Человек с фасеточными глазами Мин-и У
Давай я угадаю: тебе лет четырнадцать или пятнадцать, да? У меня тоже был сын. Сейчас ему исполнилось бы десять лет. Правда, поначалу я совсем не хотела иметь детей, потому что неизвестно, какое будущее их ожидает, а мне не хотелось, чтобы им потом пришлось жить на острове, который мы превратили черт знает во что. И все-таки потом у меня родился мальчик.
Наш остров последнее время страдает от частых дождей. Когда тайфунов нет, в каком-нибудь месте вдруг прольются сотни миллиметров осадков. Лето стало таким жарким и долгим, к тому же почти каждый день идет дождь. Мой друг М. как-то рассказывал мне, что он и его друзья-орнитологи заметили: перелетные птицы не узнают места на побережье, – слишком быстро все меняется, – поэтому они долго раздумывают, перед тем как приземлиться. Жаль, что в таком плачевном состоянии, но это и есть наш остров.
Я еще вот что взяла тебе показать: это цифровая фоторамка. Она показывает фотографии, а на фотографиях – о, что было раньше. Интересно, правда? Ха, особенно для тебя. Это мои родители, последнее место, где они поселились: торговые ряды Чжунхуа. В детстве мы жили бедно, и отец с матерью зарабатывали, чем могли, чтобы оплатить учебу мне и старшему брату. Они считали, что образование дает дорогу в жизнь. Мой папа стал подмастерьем в одной лавке бытовых приборов, как раз в этих торговых рядах. Он часто ездил с боссом и чинил кондиционеры в разных домах, пока моя мама на рынке продавала пирожные и торты. Босс моего папы выделил нам комнату на третьем этаже, где мы ютились всей семьей. Комната была маленькой, примерно как вот эта охотничья хижина. Моя мама оставляла нас дома делать уроки, и только по выходным позволяла мне с братом помогать в лавке пирожных. Мы очень любили ходить туда и помогать готовить пирожные в духовке: когда они подрумянивались с одной стороны, надо было перевернуть их на другую сторону. Такие ароматные-ароматные! Как-нибудь я привезу тебе попробовать.
Посмотри, вот моя семья. У нас была только одна кровать, мы спали на ней вместе: я, брат, и папа с мамой. В детстве я часто мечтала, что однажды смогу покинуть этот дом.
Это Якобсен, мой муж. А это мой сын, его зовут Тото. В то время он был еще младенцем.
На вашем острове есть горы? Так называется место, где мы сейчас находимся. На фотографии вон те высокие, остроконечные места, горы называются.
А вот это «рельефно-тактильная карта». Потрогай, чувствуешь, здесь она выпуклая, здесь пушистая, здесь влажная, а еще очень твердая в разных местах? Раньше на картах делали остроконечные вершины – это и есть горы. Потрогай, вот это на ощупь и называется гора. Тайвань остров маленький, зато горы здесь ого-го какие! Мой муж с сыном очень любили ходить в горы. Однажды они отправились в горы, и так и не вернулись.
Некоторое время назад мой единственный друг Дах нашел труп моего мужа Якобсена. Но сына даже следов не нашел, пропал, как листик в лесу, который сдуло ветром. Они хотели просто побыть в горах, но никто не думал, что горы оставят их у себя навсегда. Иногда я так думаю.
Последнее время я одна жила в том доме, который назвался Домом на море. Потом море поднялось, и люди стали называть его Домом в море. Теперь я называю его Алисин остров.
По правде говоря, потеря сына стала для меня намного более страшным горем, чем потеря матери. Твоя мать, конечно, тоже беспокоится. Если бы мой сын был еще жив, то через несколько лет стал бы таким же высоким, как ты. Вообще-то, раз уж речь зашла об этом, то я тоже младший ребенок в семье, если ты не против принять женщину за человека.
Ах, как давно небо не было таким безоблачным! Сегодня Налуша такая яркая и красивая! Людям на острове Ваю-Ваю светит такая же Налуша, и ты на острове Гэзи-Гэзи видел ее, ты знаешь об этом? Ах, Ателей.
Когда я так рассказываю, рассказываю, то мне начинает казаться, что он понимает все, о чем я говорю. Не в том смысле, что понимает значения слов, но в каком-то другом смысле.
Однажды утром он увидел меня и сказал: «Охаё, доброе утро!» (Я его научила так говорить.) В ответ я сказала ему: «И-Вагудома-силиямала». («Сегодня на море ясная погода».) Мы постепенно привыкли общаться на языке друг друга, вернее, на смеси двух языков.
Когда я попробовала говорить с Ателеем на его языке, то заметила, что он стал без конца повторять ваювайское приветствие, говоря: «И-Вагудома-силиямала?» (Это вопросительное предложение, видимо, означало вопрос «Сегодня на море ясная погода?») Другой человек должен отвечать: «И-Вагудома-силиямала» («Сегодня на море ясная погода»). Поначалу я не могла отделаться от ощущения лукавства, ведь я и в море не выходила, какой смысл спрашивать, ясная погода на море или нет? Но он все равно отвечал: «Ясная». Иногда и погода совсем не солнечная, хлещет дождь, и далекие-далекие волны холодно взирают на остров. Но Ателей все равно с улыбкой отвечает: «Ясная».
Наверное, из-за того, что я дала ему бумагу и карандаши, Ателей повеселел. В тот день он пять раз спросил меня: «Сегодня на море ясная погода?» Я терпеливо отвечала ему. И вдруг, спустя три минуты, Ателей спросил в шестой раз: «Сегодня на море ясная погода?». Мне оставалось лишь отвечать: «Ясная погода». Но не прошло и пяти минут, Ателей опять задал тот же вопрос.
Я не то чтобы специально не отвечала, просто задумалась о чем-то другом. Ателей, не получив ответа, вдруг стал выглядеть таким обиженным, как будто его отверг друг. Тогда он начал допытываться:
– Ты, надо отвечать «ясная погода».
– Я только что уже отвечала.
– Если другой спрашивает, сегодня на море ясная погода? Ты услышала, ты слышишь, все равно надо отвечать – ясная погода.
– Даже если идет такой сильный дождь, все равно надо так отвечать?
– Да.
– Даже если не хочешь отвечать, все равно надо так отвечать?
– Да.
Мы вдвоем смотрели на далекое море, дождь медленно, медленно приносило оттуда; иногда на море появлялись большие волны, одна за другой. Молчание продолжалось десять волн, и потом Ателей снова спросил:
– Сегодня на море ясная погода?
– Ясная, – ответила я. И тут только додумалась поинтересоваться в ответ:
– Сегодня на море ясная погода?
– Ясная, очень ясная, – так ответил Ателей.
Неизвестно отчего, но тут у нас обоих из глаз полились слезы.
Глава 19
История острова Даху
Когда стали «сортировать» этот «мусор», я сильно удивился, так как иногда попадались какие-нибудь разбитые, сломанные, ну совсем уж странные вещи, например, корпусы мотоциклов, детские коляски, презервативы, шприцы, бюстгальтеры, шелковые чулки… Я частенько спрашивал себя: какие люди пользовались всем этим? В какой ситуации и почему они решили выбросить эти вещи? Помню, когда я был в армии, один раз мы с сослуживцем поспорили: если кто-нибудь наденет бюстгальтер и покажет приемы штыкового боя, то он всех угостит выпить. Я правда надел, насмешил всех страшно. Вечером, когда мы выскользнули из части и пошли с ним купить чего-нибудь перекусить, я смял этот розовый бюстгальтер с кружевной каймой, да и выбросил в море. Иногда промелькнет глупая мысль, а не вернулся ли он обратно с этой плавучей кучей мусора?
Я заметил, что многих сбила с толку та газетная статья, казалось, что только пластиковые изделия не разлагаются. Но, по моим наблюдениям за эти дни, изделия из искусственного волокна тоже удивительно долговечные. К тому же многие вещи еще и завернуты в полиэтиленовые пакеты, или упакованы в пенопласт, и вообще неплохо сохранились. Я даже подобрал экземпляры из раздела «неповрежденные ценные вещи»: кольца, очки, часы, телефоны… Говорят, что люди подбирали даже «золотые слитки»! Вот почему последнее время на побережье появилось немало приезжих, они думают, что найдут здесь какие-нибудь сокровища. Но только я боюсь, что жители селения, которые раньше возделывали землю или ловили рыбу, теперь смогут зарабатывать только за счет мусора. Выбрав профессию, не так-то легко ее сменить, ведь если привык к какому-нибудь образу жизни, отказаться от него не так-то просто. Об этом мне говорила Сяо Ми.
Когда мы были с ней вместе, то я привозил ее сюда погулять по пляжу. Один раз она потеряла сережку, и мы ее искали, искали, но так и не нашли, вдобавок еще и другую потеряли. Я целовал ее уши без сережек, а она щурила глаза, как сонная кошка. Те сережки, наверное, где-то на пляже? Вот о чем я думал.
Иногда мы подбирали животных, застрявших в мусоре. Похоже, что некоторые рыбы жили в пластиковых пакетах очень долго. А еще нашли почти полный скелет кита. Чаще всего попадались дохлые морские черепахи. Были и головастые черепахи, и зеленые морские черепахи, и кожистые черепахи… Мясо черепахи обычно было съедено, остались только пустые панцири. Эксперты по морским животным измерили панцири черепах на пляже, и их панцири, которые не гнили в течение короткого времени, оказались доказательством того, что черепахи не так давно были живы.
Как подумаешь, по морю приплыл не только мусор, но еще ипринесенные им истории. По идее, у каждой выброшенной вещи есть своя нерассказанная история.
Начиная с этой недели на пляже появились разные специалисты, эксперты по океаническим течениям, биологи, изучающие приливы и отливы, эксперты по изучению пластика… Сегодня приехала группа специалистов по мусору из Германии. Говорят, они специально приехали «исследовать» наш отсортированный мусор. Так что нам надо на выбранных образцах оставлять точные данные о месте находки и ее весе, наклеивать ярлыки на мусор. Говорят, что один специалист по мусору даже написал книгу по истории культуры Германии, изучив мусор на свалке в Рурской области. Он порекомендовал сортировать нам мусор на основании его «функциональности», а не на основании ценности, которую он представляет в случае переработки. По его словам, этот мусор станет в будущем важным материалом по истории мировой культуры.
Хотя наши чиновники разрешили этим специалистам забрать с собой некоторые образцы, но запретили нам делать слишком детальную сортировку, потому что можно не поспеть к выборам. Какие-то начальники даже тайком подсказали мне, что можно делить весь мусор на два вида: подходящий для переработки и не имеющий никакой ценности мусор, который можно просто сжечь. Быстро разделить и быстро выбросить. «Мусор есть мусор, сортируй не сортируй, мусором и останется, так ведь? Зачем его еще исследовать?» Так они говорили.
На первый взгляд люди вдохновились словами «Вернем красоту нашей Формозы!» (глупый лозунг, под которым правительство призывает людей участвовать в «очистке побережья»), и работа идет полным ходом. Но я слышал от экспертов, видевших все своими глазами, что потребуется более ста лет, чтобы восстановить прежний вид побережья. Но я засомневался, что вообще значит этот «прежний вид». Вот, например, «Седьмой Сисд», его включать в это понятие, как думаешь?
Ты ведь знаешь того писателя Л., который пишет книги про океан? Он часто приезжал в «Седьмой Сисд», верно? Несколько дней назад он привез с собой студентов и волонтеров, они начали собирать погибших на пляже креветок, морских ежей, трепангов, змеехвосток, раков-отшельников, крабов и другую фауну. Он сказал, что очень много видов не было известно, но благодаря мусоровороту их выбросило на берег. Я спросил его, можно ли будет восстановить прежний облик побережья? Он сказал, что нет никакого прежнего облика, и больше не будет как прежде.
Я ответил, что мой отец мне говорил наоборот. Он считал, что только две вещи на свете никогда не меняются: это горы и море.
Для нас, бунун, мужчиной может считаться только тот, кто умеет охотиться. Атаял[27] называют нас «тени» как раз потому, что мы так искусны в охоте. Но мой отец часто говорил, что для охоты перво-наперво надо узнать горы, и только потом можно научиться охотиться по-настоящему.
По рассказам отца, японцы боялись того, что бунун объединятся и станут бороться против них. Поэтому они переселяли бунун то в одно место, то в другое, даже приучили нас возделывать землю, чтобы бунун начали сеять поливной рис, – лишь бы не дать нам понимать горы. Привыкнув выращивать рис, люди перестали ценить охотников, так что бунун все меньше обращали внимания на горы. Горы не оберегают тех, кто не понимает их.
Он рассказывал, что прежде детей бунун с малого возраста начинали учить разнообразным знаниям о горах, пока наконец они не примут участие в охоте и ритуале стрельбы по ушам животных – это считалось чем-то вроде экзамена на квалификацию охотника.
Никогда не забуду тот день, когда я первый раз участвовал в охотничьем ритуале стрельбы по ушам животных. Старшие охотники расставили мишени: три ряда мишеней из ушей шести добытых на охоте диких животных. На самом верху прикрепили уши двух оленей, в центре – уши двух замбаров, а внизу повесили по одному уху горного козла и кабана. Ушки козла пушистые, крохотные, очень симпатичные. Когда мы стреляли, то стояли достаточно близко, и для мальчишек бунун, с детства учившихся стрелять из лука, не попасть было практически невозможно. Мой отец был лучшим стрелком в селении, стрелял точно и из лука, и из ружья. Когда в детстве я упражнялся в стрельбе из лука, то меня часто сравнивали с ним. Старшие по очереди подводили мальчишек к мишени. «Бум!» – и стрела пронзала оленье ухо. Следом поставили перед мишенью моего старшего брата. «Бум!» – и стрела тоже пронзила оленье ухо. Когда подошла моя очередь, я уверенно натянул лук и прицелился в ухо оленя. Но в тот самый момент, когда я отпустил стрелу, не знаю почему, лук провис, и когда я услышал «бум!», то оказалось, что стрела попала в ухо горного козла.
Пушистое ушко козла, крохотное и симпатичное. Я попал в него.
Все прямо окаменели. Мой отец переменился в лице. А почему? Потому что во время ритуала стрельбы по ушам попадать можно только в уши оленя или замбара, а если попадешь в ухо горного кабана, то потом на охоте будешь бояться встречи с кабаном. Ну а попадание в ухо горного козла значит, что ребенок будет по жизни идти, как горный козел по крутому обрыву на краю пропасти.
Я попал в ухо горного козла. Отец потом долго со мной не разговаривал. Я тогда думал, что он сердится на меня, а потом понял, что это он тревожился обо мне.
Мой отец Лавиан (предводитель охотников). По периметру охотничьих угодий вязали бадан – знаки из тростника. Хотя я и был сыном своего отца, но Лавиан не передается по наследству сыну. Нужно, чтобы парень охотился, помогал людям, имел лидерские качества, и если он хорошо себя проявил, да к тому же стал лучшим молодым охотником, тогда у него есть шанс стать Лавианом. Хотя я и попал в ушко горного козла, но когда ходил на охоту, то всегда был лучшим. Правда, я чувствовал, что мой отец по-прежнему был сильно обеспокоен, ведь ему казалось, что выстрел в ухо горного козла рано или поздно принесет мне несчастье.
Один раз мы устроили облаву на здорового кабана. Тот кабан успел прославиться, потому что много раз ускользал у нас прямо из-под носа, и убил не одну охотничью собаку. А однажды вообще «съел» пули моего отца и благополучно ушел. Мой отец сказал, что этот зверь Ханито, и когда стреляешь в него, нельзя смотреть ему в глаза, не то зачарует.
Когда устроили облаву, Лавианом все так же был мой отец.
– Что за зверя встретит мое дуло? – запел мой отец.
– Всех оленей встретит мое дуло! – подхватили другие охотники.
– Что за зверя встретит мое дуло? – пел мой отец.
– Кабанов всех встретит мое дуло! – подхватили другие охотники.
Наши ружья пахли ароматным вином. Когда мы выходили на охоту, я слышал, как мой отец тихим голосом говорил дяде, будто ему во сне привиделся какой-то знак, но почему-то после ритуала окропления вином он забыл о том, что видел во сне. Дядя его успокоил, сказал, что это обычное дело, сны часто забываются, и если кто не видел снов или забыл сны, то прекращать охоту ему не резон.
В тот раз мы устроили Мабусау, это такой способ охоты: сначала Лавиан определяет место, где скрывается кабан, а потом собаки должны его оттуда вытравить, а охотники разбиваются на отряды и окружают зверя. Прямо на рассвете, где-то часов в пять, собаки почуяли запах кабана и стали без конца лаять, как сумасшедшие. Отец увидел вдалеке движение в траве и понял, что это большой кабан, очень возможно, как раз тот самый злой дух Ханито. Он оценил, в какую сторону побежит кабан, и охотники, разбившись на отряды, пошли по разным тропам преследовать зверя. Меня определили в отряд, который шел в самую дальнюю левую сторону, потому что я был мальчиком, надо было еще многому научиться. Пока я бежал, все прислушивался к звуку собачьего лая и шуму травы; запахи и тени деревьев со свистом проносились мимо. А потом я вдруг обо что-то споткнулся, упал и кубарем прокатился по земле. Быстро подобрав ружье и прижав рукой охотничий нож, чтобы не бил по бедру, я продолжил бежать вперед.
Но почему-то, когда я поднялся, то перестал слышать, что происходило вокруг. В есу вдруг стало тихо-тихо, точно в этом мире и не было никаких звуков. Я остановился и присмотрелся к направлению ветра, глядя на колышущуюся траву. Внезапно передо мной промелькнула тень, быстрая, как порыв ветра. Я перевел дыхание и погнался за ней так быстро, будто почти держал свое сердце в руках. Не знаю, сколько времени прошло, когда тень вдруг остановилась и громко крикнула в мою сторону.
Этот внезапный крик так напугал меня, что я замер на месте. Ощущение было такое же, когда думаешь, что смотришь видео без звука, и вдруг звук врубается на всю громкость. Передо мной стоял мужчина. Он смотрел прямо на меня, ветер раздувал его вьющиеся лозой волосы.
Вдруг мужчина открыл рот и заговорил… Я не знаю, можно ли сказать, что он открыл рот, ведь рот у него вообще не двигался, зато слова его я слышал совершенно отчетливо:
– Мальчик, никакого кабана тебе не догнать, не суждено тебе стать хорошим охотником.
– А что же мне делать?
– А что ты можешь? – задал он встречный вопрос. Я заметил, что его глаза были не такими, как у нас, даже не слишком-то и на глаза были похожи. Они были сложены из бесчисленных глаз: глаз облаков, гор, рек, жаворонков и горных мунтжаков, – это были глаза, составленные из разных глаз. Я набрался духу и присмотрелся: внутри каждого глаза как будто открывался отдельный пейзаж, и все эти пейзажи составляли такую огромную панораму. Ничего подобного я никогда раньше не видел.
– Что ты можешь?
Тут подул ветер, и все звуки вернулись вместе с ветром. Я увидел, что стою на крутом обрыве, все равно что горный козел. Было ощущение, что я оказался на острове: небо цвета имбирной лилии простиралось вдаль, внизу виднелись темно-зеленые деревья и реки.
Потом я узнал, что все охотничьи отряды разыскивали меня, потому что с отцом случилась беда. Ружье дяди случайно выстрелило, попав отцу в правый глаз. Глаз разнесло так, что в голове образовалась дыра. Смерть наступила не сразу. На третий день он вдруг вытащил изо рта дыхательную трубку и подозвал меня и старшего брата. Мы подошли к больничной койке, и он спросил меня:
– Куда ты пропал в тот день?
– Я не знаю.
– Его нашли на краю пропасти, он стоял как вкопанный, – ответил брат.
Отец показал на брата:
– Ты будешь учиться и станешь охотником бунун. – Потом показал на меня: – А ты не можешь быть охотником, потому что попал в ухо горного козла.
– А что же мне делать? – спросил я.
– Будешь человеком, который понимает горы. – Голос отца становился все приглушеннее, из выбитого пулей правого глаза опять пошла кровь, медленно просачиваясь сквозь марлю и вытекая наружу. Он начал терять сознание. Брат нажал на звонок перед койкой, медсестра поспешила за доктором. Отец еще семь суток пролежал, почти не приходя в сознание, и умер.
Я так и не рассказал ему, что видел мужчину с очень необычными глазами. Я подумал, что лучше не говорить. А потом глаза моего отца закрылись навсегда.
Позднее, когда я ходил на охоту, всякий раз меня находили стоящим в беспамятстве на краю обрыва. Со временем меня перестали брать на охоту. Хорошо еще, что учился я неплохо, и в конце концов уехал на запад Тайваня учиться в университете. Кстати, а ты видел этот головной убор? Мне он очень нравится. Тут сверху перья, это перья бамбуковой куропатки. Отец, когда выбирал мне имя, поймал бамбуковую куропатку, накормил меня ее мясом, и оставил перья мне на память. Может, это самое дорогое, что у меня есть.
Когда Сяо Ми уехала, я вернулся в селение и стал помогать Ан в Лесной церкви. Может быть, так я потихоньку начну понимать горы. Сейчас мне просто кажется, что перво-наперво надо сохранить горы вот такими. Чтобы ни рубцов вырытых дорог, ни туннелей, чтобы остались горы, по которым могут скакать горные козлы и бегать олени и кабаны.
Уже какой день жара стоит страшная. Вчера я ехал по шоссе вдоль побережья и смотрел на горы. Похоже на то, что немало деревьев пожгло фёновым ветром. «Если море нездорово, то и горы не будут здоровыми». В детстве отец брал меня купаться на пляж, и как-то сказал мне об этом, держа мою пипиську.
Глава 20
История острова Хафй
«Седьмой Сисд» я открыла, потому что мне хотелось иметь свой дом, и чтобы окна в доме выходили на все четыре стороны. Потому что я боюсь домов без окон.
Мы, амс, очень серьезно относимся к жилищу, для нас дом – это место, где живут духи. Так получилось, что я и ин долго скитались в городах, где дома строят как попало, так что когда я заработала достаточно денег, то первым делом решила отправиться к морю и построить свой собственный дом.
Помню, когда начала строить «Седьмой Сисд», Алиса со своим мужем как раз начали строить свой дом. Так что Дом на море и «Седьмой Сисд» появились на свет вместе. Их дом был очень необычным, я таких никогда не видела: на крыше солнечные панели, а конструкция так вообще – ничего подобного в здешних местах нету. Хотя у меня в селении не было ни одного близкого друга, но когда строила дом, то мне все приходили помогать. Ты помнишь? Как построили, даже устроили митсумуд, ты тоже приходил, да? Помог мне зарезать ту свинью, которую подарила семья А-жуна. Вот как время летит.
Ничего, если я про Сяо Ми, ты извини, ладно? Ага. Я про нее спрашиваю, потому что слушала, как ты про нее говорил, и вспомнила, что сама ведь тоже делала ту же работу, что и она. Так что я, может быть, более-менее понимаю, что чувствовала Сяо Ми. Тем более когда я работала, может, она где-то рядом работала в таких же маленьких комнатках, переходила от одной комнатки к другой. Ты понимаешь? Самое невыносимое в этой работе, это когда ты подходишь к двери комнаты и стучишься, и абсолютно не знаешь, что за мужик там за дверью. Даже если какой-нибудь противный клиент, которого ты терпеть не можешь, ему отказать нельзя. Постучал в дверь, дверь открылась, и с незнакомым человеком в этой комнате торчишь целый час.
В то время я очень дружила с одной сестричкой, ее звали Сяо Най. Она мне говорила, что надо вести себя как настоящая массажистка, и не думать о том, что занимаешься «темными делишками». Мол, у мужиков, которые приходят сюда, ну точно в одном месте что-нибудь болит. Мы клиентам помогаем, спрашиваем, на что обратить внимание, то есть где посильнее помассировать. В тех местах, когда начинаешь их трогать… как будто кто-то живет внутри. Сяо Най говорила, если делаешь массаж как следует, сначала клиентам больно, но постепенно они расслабляются, некоторые засыпают, некоторые начинают языком чесать, рассказывают о своих проблемах. И если в это время отвечать понежнее, то клиенты обычно не будут просить еще чего-то сверх этого, потому что вместо сексуального удовлетворения получают какое-то другое.
Но все равно всяких неприятных клиентов хватало. У некоторых в одном месте болит, а если не хочешь трогать его или чтобы он тебя трогал, то ничего хорошего не жди. Некоторые даже скандалы устраивали. Бывает, массаж и наполовину не закончен, а тут как раз его жена или девушка звонит. Делаешь вид, что не слышишь, что он им говорит, но настроение уже не то. Некоторые клиенты, когда время вышло, сами так и не «выпустили пар», – потом платили половину и так и уходили. А некоторые шли на первый этаж платить, швыряли деньги и тут же прыгали в такси, а кассир как начнет деньги считать – там и половины не хватает. Были и такие, которые потом звонили в салон и по телефону начинали приставать.
Когда я с мужиками этим делом занималась, то обычно старалась притушить свет и выключить телевизор, чтобы в комнате потемнее было. И тогда я всегда представляла, что одна на маленьком темном острове.
В то время я часто думала: когда заработаю много денег, перееду в какое-нибудь очень светлое, солнечное место и буду там жить.
Сяо Най часто говорила, что влюбляться в клиентов ни в коем случае нельзя. Это она мне говорила, но и себе тоже. Но один раз я почти влюбилась. До сих пор я помню, как выглядела его спина. Плечи такие широкие, от шеи до бедер шел длинный изгиб тел; очень похожий на мальчика, которого я встретила в начальной школе. Обычно он приходил усталым, и на теле у него было много узелков, где застаивалась энергия ци. Каждый раз мне приходилось с силой разминать эти узлы. В это время он почти не говорил, но можно было почувствовать, как тяжело он дышит. Мне кажется, вряд ли он был очень счастливым человеком, хотя я почти не разговаривала с ним.
Время подходило, я выключала свет и говорила ему: «Господин, можете перевернуться лицом вверх». Он молча переворачивался, а я садилась на кровать спиной к нему и держала его там, помогая «выпустить пар». Иногда он легонько трогал мою спину, у него были большие руки. Веришь или нет, но женское тело может руками понять, какие чувства испытывает другой. Даже если просто прикасаешься к телу другого человека, или он прикасается к тебе, иногда возникает ощущение, что другой человек, кажется, о чем-то думает. О чем именно он думает, не всегда понятно, скорее как бы смутно, сквозь кожу, доходит что-то, что и не выскажешь, но просто знаешь. Любит он тебя или нет – иногда тоже узнаешь просто через прикосновение.
Он приходил раз в две недели, и всегда выбирал меня. Я постепенно запомнила его запах и контуры его тела. То есть, я хочу сказать, что он был не таким, как обычные мужики, которые приходят в такое место… Большинство приходят расслабиться, ну или солдатики, или женатики среднего возраста, ведь деньги платят, вот многие только войдут, так сразу и начинают распускать руки. А он нет, не знаю, почему, но со мной он был очень вежливым, и в общем-то действительно относился ко мне как к массажистке, ну, кроме того, что я все-таки помогала ему «выпустить пар». Несколько раз он даже и не кончал: время выходило, будильник звенел, и он молча вытирался теплым полотенцем, благодарил, а потом уходил.
В общей сложности полгода приходил. Смешно сказать, но потом через несколько месяцев мне стало казаться, что я только что поужинала с ним, или гуляла с ним у моря, или он вернулся с работы слишком усталый, свалился прямо на кровать, а я молча подошла, чтобы помассировать его. Я представляла себе эти сцены. Иногда я даже смотрела на его длинную белую спину и представляла, как он вдруг поворачивается и говорит мне басом, как ни в чем не бывало: «Ты сегодня так хорошо выглядишь!», и все в таком духе.
Ничего такого в реальности, конечно, не было. Лицом к лицу я ему даже одной нормальной фразы не сказала. Он только говорил «спасибо», потом брал свою кепку и, опустив голову, уходил.
Единственный раз, когда мы с ним по-настоящему разговаривали, это в тот день, когда я стала подпевать музыке на MTV. Потом массаж закончился, и он, одеваясь, спросил, люблю ли я петь. Я ответила «да». После этого он каждый раз приносил компакт-диск мне в подарок. Там все песни были на английском, я никогда раньше не слушала. Он сказал, что это очень популярные песни, и еще сказал, что у меня хороший голос, и я могла бы научиться петь те песни. Теперь я почти любую могу спеть, потому что эти компакт-диски подарил мне именно он. Я даже помню имена певцов, которые поют эти песни. Они все правда супер, и когда поют, у каждого как будто своя магия.
Как говорила Сяо Най, все мужчины, которые приходили на массаж, были чьими-нибудь мужьями или чьими-нибудь бойфрендами, чьими-нибудь отцами, – поэтому ни в коем случае нельзя воображать всякие фантазии. Но Сяо Най все-таки влюбилась в своего будущего бойфренда, в тогдашнего клиента. А я начала считать дни, когда он мог появиться снова. Я никогда не спрашивала, как его зовут и чем он занимается. Днем я сидела в наушниках и слушала музыку на тех самых подаренных им компакт-дисках, пока не засыпала.
В ноябре того года он перестал приходить, и больше никогда не пришел. Последний раз он появился тридцать первого октября. У меня не было его телефона, так что связаться с ним я не могла. Только помню его спину, а еще компакт-диски, которые он мне дарил.
Каждый день, когда мой номер называли, я заходила в ту темную комнату и массировала тело незнакомого человека. Я часто спрашивала себя, что происходит в соседней комнате. В той комнате, где я обычно работала, на обоях была фотография побережья, но не здешнего моря, вероятно, моря в Греции или еще какого-нибудь моря, где я никогда не бывала. Короче, это отделочная компания просто приклеила фотографию моря. Но только когда я свет включала, можно было ясно видеть ее. Правда, как только свет включишь, сразу было видно, что в разных местах обои испорчены влагой, большой кусок отклеился, – ни капельки не было похоже на настоящее море. Только когда свет притушишь, тогда больше всего было похоже на настоящее море. В то время, хотя море было очень близко, я редко ходила на побережье, потому что ночью работала, а днем отсыпалась.
Я навсегда запомнила тот момент, когда ин привезла меня обратно на восточное побережье, и из окна поезда я увидела море. Она гладила меня по голове и постукивала пальцами по окну, сбивчиво рассказывая мне предания о море, какие были у амс.
Она рассказывала, что предком нашего селения был бог неба, который жил на юге на горе Арапанапанаян. У него было шестеро правнуков, и самая младшая внучка по имени Тиямакн была так красива, что полюбилась морскому богу. Но Тиямакн не хотела выходить замуж за морского бога. Она везде пряталась от него. Тогда морской бог разгневался и устроил большой потоп, силой забрав Тиямакн к себе.
Ин Тиямакн по имени Мадапидп так скучала по своей дочке, что превратилась в морскую птицу и каждый день звала ее, кружа над морем. А ее отец Кесн поднялся на вершину, откуда было видно море, и обернулся в древовидный папоротник. Вслед за ними старший брат Тади’Аф ушел в горы и стал прародителем другого народа. Второй по старшинству брат Дадакиюл убежал от потопа на западное побережье и сделался предком еще одного народа. Третий брат Апутк отправился на юг и стал первопредком южных селений. Младший брат Лалакн и его младшая сестра Дуч сели в деревянную ступу и уплыли на вершину горы Чилангасан. Так как у них не было другого выхода, ради продолжения рода они стали мужем и женой.
Вначале у брата и сестры на свет появлялось только звериное потомство: большая змея, черепаха, ящерица, горная лягушка, – а детей все не рождалось. Брат и сестра, ставшие мужем и женой, сильно горевали. Однажды бог солнца пришел, благословил их, и тогда у них родились обычные дети: три дочери и один сын. После рождения детей они назвали каждого ребенка в честь солнца. Я не могу вспомнить всех деталей, – в общем, один из детей позже переехал в наше родное селение и стал нашим предком.
Ин еще рассказывала, что люди всегда бегают с места на место: так уж повелось, что люди ищут то место, где лучше жить. Тем, кто жил с этой стороны горы, из-за обвалов пришлось уйти на другую сторону горы; тем, кто жил на равнине, под натиском врагов пришлось уйти в горы; тем, кто жил на одном острове, иногда приходилось переплывать на другой остров. Я думаю, ин была права.
Когда тот год подходил к концу, я подсчитала все свои накопления и решила купить ту землю, чтобы построить «Седьмой Сисд». Прошел еще год, и работа была сделана.
В самом начале, когда я открыла бар, было очень тяжело. Никто мне не помогал, во всем приходилось разбираться самой. Но после открытия я заметила интересную вещь: многие посетители приходили один раз и больше не приходили. Угадай, почему? Да, это были мои бывшие клиенты, наверное, они не привыкли видеть меня в таком светлом месте.
Я иногда думаю, что когда-нибудь он тоже придет в «Седьмой Сисд», закажет кофе салама или еще чего-нибудь, сядет на место у «маяка», а я его не узнаю, потому что он ведь не снимет одежду, чтобы показать мне спину. В конце концов, как я и говорила, у меня в памяти только его спина, на которой мне известны каждая родинка, каждый бугорок, даже оттенки кожи. Все, что я помню, это его спина.
Если он придет, я спою ему песни с компакт-диска, буду петь пени с компакт-диска у него за спиной.
Часть восьмая
Глава 21
Сквозь гору
«Тридцать с лишним лет прошло», – думал Детлеф Болдт, сидя в самолете и глядя на Тайвань с высоты.
Три десятилетия назад он, полный сил и энтузиазма, принял участие в создании самой большой в мире туннелепроходческой машины (ТПМ), конструкция которой позволила изменить способ прокладки туннелей. Прежде для этого использовали взрывной метод. Детлеф в качестве консультанта прибыл на этот остров, чтобы принять участие в совещании специалистов по прокладке туннелей новым способом. Тогда он очень спешил, практически ни с кем не успев познакомиться, поэтому в этот раз сообщил о своем приезде только одному инженеру по имени Ли Жун-сян. С ним он был немного дружен. Ему хотелось провести тихую поездку вместе с Сарой, хотя этот визит и нельзя было считать чисто туристической поездкой. По крайней мере, Сара так не думала.
Сара была морским биологом. Долгие годы она занималась исследованиями биомов побережья Норвегии. Именно там она и встретила Детлефа. В то время частные инвесторы вложились в проект разработки залежей газовых гидратов, и в команду планирования вошли несколько очень хороших учеников Детлефа, которые были экспертами по технологии бурения скважин. Так что благодаря им его пригласили на должность старшего консультанта.
Как раз когда научно-исследовательское судно находилось в акватории у континентального шельфа, Сара вместе с противниками китобойного промысла проводила акцию, целью которой было остановить китобойное судно. Делая вид, что это его не касается, Детлеф безучастно наблюдал с борта корабля за происходящим. Он прежде всего доверял своему профессиональному инстинкту, поэтому его отношение к событиям, разворачивающимся перед ним, более или менее напоминало позицию высокомерного судьи.
Катер с активистами был небольшим. Они развернули прямоугольный лозунг, полощущийся на ледяном ветру: «Откажитесь убивать морских гигантов!». Рыжие волосы Сары развевались, и на фоне букв были заметнее всего остального. Случайно или намеренно, но китобоец изменил курс и по касательной задел катер. Хотя это было всего лишь легкое боковое столкновение, но разница в тоннаже двух кораблей была так велика, что катер разом перевернулся, и все, кто был на борту, оказались в море. Исследовательский корабль был неподалеку и немедленно пришел на помощь активистам. К счастью, они были в спасательных жилетах, к тому же почти все хорошо знали, как вести себя в подобной ситуации. Он в какое-то мгновение даже подумал, что активисты специально вели катер к столкновению. Итак, когда Детлеф Болдт наблюдал, как промокшей до нитки девушке с рыжими волосами оказывают первую помощь, он поймал ее взгляд, и в ту самую секунду испытал «неопровержимое» (он частенько использовал это выражение в своих технических докладах) чувство, будто его что-то ударило.
Под надуманным предлогом Детлеф навестил Сару в больнице, где они, наконец, познакомились. Так получилось, что самым частым местом свиданий для них стало побережье. Перед глазами расстилалось холодное Норвежское море, столь непохожее на другие моря, и далекие огни мерцали как тлеющие угольки. Они разговаривали об экологическом вреде, который причиняет добыча метана из гидратов, о китобойном промысле и об изменении экосистем прибрежных моллюсков. Сара, эта рыжеволосая девушка, иногда переводила разговор на своих любимых поэтов, например Китса и Йейтса.
Однажды они принялись спорить, следует ли Норвегии продолжать охотиться на китов. Сара сказала:
– Тебе это кажется неважным, потому что ты никогда не видел, как у тебя на глазах истекает кровью малый полосатик.
– Но ведь немало китобойщиков занимаются этим, потому что такова семейная традиция.
– Но ведь немало и тех, кто не стал китобойщиком, хотя предки и были ими. Я хочу сказать, разве нельзя поменять профессию? Разве нельзя изменить традицию?
– Может, и можно, – ответил Детлеф. – Но ты ведь еще и против добычи метана из гидратов?
– Конечно.
– Но ведь это не вредит никому.
– Не вредит «никому»? Смотря кого ты имеешь в виду под «никому». Добыча метана из газогидратов отличается от нефтедобычи, как тебе известно. В настоящее время ученые предполагают, что миграция газа происходит из-за геологических разломов, образования наслоений и кристаллизации, в результате чего восходящий поток газа соприкасается с ледяной водой на глубине. Поэтому он обычно формируется в глубоких отложениях или обнажается на морском дне. То есть метановый лед на самом деле является частью морского дна. Мы действительно абсолютно не знаем, какой ущерб полярным регионам нанесет разработка газогидратов. Возможно, это изменит хрупкую геологию и локальный климат, верно? Возможно, погибнут не люди, но другие живые организмы, которые не смогут вынести слишком резких изменений в окружающей среде.
– Но если мы не будем ничего разрабатывать, то как выжить человечеству?
– А почему бы не подумать о том, как выживут другие живые организмы, когда в мире столько людей? Если бы человек научился сдерживать размеры своей популяции, то нам не пришлось бы разрабатывать то одно, то другое, разве не так?
– Я думаю, мы можем продолжать развитие всеми способами, чтобы обеспечить условия для большего числа людей, и это будет означать, что Земля может прокормить их, как смогла во времена Зеленой революции. В этом и заключается задача нашего поколения: прокормить так много людей, сколько живет на свете.
– Но, на самом деле, – сказала Сара, – сейчас появляется все больше свидетельств того, что мы не можем позволить себе этого, не можем содержать «так много людей». Если бы все жили так, как мы с тобой, нам понадобилось бы три Земли. Эти расчеты были сделаны в конце прошлого века на основании экологического следа. Но реальность такова, что богатство никогда не достается бедным, а ведь именно им приходится кормить больше всего ртов. Этот вопрос не может быть решен политически или технически, с помощью еще одной Зеленой революции. Богатые люди и влиятельные политики заняли такое прочное положение, что им, в общем-то, наплевать на людей, которые голодают.
– Извини за прямоту, Сара, но тот образ жизни, который ты сама ведешь, скорее ближе к богатым, не так ли?
– Я делаю все, что в моих силах, чтобы не тратить лишних ресурсов. Лучше делать то, что можешь, чем вообще не пытаться.
Детлеф обдумывал значение этих слов. Было ли что-нибудь лишнее и в его собственном образе жизни?
– Многие люди, – продолжала Сара, – считают, что ученые не прибегают к чувствам, принимая решение об истинности и ложности, но ведь ученые только и могут попытаться определить, что истинно, а что ложно. Они не могут сказать нам, какой выбор окажется правильным. Я хочу быть человеком, который может предложить лучшее решение, а не прятаться за этой чертовой лицемерной «профессиональной объективностью», избегая проклятых этических вопросов. Если население перестанет расти, а мы сможем изменить свой образ жизни, то нам в принципе не понадобится добывать метан из гидратов.
– Ты знаешь, почему это место называется Стурегга? – Сара попробовала сменить тему, чтобы разрядить атмосферу.
Детлеф отрицательно покачал головой.
– Это на норвежском означает «большая кромка». Ты слышал о Стуреггских оползнях? Это произошло тысячи лет назад, но в последние десятилетия ускорились темпы потепления, и это происходит снова. Гидраты в шельфовом леднике растворяются, образуя пузырьки. Пузырьки заставляют кристаллы разъединяться друг с другом, в результате чего осадочные слои становятся нестабильными. В прошлом осадочные слои были высотой около двухсот пятидесяти метров и шириной в сотни километров, покрывая половину расстояния между Норвегией и Гренландией. Но они разрушались и смещались, а вслед за ними менялась и вся прибрежная экосистема. Некоторые геологи думали, что подобное происходит раз в сто тысяч лет, аналогично скольжению стратиграфических границ одновременно с циклом ледниковых периодов. Но ты думаешь, что это повторяется лишь раз в сто тысяч лет?
– Трудно сказать.
– Вот именно, трудно сказать. – Сара поправила свои волосы, подхваченные порывом ветра, и сказала: – Нет никакого смысла делать прогнозы в терминах теории вероятностей, потому что о такой крупной катастрофе можно сказать лишь произошла она или не произошла. Если однажды шельфовые ледники разрушатся и сместятся, то я не хочу, чтобы это произошло из-за деятельности человека. Если это сделает природа, я и жаловаться не буду, потому что это от меня не зависит, повлиять я на это не могу. Но я просто не хочу, чтобы эта катастрофа случилась из-за нас. Мы уже и так повсюду! Почему людей стало так много, что мы заполонили весь земной шар? Хватит! У меня нет детей, и я не планирую иметь их в будущем, так что думаю я об этих проблемах не ради своих собственных детей.
Глядя на огненные брови Сары и ее карие глаза, он поймал себя на мысли о том, что уже очарован этими глазами. Он не мог сопротивляться им, и это было неоспоримо.
На самом деле, Сара уже давно следила за ситуацией с мусороворотом. Еще в конце прошлого века многие океанологи стали обсуждать эту проблему, отслеживая, как формируется и растет мусороворот. Сара подала заявку в Норвежскую академию наук, она собиралась исследовать последствия столкновения мусороворота с берегом Тайваня. Однако заявку еще не успели одобрить, как мусороворот своей периферией уже задел восточное побережье этого маленького острова в Тихом океане. В общем, Сара решила поехать на Тайвань за свой счет. Для нее любой ущерб, причиненный морю, был личным ущербом. А Детлеф вполне естественно счел решение Сары хорошим поводом вернуться на остров, куда он приезжал так много лет назад.
Их встретил в аэропорту Ли Жун-сян, тайваньский инженер, который в то время участвовал в проекте строительства туннеля. Он был единственным тайваньцем, знавшим о приезде Детлефа и Сары. Во время первой встречи это был недавно женившийся парень, а теперь их приветствовал хриплым голосом мужчина с выпирающим животом и редеющими волосами, который выглядел даже немного старше своего фактического возраста. Еще до первого визита на Тайвань Детлеф вел с ним переписку по электронной почте, обсуждая вопросы функционирования ТПМ: как справиться с бурением кварцито-песчаника, который тверже стали, или как быть с прорывами воды при разрушении пластов горных пород. В конце концов Детлеф положительно оценил возможность прокладки этого туннеля, но предупредил, что сроки реализации проекта и финансовые затраты могут быть несоразмерно высоки. Ли Жун-сян от имени официальных ведомств дал ответ: туннель должен быть проложен.
Детлеф понимал, что это значит. Инженеры всего лишь инструменты, буры, которых могут сменить в любой момент. Кроме размеров вознаграждения, Детлефа как проектировщика оборудования интересовало, сможет ли ТПМ взять такие прочные горные породы с содержанием кварцита. По шкале Мооса твердость была где-то шесть-семь баллов, ведь кварцито-песчаник значительно прочнее стали с ее пятью с половиной баллами. В молодости Детлеф был очень самоуверенным, и его волновало лишь то, что состав горной породы в реальности может быть далеко не таким «равномерным», как у взятых образцов. Хотя буровая разведка прошла десятки метров и подготовила геологические отчеты, но для такой большой горы это была работа на поверхности, а фактической текстуры горных пород в глубинных слоях никто не знал, значит, придется пробиваться с боем. Но Детлефа это не слишком волновало. Он с радостью принял этот вызов, не говоря уже о том, что кто-то предоставил ему средства, чтобы попробовать свои силы.
Единственное, чего стоило опасаться по-настоящему, так это прорыва воды. Вот что страшнее кварцито-песчаника. В процессе бурения, если при прохождении массива попадется водный слой, может вырваться водяной поток, перемешанный с камнями и кусками породы. Все это легко может вывести из строя оборудование, а также привести к обвалу. Детлеф тогда придумал одно решение: рекомендовал установить цепной конвейер для удаления препятствий, вызванных попаданием водного потока по буровой установке.
На заводе группа инженеров спроектировала усиленную ТПМ, сделав ее двухщитовой, с наружным диаметром обделки 11,74 м. Это была исполинских размеров установка, монтаж которой сам по себе был трудной задачей, и на все про все ушло несколько месяцев. В этот период самым интересным занятием Детлефа стала проверка имейлов, в которых сообщалось о ходе монтажных работ.
Неудивительно, что при вводе машины в эксплуатацию действительно столкнулись с трудностями. Поскольку порода была настолько твердой, что резцы аномально быстро стачивались. Требовалась своевременная замена, в противном случае диаметр обделки становился меньше, и тогда ТПМ неминуемо застревала в туннеле, точно кот, отчаянно пытающийся засунуть голову в слишком маленькую нору. После этого машина могла лишь беспомощно ждать, пока рабочие придут на помощь. Согласно полученным Детлефом данным, в самых труднопроходимых местах резцы приходилось менять каждые 2,3 м. Прорывы воды были гораздо серьезнее, чем ожидалось, и это приводило к частым поломкам и остановке оборудования.
Когда Детлеф увидел фотографии, он вынужден был признать, что с самого начала смотрел на вещи слишком оптимистично. Детлеф чуствовал себя подавленным, в то время как отвечавший на его имейлы Ли Жун-сян был по-прежнему преисполнен решимости. Такой инженер, как Ли, да и вся команда тайваньских инженеров были настойчивы в своем желании «проложить этот туннель». Детлеф с уважением относился к их удивительной одержимости делом, но почему-то еще и чувствовал необъяснимый страх.
Когда, спустя годы, Детлеф проезжал по туннелю, он намеренно опустил стекло, чтобы получить более полное представление о ветре, температуре и искусственном освещении внутри туннеля. В то время рабочие более десяти лет бурили, работая в темных, сырых пещерах, в которых зимой было холодно, а летом душно. Инженерная команда столкнулась с осадочными породами третичного периода, межорогенными складчатыми и надвиговыми поясами, плывунами, удерживаемыми между слоями в течение десятков тысяч лет, поперечными разломами, локальными горизонтальными разломами, а еще с одиннадцатью складчатыми структурами разных размеров. Считать ли этот туннель великим триумфом? Или все-таки эта была напрасная трата времени? Детлефу не терпелось расспросить Ли Жун-сяна, что он теперь об этом думает.
В молодости Детлеф не раздумывая выбрал бы первый вариант ответа. Но теперь он сомневался. В последние годы он часто говорил студентам, что хотя все горы и называются одинаково, но «нутро» у каждой горы совершенно особенное. Он рассказывал:
– Согласно данным, которые были в нашем распоряжении, местные инженеры пробурили пятьдесят девять разведочных скважин, провели сейсморазведку двенадцати жил, вырыли семь желобов перед бурением, но даже при такой масштабной разведке наши представления о сердцевине этой огромной горы оставались настолько смутными, будто мы работали над проектом «толкование сновидений».
В качестве дополнительного материала к лекции Детлеф показал студентам видео прорыва воды в туннеле. Когда видишь это, то всегда остается сильное впечатление: в один миг в туннель хлынул мощный поток, более семисот литров воды в секунду, будто бы гора задумала разом утопить всех тех, кто посмел копаться в ее недрах.
– Утонуть в «недрах» горы, представляете? Такое не каждый день случается, не правда ли? – Детлеф постучал цифровой указкой по столу, который оказался абсолютно пустым внутри. Детлеф заметил, что новый лекционный стол в институте был не очень устойчивым, а предыдущий лекционный стол из цельного дерева был очень тяжелым. Вот теперь всегда так, никто не обращает внимания на детали.
– А моя работа в том и состояла, чтобы создать агрегат, способный насквозь пронзить «сердце» горы. – Детлеф с высоты кафедры смотрел в глаза студентам, сидевшим напротив: – Впрочем, теперь я иногда сомневаюсь, а почему нельзя было обогнуть ту гору, особенно «сердце» той удивительно сложной по текстуре горы. Быстро добраться до другого места напрямик сквозь гору – это один образ жизни, а обогнуть гору – это другой образ жизни. Мы думаем, что делаем научный выбор, но, на самом деле, мы выбираем определенный образ жизни.
Студенты, слыша такое от преуспевшего в своем деле преподавателя, часто от удивления не знают, как реагировать.
– Экономия времени на первый взгляд означает сокращение расходов. Но ведь, если разобраться, правительство сначала вкладывает огромные деньги, и иногда, сложив все расходы и рассчитав все доходы, можно прийти к выводу, что это не так уж и выгодно.
– В таком случае вы остались бы без работы, – иногда замечал какой-нибудь осмелевший студент.
– Почему же, может быть, я сменил бы профессию, – отвечал Детлеф. – Возможно, работал бы на молочной ферме. У моего отца как раз молочная ферма. Мы ведь всегда найдем способ себя прокормить, не правда ли? – Иногда он не желал признаваться в том, что говорит так в какой-то степени благодаря влиянию той самой рыжеволосой девушки.
Сара один раз услышала, как он упомянул об этом проекте, и озадачила его вопросом, о котором он никогда раньше не думал. В таком огромном проекте, когда множество рабочих помещают в условия труда, близкие к адским, важно учитывать не только техническую сложность проекта, но и тонкую психологию людей. Обращает ли инженерное бюро внимание на то физическое и психологическое давление, которое испытывают занятые на проекте люди? Действительно ли с этими людьми обращаются как с невоспетыми героями, или они получают лишь скудную зарплату, которая помогает им сводить концы с концами?
– Хм, – вздохнул Детлеф. – Каждый из нас, занятый в проектах, в некотором смысле всего лишь бур. Если бы я не бурил, нашли бы кого-нибудь еще, – сказал профессор Болдт, обращаясь и к студентам, и к Саре.
Детлеф навсегда запомнил причину, которая привела его на Тайвань: ТПМ в десятый раз застряла во время проходки туннеля, прокладываемого в западном направлении. Вероятно, проблема была вызвана грязевым потоком с осколками отбитой породы, который обрушивался на установку во время бурения. По дороге из аэропорта Ли Жун-сян и его старший брат Ли Жун-цзинь в машине рассказали ему о случившейся аварии. Братья Ли были превосходными инженерами, прокладчиками туннелей. Младший брат только что женился, старший был холостяком. Они были чрезвычайно похожи друг на друга: веки без складок, среднего роста, редкие волосы на голове. Оба носили очки в темно-коричневой квадратной оправе и ходили в одинаковых форменных куртках.
– Погнулась еще дюжина бетонных арматурных колец, грунтовые воды снова хлынули сбоку, от постоянных локальных обвалов стоял оглушающий грохот: бах, бах, бах! Мы направили несколько человек туда, где была вода, хотели подать бетон, но вода била под таким давлением, что бесполезно было глушить бетоном. Помню, где-то минут через десять электричество вырубилось первый раз. Может, через минуту все восстановилось, но потом начали сыпаться камни. Даже от маленького булыжника, падающего сверху, было неслабое эхо. Я поскорее отдал команду, чтобы рабочие начали эвакуацию. Ай, неразбериха была полная, дальше некуда, – рассказывал Ли Жун-сян.
– Потом я услышал два хлопка друг за другом, как будто скальная порода треснула. Меня это здорово напугало. Толком ничего не видя в темноте, я споткнулся о самую нижнюю ступеньку ТПМ, еще и ногу умудрился порезать. Потом быстро поднялся и все-таки добежал до выхода. Мы едва выбрались оттуда живыми: после серии обвалов, меньше чем за сутки, завалило все, что мы выкопали. Вся наша работа пошла насмарку, – продолжил рассказ Ли Жун-цзинь.
– Возможно, там над слоем твердых пород был плывун, образовавшийся за миллионы лет напряжения грунта. Если так, то он прорвался, когда ТПМ его пробила, что и привело к обрушению, – предположил Ли Жун-сян. Детлеф слушал рассказы братьев и представлял себе, что произошло в недрах горы, а еще думал о том, какие повреждения получила ТПМ.
– Повезло, что живыми оттуда выбрались. Только бога и благодарить, – произнес Ли Жун-сян.
– И не говори, – заметил Ли Жун-цзинь. – Конечно, если ты веришь, что бог есть.
Кто не бывал в самом сердце горы, тому не понять, насколько оно изменчиво и сложно. Под светом электрических ламп блестели богатые кварцем скальные мышцы, а вода в расщелинах не переставая струилась маленькими водопадами. Похоже было на другую планету, которую никто никогда не посещал. Коллеги-геологи были заняты сбором образцов, в то время как инженеры измеряли, вычисляли, оценивали последствия обрушения. Все пространство высотой в половину человеческого роста было забито гравием, кабелями, гнутыми прутьями стальной арматуры и деталями оборудования. Детлеф погладил каменную глыбу: камень был острым, тверже стали. У него непроизвольно застучало сердце. Когда он прибыл на участок, уже очищенный от завала, то увидел заднюю часть ТПМ. Столь хорошо знакомый ему огромный механизм напоминал беспомощное редкое насекомое, застрявшее в древесной смоле. В следующее мгновение его охватило чувство вины, смешанное с душевной болью. Вопреки профессиональному инстинкту, он начал сомневаться, не навредил ли он чему-то, и не разбудил ли тем самым некую спящую силу.
Но это чувство тотчас же отступило. Детлеф был технарем, обученным не предаваться сомнениям или воображению, а находить наиболее верные и быстрые решения поставленной перед ним задачи. Он внимательно осмотрел повреждения той части ТПМ, которую уже откопали, и через переводчиков общался с инженерами на поверхности и со своими товарищами под землей, обсуждая возможные варианты дальнейших действий.
И в это самое время откуда-то глубоко из недр горы раздался чудовищный звук. Детлефу за всю свою жизнь не приходилось слышать ничего подобного. Этот звук ближе всего был к голосу, который можно услышать во сне.
Все инженеры и рабочие моментально остановились и затихли. Не было слышно ничего, кроме шума воды. У каждого на лице было написано недоумение, дыхание участилось. Может быть, через несколько секунд, а может, и через полминуты свет внезапно погас. «Опять вырубилось питание!» Детлеф услышал, как Ли Жун-сян громко крикнул, как будто пытаясь всех успокоить. Рабочие были явно хорошо обучены, и никто не убежал в панике, все сохраняли спокойствие. Только дыхание не поддавалось контролю, и казалось, что в темноте притаились не туннелепроходчики, а бесчисленные неизвестные звери. Окружавшая их невиданная тьма была абсолютной тьмой в сердце горы. Спустя мгновение еще один такой же отдаленный звук донесся из недр горы, словно предыдущий звук был шагом правой ноги исполинского существа, а теперь оно ступило левой… А затем сразу же последовал третий звук, будто кто-то зашагал, приближаясь к пещере… Или нет, скорее все-таки удаляясь от пещеры.
«Цзоу! Уходим!» Детлеф знал это слово по-китайски. Услышав команду Ли Жун-сяна, все инженеры и рабочие бросились к выходу из пещеры. Когда они добрались до выхода, то все еще не могли оправиться от ужаса: опираясь руками на каменные своды или стоя на коленях на земле, они с трудом переводили дыхание. Но ведь там, в глубине пещеры, настоящего обвала так и не произошло. Однако для всех них это было абсолютно неважно, был обвал или не было обвала. В пещере возникла странная, гнетущая атмосфера, которая не позволяла людям оставаться там. И каждый это почувствовал.
Позднее Детлеф читал рапорты о случившемся. Он понимал, что момент, когда весь свет погас, длился не больше одной минуты, после чего подключилось резервное питание. Но все, кто находился в пещере, выбравшись оттуда, думали, что электричества не было по крайней мере минут десять. Детлеф снова и снова пытался восстановить в памяти: этот промежуток времени длился в сознании или в реальности? Ведь электричество отключилось на короткий момент, при этом ничего серьезного не произошло. По словам Ли Жун-сяна, начальство заставило его удалить все данные об этом случае, чтобы не было лишних проблем. Детлеф подумал, что если бы он был начальником, то, наверное, принял бы точно такое же решение. Что же это был за звук? В рапортах о нем, конечно же, ни слова не было. Он спросил у Ли Жун-сяна, который дважды попадал под обвалы, приходилось ли ему слышать что-нибудь подобное, и тот ответил:
– Ничего подобного не слышал. Во время обвала четко слышно, как падают камни, трескается скальная порода. Но в тот раз звук был… Ай, да ты сам тоже слышал, похоже было на грохот исполинских шагов.
Грохот исполинских шагов. Детлеф решил, что эти слова точно выражали его собственные мысли на этот счет.
Первоначально задача по спасению ТПМ не представляла особых трудностей, но после эвакуации персонала произошел еще один обвал, и ситуация значительно усложнилась. По оценкам Детлефа, расходы на ремонт ТПМ практически сравнялись с ценой покупки нового оборудования. У него ушла целая неделя на написание отчета, вывод которого был следующий: на ремонт уйдет не менее тридцати восьми месяцев. После многочисленных консультаций инженерное бюро решило осуществить демонтаж ТПМ и перейти на данном участке к буровзрывным работам.
Детлеф на всю жизнь запомнил тот 1997 год, когда Гонконг вернулся в состав Китая, особенно те последние дни перед католическим Рождеством. Когда он вернулся из инженерного бюро в гостиницу в Тайбэе, дождя не было, улицы города обволакивал голубой туман, сырой и холодный. Хотя христиан на этом восточном острове было достаточно мало, но казалось, что все были увлечены этим религиозным праздником, и повсюду стояли огромные рождественские елки.
Когда Детлеф, сидя с Сарой в берлинском кафе, в первый раз рассказал эту историю, он полушутя, полусерьезно спросил ее:
– Мы оба с ним решили, что это были звуки шагов. Но откуда в том туннеле могли взяться звуки шагов?
– Кто его знает. – Решив, что ее ответ был слишком небрежным, Сара добавила: – Знаешь, я вот двадцать лет занимаюсь океанологией, и заметила одну вещь. В каждом месте звук или голос моря бывает особенный, абсолютно разный. Внимательно прислушиваясь, еще можно определить, ветер это или шум прибоя, или звук рыбы, подпрыгивающей и бьющей по поверхности воды. С горами такая же история, не так ли? Точно так же, как есть голоса моря, о которых мы еще не знаем, вероятно, есть много голосов гор, которые мы не слышали. Вот например, если какое-нибудь дерево исчезнет, тогда звуков, которые издает это дерево на ветру, мы больше никогда не услышим. С этой точки зрения, возможно, из пещеры донесся какой-то голос горы, о котором мы еще ничего не знаем.
Детлеф не просто понял ее, ему даже показалось, что эта девушка прочитала его мысли. На самом деле, Детлеф обладал особо острым слухом, и потому геологоразведка и бурение его так увлекали. Но он продолжал упорствовать: – И все-таки, ты слишком персонифицируешь…
– Персонифицирую? А что, нельзя персонифицировать? – улыбнулась Сара, и от этой улыбки у Детлефа забилось сердце.
– Ты больше похожа не на ученого, а на поэта.
– Я поэт и ученый, – парировала Сара. – Хотя, если подумать, мне больше нравится быть поэтом.
Детлеф смотрел на маленькое ушко Сары и думал, что оно похоже на застенчивого маленького зверька, прячущегося за огненно-рыжими волосами.
Машина проезжала по последнему участку туннеля. Рядом с цветными мозаиками на стенах километраж сократился до единиц, вдалеке уже было видно, как свет бьет в туннель снаружи. Обращаясь к Ли Жун-сяну, Детлеф сказал:
– Все-таки проложили туннель, просто невероятно – сквозь такую гору!
– Конечно. – В голосе Ли Жун-сяна не угадывалось ни гордости, ни каких-либо других эмоций. – Помнишь, когда я встретил тебя в аэропорту в первый раз, потом в машине тебе рассказывал, что недавно женился? А теперь моя старшая дочь уже замуж вышла, дети пошли!
– Только туннель этот пятнадцать лет прокладывали. Положа руку на сердце, как ты думаешь, эти пятнадцать лет стоили того, чтобы сэкономить час на дорогу?
– Стоили? Я не знаю, никогда об этом не думал, это же моя работа. Моя работа не в том, чтобы раздумывать, стоило это того или не стоило.
– А сердце горы опустело, – заметила Сара.
– Что-что?
– Нет, ничего. Просто я подумала об этой прекрасной горе, у которой теперь пустое сердце, – сказала Сара. Лампы в туннеле работали в ситуационном режиме. В последние годы появились новые технологии, и в прошлом году в туннеле поменяли освещение. Выглядело это так, как будто на стенах туннеля были световые люки, и свет падал сквозь них прямо с неба. На искусственное освещение было совсем не похоже. В тот самый момент, когда автомобиль выехал из туннеля, искусственный свет уступил место естественному. На въезде в туннель погода была неплохая, и никто не ожидал, что с другой его стороны будут мрачноватые облака.
– Вот мой брат думает, – еле слышно произнес Ли Жун-сян, – что оно того точно не стоило. – Детлеф знал, что его старший брат Ли Жун-цзинь погиб в расцвете лет. Но вот о чем Ли Жун-сян ему не рассказывал, так это о взрыве, из-за которого двое друзей брата были погребены под обвалом. По счастливой случайности он сам не пострадал, но после того дня он лишился воли к жизни, стал совсем как ходячий механизм, созданный для работы. После того, как туннель был проложен, в один из дней соседи обнаружили его мертвым – суицид, отравился бытовым газом. Каждая щель в комнате была идеально заделана, прямо как в пещере.
– Вообще-то после открытия туннеля я по нему сегодня второй раз проехал. – Ли Жун-сян взглянул в зеркало заднего вида и как будто увидел в нем лицо своего старшего брата. Совершенно ровно, без эмоций он произнес:
– Сейчас море увидите.
Глава 22
Надвигается буря
Ателей выпил напиток, который дала ему Алиса, и сказал:
– Эта вода на вкус как жженая земля.
Алиса не поняла, что он сказал. Она думала, что он спрашивает про название напитка, поэтому она ответила:
– Это называется coffee, кофе. Хафй научила меня, как готовить салама по ее оригинальному рецепту.
Общение проходило медленно. Надо было учиться идентифицировать каждый предмет, имена новых предметов, имена старых предметов. И у Алисы, и у Ателея это получалось с трудом. Правда, хотя их языки и были довольно отдаленными друг от друга, Алиса начинала осознавать, что между ней и Ателеем мало-помалу завязывался диалог. Иногда даже не было необходимости использовать языковые средства в привычном понимании. Например, когда Ателей замечал, что Алиса не понимает его, он брал «говорящую флейту»: его игра служила дополнением к сказанному или выражала его настроение. Ателей играл на флейте, на его лице проявлялись все эмоции, и тогда внезапно к Алисе приходило понимание. Один раз Ателей хотел объяснить ей, что красота его возлюбленной Расулы может «успокоить саликаба любого человека». У нее долго не получалось догадаться, что значит саликаба, но как только Ателей заиграл на «говорящей флейте», самозабвенно исполнив короткую мелодию, Алиса сразу все поняла. «Ее красота успокоит душу любого человека, правильно, да? Саликаба значит „душа“, верно?» – Как если бы он сам сказал ей об этом словами.
Передать звуки дудочки посредством языка. Еще каких-нибудь дней десять назад Алиса и не поверила бы, что такое вообще возможно. Но сейчас Алиса сказала себе: «Я способна почти полностью понять, что Ателей хочет выразить „говорящей флейтой“». Говорящая флейта была как бы языковым посредником между ними, позволяя им узнать основные слова языка и главные принципы их использования. Это было похоже на то, как какой-нибудь эльф подбегал к уху Алисы и переводил ей то, что хотел сказать Ателей.
Ателей души не чаял в своей говорящей флейте, потому что это был подарок Расулы. Бутылку с вином кича он потерял, – хорошо еще, что флейта осталась. Это случилось благодаря тому, что он привязал говорящую флейту к веревочке и повесил ее на шею. Говорящая флейта в длину была сантиметров десять, и представляла собой продольный тип духового музыкального инструмента, сделанного из некоего древовидного растения, в котором были высверлены несколько отверстий. От обычной флейты она отличалась тем, что ее отверстия шли двумя рядами. Благодаря ее маленькому размеру, Ателей мог играть на не без рук, просто держа ее во рту.
А может, у Алисы тоже был особый талант к языкам, потому что через несколько месяцев она научилась понимать как минимум тридцать-сорок процентов из того, что говорил Ателей. Разумеется, «говорить» у нее получалось с большим трудом, все-таки два языка разительно отличались фонетически. Говоря в основном на своем языке, Алиса постепенно могла вставлять во фразы слова ваювайского языка, и это внушало Ателею все большее спокойствие. Он и так знал, что эта женщина не враждебна, но успокаивающий эффект языка был очень важен. В конце концов, он ведь прекрасно понимал, что, наверное, больше никогда в жизни не услышит речь ваювайцев, – так и умрет в этом мире, наполненным всякими странными и непонятными вещами. А теперь он мог слышать, как кто-то говорит на ваювайском языке, пусть отрывочные слова, но даже это давало Ателею почувствовать себя безмерно счастливым.
Читать бесплатно другие книги:
