес тем или иным способом: закрыть глаза и прикоснуться к корням дерева, залезть на дерево, чтобы понюхать дикий гриб, ощутить вкус листьев тернового лука или угадать по крику птицы, как далеко она находится… Как будто, заставляя заезжих туристов делать эти вещи, он учил их обонять, осязать, слышать или чувствовать душу своего младшего сына. Для него это означало, что Лиан в той или иной ипостаси жив.

Сейчас он с группой проходил перед гигантским валуном, оказавшимся в крепких объятиях старого дерева, взгромоздившегося на него, обвившего его искривленными корнями. Под скалой была небольшая пещера, где охотники-бунуны во время охоты могли переждать дождь. Дах тоже был проводником, и Хафй с Умв бывали в этой пещере много раз. Ан сказал:

– Пещера уже знает нас, кроме нескольких наших гостей.

Он попросил Детлефа и Сару зайти внутрь, чтобы пещера «узнала их получше».

В пещере было место для двух взрослых, хотя для людей из Европы, как Сара и Детлеф, там было довольно тесновато. Дах пересказал свою шутку о том, что у бунун рост более ста семидесяти сантиметров считается инвалидностью, добавив, что Детлеф, рост которого был под сто деяносто, был бы инвалидом первой группы. С таким ростом, как правило, легко споткнуться или зацепиться за лианы, когда бежишь по лесу, и это сильно ограничивало бы скорость передвижения.

– Вообще такие пещеры есть повсюду, некоторые в скалах, некоторые образованы штормами и обвалами. Но никогда не укрывайтесь в дуплах деревьев или в скалах, если они на определенной высоте в горах. Как правило, в них спят медведи. Если медведь случайно вернется и обнаружит незваного гостя, то схватит вас, – рассказывал Ан, – и отведет в полицейский участок.

После того, как смех затих, Ан позволил всем сделать привал в течение времени, необходимого для того, чтобы выкурить половину сигареты, а затем повел их дальше. В одном месте была веревка, по которой можно было подняться на фикусовое дерево на высоту двух с половиной этажей. Последнее время постоянно шли дожди, земля была скользкой, и Ан все время напоминал им быть поосторожней.

Ан по душе пришлись эти двое непритязательных иностранцев. Детлеф хотя и был академическим ученым, но не вел себя как большой профессор, а скорее был похож на пожилого человека, который познал белый свет. Сара же была человеком, у которого хватало смелости попробовать что-то новое. Когда Ан налил ей первую стопку просяного вина, она выпила содержимое до дна, и ему стало ясно, что в общении с Сарой не будет никаких проблем.

«Если гость готов одним глотком выпить вино, которым его угощают, несмотря на то, какой у вина вкус, то это, скорее всего, друг». – Отец говорил так юному Ан.

Нигде поблизости не горел свет. Теперь Ан хотел, чтобы двое иностранцев испытали, что значит гулять по ночному лесу, и поэтому он попросил всех выключить фонари и следовать друг за другом, держась за руки или прислушиваясь к звуку шагов впереди идущего.

Вот почему никто не заметил, что шедшая позади всех Хафй, когда осталась одна, залезла в пещеру под скалой.

У Хафй заколотилось сердце, когда Умв впервые привела ее в Лесную церковь. Она почувствовала, что наконец-то нашла своего рода вместилище для себя, раковину, в которой могла бы спрятаться, как рак-отшельник. С тех пор, когда никого не было рядом, Хафй одна уходила в лес, заползала в пещеру и отключалась, ни о чем не думая, точно медведь в спячке.

Хотя родом она была из селения амс, но большую часть жизни Хафй провела в городе, и даже после возвращения на восточное побережье основную часть времени она по-прежнему проводила в городе Х. Когда она открыла «Седьмой Сисд», ровесники амс пригласили ее присоединиться к их возрастной группе в селении, чтобы чаще встречаться и помогать друг другу. Но Хафй, даже когда все вместе танцевали, все равно чувствовала себя чужой. У нее не получалось вписаться в эту общину после нескольких проведенных с ними встреч, хотя все и относились к ней очень дружелюбно. Иногда в селении ей даже попадались бывшие клиенты. В общем, чтобы избежать неловких ситуаций, Хафй постепенно перестала участвовать в жизни традиционной общины амс.

Но когда она впервые ступила в Лесную церковь, влажный воздух, запахи травы и корней дали ей почуствовать себя как дома. Ей нравилось, как фикусовые деревья отращивают воздушные корни, чтобы поддержать свои ветки. Корни опускались все ниже и ниже, пока наконец не соприкасались с землей, помогая дереву выжить. Еще больше ей нравились старые деревья со шрамами, которые сами залечивали трещины в коре, выделяя древесный сок. Как будто можно было справиться с любой болью, и любая боль рано или поздно пройдет.

Если бы ин была жива и могла видеть это, ей бы точно понравилось здесь.

Ин умерла, потому что просто не прислушалась к советам своей подруги. Когда жизнь снова наладилась, ин влюбилась в другого клиента. Наверное, она думала, что каждый клиент похож на Ляо, который любил ее по-своему. Хафй не слишком разволновалась, когда ей наконец позвонила мадам из массажного салона. Возможно, потому, что она предвидела, что ин скоро умрет, когда ин нырнула в реку и нашла тело Ляо. Только в этот раз ин умерла под водой, как она делала бесчисленное количество раз во снах Хафй. Теперь черный цветок длинных волос расцвел навсегда, но ин никогда больше не всплывет обратно.

Девушки в массажном салоне сказали, что ин встречалась с «Большим Сюном», но никто не знал, кто такой Большой Сюн. Знали только, что он был ее новым парнем. И никто не знал, как и почему ин умерла. Только в одном можно было быть уверенным: все деньги с ее счета были сняты, причем сама ин сняла их. Так что у полиции не было никаких зацепок, чтобы продолжать расследование. К счастью, ин открыла еще один счет для Хафй, так что ей не пришлось начинать все с нуля.

Теперь, под покровом темноты, спрятавшись на время в пещере, Хафй чувствовала себя намного лучше. Здесь было темно, но не так, как в маленьких комнатках массажного салона. Эта маленькая пещера изолировала от звуков снаружи, поэтому, когда человек заходил в нее, то слышал, как бьется сердце и чуть-чуть звенит в ушах. Хафй сегодня вечером выпила совсем немного, и ей просто нужно было побыть немного одной в пещере, ненадолго укрыться от дождя.

Дах заметил, что Хафй не было с группой, когда он помогал всем подняться по веревке на исполинский фикус бенджамина. Но он догадался, что она ушла в пещеру, захотела побыть одна. Он и сам часто так делал. Та пещера привлекала, зазывала человека зайти внутрь, посмотреть. Он решил никому не говорить об этом, чтобы не потревожить ее. Ему не было нужды вмешиваться, когда лес общается с ней.

А в это время Ан рассказывал двум иностранцам предание о Вавакалун. За последние двадцать лет он делал это по крайней мере тысячу раз. Но каждый раз старался рассказывать так, как будто делает это в первый раз.

– Давным-давно бунун выбирали в качестве ориентиров большие камни и деревья. И вот однажды наши предки выбрали большое дерево, чтобы установить границу. Спустя какое-то время они посмотрели и подумали: эй, как странно, пограничный знак, похоже, передвинулся, и выглядит совсем не так, как раньше. Как только они присмотрелись, то поняли, что этот вид фикусового дерева, вырастая, опускает свои воздушные корни до самой земли. Иногда само дерево умирает, но воздушный корень выживает и становится новым деревом. Когда проходило много времени, и люди приходили на то же место, иногда они могли принять новое дерево за старое. Мы зовем это дерево Вавакалун, что означает «ходячее дерево».

Ан попросил Детлефа и Сару прикоснуться к корням, чтобы посмотреть, могут ли они услышать «как дерево всасывает воду из земли и делится надвое». Они старались как можно нежнее погладить это дерево. Для них этот вид дерева с его извилистыми, ветвистыми корнями был совершенно новым, потому что в северных странах такое дерево большая редкость.

В темноте ощупывая корневую систему, Детлеф понял, что однажды корни расколют скалу. Он подумал, что должен был быть какой-то звук, когда корни проникают внутрь скалы; а когда она наконец раскалывается на части, наверняка раздается оглушительный грохот. Конечно, будучи инженером, Детлеф доверял своему собственному опыту, но он никогда еще не был так впечатлен, как сейчас, видя, на что способна природа, силы которой намного превосходят его собственные. В этом случае задействованные силы невозможно было рассчитать, включая силу, приложенную муравьем-листорезом, который только что залез на тыльную сторону его ладони.

Детлеф поискал в темноте Сару, и в какой-то момент их глаза встретились. Некоторое время они смотрели друг на друга.

Ночной поход не был таким уж напряженным, но на самом деле они пробирались по темной охотничьей тропе через миниатюрный тропический ландшафт. Детлеф по пути уловил бесчисленное множество звуков. Он часто говорил, что на самом деле ни в чем не был хорош, за исключением того, что у него был действительно хороший слух. Можно сказать, что у него был дар. Он вырос в интеллигентной семье: его отец был управляющим в частной компании, а мать работала учительницй в средней школе. Детлеф был единственным ребенком у родителей, и учеба давалась ему легко. Так как он обладал удивительно острым слухом, в детстве ему нравилось приложить ухо к чему-нибудь, что на первый взгляд не издавало никакого шума, и затем попытаться услышать слабый звук, который обычно нужно было просто уловить. Однажды поздно ночью он прокрался в сад и выкопал муравейник на клумбе, пока не оказался в яме глубиной два метра. Его родители были поражены, когда на следующее утро, проснувшись, обнаружили в саду большую яму и Детлефа, покрытого грязью. Но они не отругали его, даже позволили ему продолжать копать там, где он хотел. У него вошло в привычку проверять местность, куда бы он ни шел, присаживаясь на корточки и касаясь земли, или прислонясь к скалистому выступу.

Детлефу вспомнилось, как в девятнадцать лет он был на экскурсии в промышленной академии, где увидел модель запатентованной Чарльзом Уилсоном в 1956 году туннелепроходческой машины. Это было словно наваждение, он увидел как бы метафору силы, способной проникнуть в суть всех вещей. Для него это был просто идеальный механизм. С тех пор он стал ходить на всевозможные лекции по геологии и механике, так как для него эти области знания имели единую цель: «постичь принципы, преодолеть препятствия, бурить до самой сути».

Детлеф добился известности, улучшив уилсоновскую машину, и тем самым снискал себе славу в профессиональном сообществе. Но ничто за всю его карьеру не произвело на него более глубокого впечатления, чем тот опыт проходки туннеля, который он пережил здесь, на этом острове.

Все в той пещере слышали это. Но что это был за звук? Все это время он пытался найти ответ на этот вопрос, но ему так и не удалось этого сделать. Только после встречи с Сарой он начал думать, что, быть может, ему не следует бурить насквозь все то, что издает непонятные звуки. Некоторые звуки, наверное, могут существовать лишь тогда, когда они исходят из неразбуренных, цельных пластов.

И только сейчас, когда они с Сарой втиснулись в эту маленькую каменную пещеру, его плечо касалось ее плеча, и это было похоже на то, как будто они попали в страну чудес. Ему казалось, что он может слышать шум всей горы сквозь стену в конце этой маленькой пещеры.

Неудивительно, что звуки, издаваемые живым лесом или нетронутой горой, отличаются от звуков выпотрошенной горы. Детлеф взял Сару за руку, словно своим прикосновением хотел донести до нее эту мысль.

В этот самый момент Сара другой рукой ощупывала корни дерева, думая о том, видел ли ее отец за все свои путешествия что-либо подобное этому тропическому лесу. В тот раз, когда он отправился по Миссисиппи, встречал ли он такие деревья по берегам теплого Юга?

На самом деле, у Сары даже не было возможности увидеть тело своего отца. Его друзья уже кремировали «своего Амундсена» к тому времени, когда сообщили ей о его смерти. Он испустил дух в своем любимом месте – во льдах, только в Канаде, а не в Норвегии.

Сара не могла сказать, что не испытывала к нему ненависти. По крайней мере, когда она была подростком, она долгое время думала, что он любил море, рыбу, китов, а позже даже тюленей больше, чем любил ее. Уход матери привел к тому, что Сара оказалась в мире мужчин, мире кровавой резни и неустанного преследования. Ко всему этому она относилась с отвращением. А когда ей было трудно привыкнуть к жизни на море, он никогда не говорил ей ни слова утешения, просто позволял морю мучить ее. Море разлучило ее с матерью, и даже если бы Сара захотела отправиться на ее поиски, ей было бы нелегко вернуться на сушу. Единственный способ, которым она могла наказать своего отца, – отводить взгляд всякий раз, когда он заговаривал с ней, вместо этого глядя на море.

Отец наконец-то разрешил ей начать жизнь на суше, когда ей было пятнадцать, и с тех пор они жили отдельно друг от друга, он в море, а она на берегу. Он всегда был в отъезде, в то время как она без конца работала в своей приморской лаборатории, занимаясь наукой и познавая свободу, которой никогда не могла наслаждаться в открытом море. Когда она занялась океанологией, то понимала море гораздо лучше, чем ее одноклассники. То, о чем преподаватели рассказывали в аудитории, было просто другим способом рассказать о том, что она пережила, вернуться к детству, проведенному в море. Иногда, размышляя о какой-нибудь проблеме в морской экологии, Сара почти слышала, как ее отец разглагольствует о чем-нибудь на борту корабля.

Он регулярно переводил деньги на ее счет, но почти никогда не посылал даже простой открытки. Вскоре после того, как Сара получила степень доктора, она заслужила славу дерзкой исследовательницы. В то время как большинство профессоров спокойно уживались с правительством, Сара стала играть роль «копья знаний» в протестных организациях. Она всегда раскрывала преступные уловки госучреждений или капиталистов, скрывающиеся за буквой правил охраны окружающей среды или псевдонаучностью. Справлялась с любой проблемой, будь то нефтяная добыча в Арктике, добыча метана из гидратов или чрезмерный китобойный промысел под предлогом проведения исследований. Статьи, которые она писала, были настолько основательными, что ученые, защищавшие капиталистов, всегда получали отпор, не в силах противостоять ей. В то время как большинство людей говорили о Саре как о «свирепой», лишь она знала о темных узелках, завязанных в ее детских воспоминаниях.

Когда нашли отца Сары, охотники сначала приняли его за взрослого тюленя, с которого содрали шкуру. Очевидно, его забили до смерти багром, и лицо изуродовали до неузнаваемости. Все зубы выбили. Так как его нашли только через несколько дней после убийства, руки и живот были изъедены. Возможно, тюлени вышли на берег и обкусали его труп, даже не пощадили пенис.

Сам Амундсен в последние годы жизни слыл таким же крутым, как и его дочь, благодаря бурной деятельности по защите окружающей среды. Однажды он семь дней блокировал в Антарктике японского китобойца, замаскированного под научно-исследовательское судно, пока его собственный корабль не протаранили так сильно, что он потерял ход. Он всю зиму провел во льдах, охраняя тюленей, абсолютно незаконно держа на прицеле группу охотников на тюленей, и вынудил их отступить, пока его не арестовали и не обвинили в угрозе жизни и здоровью. Его голова поседела, лицо было покрыто рубцами от порезов льдом, а борода из-за кристаллов соли сделалась твердой, как китовый ус. Его мучила болезнь сердца, поэтому он часто хмурил брови, отчего люди вокруг думали, что он несчастен. Только сам Амундсен знал, что никогда в жизни не чувствовал себя более счастливым.

Его друзья уделили особое внимание рассылке приглашений на похороны китам: обыкновенному полосатику, малому полосатику, ивасевому полосатику, а также треске и гренландским тюленям… Разумеется, никто из них не смог прийти, но его дочь Сара действительно присутствовала на поминальной службе. Старый друг Амундсена, которого Сара звала дядей Хэнком, передал Саре его личные вещи: охотничье ружье, китобойный гарпун, бинокль и подарки на день рождения Сары, которые он так и не сумел отправить вовремя. Все его подарки были одинаковыми: крошечная лодка длиной в три сантиметра, вырезанная из пенопласта, плывущая в синем-синем море внутри хрустальной шкатулки. В лодке сидела девочка, на ее милом крошечном платьице было написано «Сара». На подставке для каждой шкатулки Амундсен написал своим характерным почерком, наклоном похожим на морские волны: «наш Тихий океан», «наш Индийский океан», «наш Северный Ледовитый океан», «наше Норвежское море»… Слово «наш» было выведено особенно жирно, а в конце следовала дата.

– Там внизу наше селение. – Ан повел всех через другой лес, пока они не вышли на опушку и перед ними не открылась широкая панорама. В деревне внизу все еще мерцали огоньки, а вдалеке слабым отражением блестела река Лаку-Лаку. – Это наша деревня, а горы – наша святая земля, ну и наш холодильник тоже.

К этому времени Умв тоже обнаружила, что Хафй с ними нет. Она то и дело оглядывалась на темноту сзади, чтобы проверить, не догнала ли ее Хафй. Она потянула Дах за руку и сказала, что хоче вернуться. Дах посмотрел в глаза своей дочери в темноте и неожиданно для себя заметил, что выражение глаз как-то изменилось и уже не было похоже на взгляд раненой птицы.

– Давай пока не будем беспокоить тетю Хафй, она сама скоро выйдет, когда будет готова, – сказал он шепотом, наклонясь к дочери.

– Сегодня вечером мы будем спать в традиционных жилищах бунун, если не возражаете. Видите, вон там два здания из бамбука и камня? Может, вам там будет не так удобно, но для нас это просто пятизвездочный отель в горах. Внутри вы услышите звуки, которые издает гора ночью. – Выслушав перевод Дах, Детлеф и Сара сказали, что им очень нравится эта идея. Прожив на океанском траулере столько лет, Сара не верила, что ей может быть неудобно где-то еще.

В приподнятом от вина настроении Ан указал на селение и продолжил:

– Мы называем его Сазаса, что означает «место, где растет сахарный тростник и прыгают животные, место, где люди могут хорошо жить». – Ан показал на гору, потом повернулся, и показал на другую гору. – Мой отец говорил, что японцы вынудили нас спуститься вон с той горы, где мы раньше жили, и перебраться в эту долину к реке, на склоне этой горы. Но все к лучшему, ведь мы стали ближе к морю. Мой отец брал меня на охоту, когда я был маленьким. Мы поднимались по тропе на эту гору до самой вершины, а потом спускались к морю с другой стороны. Мой отец сказал мне, что море и горы – не одно и то же. Море все омывает дочиста, очищает нас и снаружи, и внутри.

– Вот только море уже не то, что раньше, – сказал Ан.

Глава 28

Пещера под скалой

Измученная за последние несколько дней пешего похода, Алиса под конец простудилась, она вся дрожала. Лекарство из аптечки не подействовало, и вскоре у нее началась настоящая лихорадка с жаром, ознобом, и временами она даже была без сознания. Ателей, опираясь на свои знания о лекарственных травах, попробовал приготовить лечебный отвар. Он собрал сухие ветки для костра, чтобы сэкономить газ. Алиса выпила отвар, и ей действительно полегчало.

– Горы тебя вылечат, – сказал Ателей Алисе.

Алиса по-прежнему была полна решимости завершить начатое, использовав оставшиеся полдня хорошей погоды, чтобы пройти через лес и увидеть большой утес. Может быть, дело было в языковом барьере, а может, он почувствовал ее решимость, в общем, крепко сложенный Ателей принял решение нести внешне хрупкую, а внутри твердую, как гранит Алису через лес на спине.

Вокруг был типичный для средних высот альпийский лес. Лесная подстилка была покрыта слоем опавших листьев, стволы деревьев были высокими и прямыми, каждый ствол отбрасывал собственную тень. Ателею показалось, что он как будто идет по волнам. Это напомнило ему об острове Гэзи-Гэзи, а также обо всем, что было связано с Ваю-Ваю, особенно о Расуле.

Так как в этот момент Ателей держал Алису за бедра, которые сжимали его у пояса, он ничего не мог с собой поделать: у него была эрекция.

Он вспомнил Расулу, вино кича, вспомнил ее взгляд и ее стоны прощальной ночью, вспомнил аромат ее тела, такого мягкого, совсем не похожего на Алисино тело, и в то же время очень-очень похожего.

За это время, хотя его никто и не учил, Ателей совершенно естественно пришел к пониманию некоторых вещей самостоятельно. Например, причина, по которой собратья-островитяне установили обычай «прощальной ночи», когда молодые девушки имели право затащить младшего сына в заросли травы. В этом была единственная возможность оставить семя на Ваю-Ваю.

Если кто-то из девушек и забеременел от него, то он надеялся, что это была Расула. Он знал, что если островитянка забеременеет, то никто не будет допытываться, чье это семя. Женщины на Ваю-Ваю не считают свой возраст в годах, у них есть только «год, когда родился первый ребенок», «год, когда родился второй ребенок». Вот почему некоторые женщины на Ваю-Ваю не знают, как ответить на вопрос о своем возрасте, потому что у них не было детей. Такие женщины не несут на себе следов времени и часто лишены защиты родственников. Он надеялся, что Расула забеременеет, чтобы по крайней мере был один человек, который позаботился бы о ней. Он знал, что это будет его старший брат Наледа. Он будет отвечать за то, чтобы изгородь у ее хижины была увешана рыбой, потому что таков ваювайский обычай.

Конечно, он не мог этого знать наверняка, потому что сейчас он был на другом острове, вдали от Ваю-Ваю, и неизвестно, насколько далеко. Теперь он, возможно, уже не сможет вернуться на Гэзи-Гэзи и найти дорогу обратно домой.

При этой мысли Ателей почувствовал, что каждый шаг уводит его все глубже и глубже в лес, такой дремучий, что он, возможно, никогда не выберется из него.

Алиса, сидевшая на спине Ателея, почувствовала странное утешение, как будто Якобсен наконец вернулся, чтобы поддержать ее. И поэтому она крепче прижалась к спине юноши.

Алиса знала, что тот образ жизни, который она вела с Ателеем в охотничьей хижине, казался стабильным лишь на первый взгляд, но по сути мог измениться в любой момент. Они не могли оставаться там вечно: хижина была слишком непрочной и могла рухнуть во время тайфуна, да и Ателей тоже не мог прятаться в горах бесконечно. Она должна была принять некоторые решения от его имени, в том числе представить ли его другим людям, начиная, по крайней мере, с Дах и Хафй. Возможно, он мог бы подружиться с Умв, они были бы как брат и сестра. Кто знает, может быть, спустя какое-то время, Ателей из ваювайца превратится в тайваньца. Так думала Алиса.

Но и у нее самой были проблемы, с которыми нужно было разобраться. Все это время в охотничьей хижине казалось, что она просто спокойно добывала пищу, писала, вела свою обычную жизнь. Но ведь, на самом деле, Алиса ненавидела себя за то, что могла жить исключительно в реальности текста, в мире, в котором она вела диалог лишь с самой собой.

Может быть, ей нужно именно на утес, думала Алиса.

Когда Ателей нес ее по этой волнистой лесной подстилке, она вдруг вспомнила, как много лет назад, когда ходила с Якобсеном к ручью за водой, они поймали жука-оленя с красивыми рогами-мандибулами. Обрадованная, она принесла его домой, чтобы превратить в засушенный образец, а потом сделать для Тото сюрприз на день рождения. Она использовала эфир, чтобы усыпить жука, проткнула его твердый панцирь булавкой для насекомых третьего размера и поместила в энтомологическую коробку. Там уже был гигантский формозский жук-олень и горный жук-олень. Новый член коллекции заметно выделялся своими длинными рогами, прямо как миниатюрный олень. Какой же красивый этот жук-олень!

Однажды бессонной ночью она пошла за ручкой и бумагой, и когда доставала их из ящика стола, вдруг что-то ужасно напугало ее, так что она рывком открыла ящик и перевернула все содержимое.

Оказалось, что самый новый член коллекции, все еще находящийся в своей коробке, медленно греб тремя парами ног, совсем как в бассейне. Может быть, из-за того, что доза эфира была слишком маленькой, этот жук, полный жизни, впал лишь во временную кому. Теперь он очнулся. Его соседи все так же мирно спасли, посаженные на кол, и только этот миниатюрный олень продолжал размахивать ножками в темноте, не в силах никуда уйти.

Чувствуют ли насекомые боль? Может быть, когда их родственники или члены семьи уходят, они ничего не замечают, ну а когда их прокалывают энтомологической булавкой третьего размера, им больно? Действительно ли они такие неразумные и лишенные чувств, какими мы их себе представляем?

Когда Ателей нес Алису по лесу, от каждого из них исходил разный запах, потому что воспоминания у них были разные. Лесные звери, имеющие особенно чуткое обоняние, это заметили. Влажные и давно опавшие листья не издают ни звука, но новые листья шуршат так, точно у кого-то ломаются кости, и с каждым шагом они ломаются еще и еще. В этот момент тихо закапал дождь, и Ателей поднял глаза. Ему показалось, что он видит конец каждой ниточки дождя.

До наступления темноты им наконец-то удалось пробраться через лес к основанию большого утеса. Он был похож на стену, на великан. Все ветры в мире должны были остановиться перед ним, а лес мог лишь благоговейно взирать на него.

Ателей опустил Алису на землю и вытер свое лоснящееся от пота лицо. Алиса вытащила плащ, спрятанный под ее ветровкой, и надела свою дождевую шляпу. Теперь вокруг нее был обернут маленький желтый мирок. Ей было спокойнее, чем она ожидала. «Так вот оно какое», – подумала она. Оказывается, это и было то самое место.

Так как уже стемнело, Алисе и Ателею пришлось провести еще одну ночь в горах. Поскольку медведь разорвал палатку, им пришлось искать место, где можно было бы укрыться от дождя. В конце концов они нашли нишу под скалой. Она была неглубокой, но присев, в ней могли поместиться по крайней мере несколько человек. Потолок с одной стороны был выше, чем с другой, и в нижней своей части эта ниша, по-видимому, соединялась с другой пещерой. Хотя в полутьме Алиса не могла видеть ясно. Она вспомнила, как люди из альпинистского клуба говорили ей, что утеса никогда не существовало, и он появился только после землетрясения в результате смещения разлома.

Гора раскололась на части, и вот появился утес. Это и был пункт назначения, отмеченный на карте. Было ли это место, где Дах обнаружил тело Якобсена?

Алиса уставилась на Ателея, глядя на него со спины. Он разводил огонь, чтобы заварить чай. В мерцающем свете его тень на стене становилась то такой же огромной, как Якобсен, то такой же маленькой, как Тото. Она погладила тень Ателея на каменной стене ниши, вырытой в основании утеса, пробормотав: «Так вот где ты был все это время». В тот же момент к ней вернулось ощущение реальности, и Алиса наконец поняла, что это всего лишь тень. Но пусть будет хотя бы тень, пусть будет хотя бы тень.

Ателей, закончив разводить огонь, спокойно сидел, наблюдая за дождем снаружи. Дождь внезапно усилился, стал на удивление сильным. Вода стекала внутрь и вниз, пропадая в нижнем пределе с журчанием, как будто где-то в пещере была река, ведущая к сердцу горы, но никто не знал, где она заканчивается.

– Сегодня на море ясная погода? – вдруг спокойным тоном спросил Ателей.

Алиса на секунду опешила и ответила едва уловимым, как капельки дождя, голосом:

– Очень ясная.

Глава 29

Человек с фасеточными глазами III

Мужчина пытается встать, но боль заставляет его сесть обратно. Затем он широко зевает, то ли от горя, то ли от какого-то другого чувства. Как будто мир людей стал для него слишком скучным и он предпочел бы никогда не просыпаться от сна.

После зевка мужчина с удивлением обнаруживает, что боль несколько утихла. Он перестает подавлять желание зевнуть, и зевки приходят один за другим, как будто выстраиваются в очередь, ожидая, когда мужчина выпустит их. Меньше чем за минуту он зевает в общей сложности тринадцать раз.

– Не так больно, как представлял себе, да?

Мужчина знает, что большинство костей в его теле уже сломаны, что это сложный перелом, который никогда не удастся склеить. У него в жизни много раз бывали серьезные переломы, и он знает, каково это, как будто это чувство навсегда запечтлелось в его памяти. Но на этот раз он почему-то не чувствует никакой боли.

– Странно, но не болит. – Мужчина быстро понимает, что в такой ситуации может означать это отсутствие боли: – Значит, я умер?

– Сколько раз ты зевнул?

– Пятнадцать. – На самом деле тринадцать, мужчина ошибся.

– Стало быть, в привычном понимании ты уже умер.

Мужчина не понимает, что должно означать «в привычном понимании». Он приподнимается, встает и идет в сторону от утеса, с тревогой глядя вверх. – Но мой сын еще там, наверху.

Человек с фасеточными глазами качает головой, как будто озадаченный неспособностью этого человека к пониманию простых вещей: – Его там нет. Конечно, можно сколько угодно говорить, что он наверху, но на самом деле это не так. Ты ведь прекрасно это знаешь.

Я не знаю, я знаю, я не знаю, я знаю, я не знаю, я знаю, я не знаю, я знаю… Мужчина сердится, и поэтому игнорирует слова человека с фасеточными глазами. Пытаясь самостоятельно взобраться на скалу, он обнаруживает, что не может. Он, кажется, сохраняет физическое существование, но не может управлять своим телом так, как ему заблагорассудится. Точнее, он не может подняться наверх. Кажется, он ограничен одной плоскостью движения, как будто сам стал плоским. Так вот на что похожа смерть.

– Ты больше не сможешь подняться наверх, – человек с фасеточными глазами подтверждает это, и его слова звучат бесстрастно, непоколебимо, решительно.

Мужчина знает, что этот человек прав. Он не может подняться наверх. Он вздыхает так тяжело и так холодно, что, кажется, растения вокруг него покрываются инеем. Но он все еще беспокоится о своем сыне. Он так встревожен, что встает, чтобы попробовать снова и снова.

Человек с фасеточными глазами не останавливает его, только ждет, пока он устанет и снова усядется на землю. Отчаявшись, мужчина смотрит на человека с фасеточными глазами, словно еще не потерял надежду на его помощь. Но все, что он видит, это фасеточные глаза, которые, кажется, без конца меняются: в каждом глазе прыгают отдельные глазки, омматидии, сменяя друг друга в бесконечных перестановках и комбинациях. Внимательно наблюдая, мужчина заворожен мгновенными образами, воспроизводимыми в каждом омматидии. То извергается вулкан, то виден пейзаж с высоты птичьего полета, или простой лист, который вот-вот упадет. В каждом глазке как будто демонстрируется что-то вроде документального фильма.

Человек с фасеточными глазами показывает на землю, говоря: – Садись, поговорим, хорошо? Если ты не торопишься.