Тени тевтонов Иванов Алексей
– У те-тебя красивый город… Как мой Ленинград, только маленький…
Хельга посмотрела на Володю с недоверием. Володя щурился на солнце.
…На уроках в гимназии, по радио и в газетах им рассказывали о русских, и русские рисовались Хельге совсем другими – не такими, как этот Вольдемар. Русские, большевики – кривоногие и кривозубые азиаты, почти животные, обросшие чёрным волосом. Эти чудовища носят будёновки, живут стадами под предводительством евреев-комиссаров, жрут сырое мясо, молятся на красную звезду, рубят всех мужчин саблями и насилуют всех женщин.
И блокляйтеры, и фрау Зибель, штаммфюрер общества «Вера и красота», и даже сам дядя Грегор – все говорили, что для русских быть приобщёнными к делам великой нации, к делам немцев, – благо. Приобщённость превратит их в людей. «Восточных рабочих» на бирже продавали хозяевам фольварков, что окружали Пиллау. Продавали недорого, всего за тридцать рейхсмарок. Хельга потом иногда видела этих рабочих на заводах или в порту: они были тихие, вежливые, безликие, словно выдохшиеся. Они носили белые повязки с надписью «OST», им не разрешалось заходить в магазины, посещать кино и ездить на автобусе. Конечно, это были уже не настоящие русские.
Настоящие русские появились позже. Когда бои в городе закончились, их, жителей, выгнали из бомбоубежища, и Хельга впервые увидела русских самих по себе. Грязные люди в бесформенной одежде и круглых касках напоминали мешки с картофелем. В их облике не было и тени мужественной красоты солдат вермахта. Русские обшарили немцев и забрали, что понравилось, но никого не изнасиловали и не повесили. Немцам позволили вернуться обратно в бомбоубежище. Всю ночь они молились и слушали грохот последнего отчаянного сражения в Шведской цитадели. А утром к ним в подвал спустился жуткий офицер с обожжёнными лицом и молча дал две буханки хлеба.
– Нам говорили, что вы погоните нас в Сибирь, – сказала Хельга, не глядя на Володю. – А я гуляю здесь, дома, с русским солдатом…
Они шли по мосту Гинденбурга – как раз мимо фонаря, у которого пять месяцев назад, будто в песне «Лили Марлен», Хельгу обычно ждал Зигги.
– А я ду-думал, что обязательно застрелю одну не-немецкую женщину и одну немецкую дедевочку, – тихо сказал Володя. – А сейчас я с тобой.
– У тебя погибли матушка и сестра? – догадалась Хельга.
– Это была вся моя се-семья.
– Почему же не застрелил?
Кое-кто у Володи в полку, случалось, стрелял. Полк на две трети состоял из бойцов, узнавших Германию с её кровавой изнанки. Бывшие партизаны помнили облавы с овчарками и мотоциклы с пулемётами в колясках, помнили виселицы и пепелища деревень, где в амбарах заживо сжигали детей и баб. Бывшие военнопленные помнили голод, бараки и очереди в газовые камеры. Бывшие «восточные рабочие» помнили каторгу на заводах и плети. Так пусть немцы пожинают то, что посеяли. Пусть испытают то, на что обрекали других.
– Я не стрелял, по-потому что я увидел Германию, – с трудом ответил Володя. – Увидел, какая у вас хо-хорошая страна… Вы не фа-фашисты.
Ладные игрушечные городишки со старинными остроухими соборами и маленькими трамваями на узких улочках. Каменные сельские усадьбы – фольварки. Столбы с проводами. Мощёные дороги. Чистые леса, откуда убран весь палый мусор. Поля… В воронках от бомб солдаты находили странные керамические трубки: оказывается, они везде были закопаны под пашнями для отвода воды. В пустых домах оставались дорогая посуда и напольные часы. Артиллеристы привязывали на щитки своих орудий трофейные велосипеды. В траншеях и блиндажах теперь звучали граммофоны. Впервые за годы войны солдаты спали на подушках. Кому-то всё это казалось ненавистной роскошью врага. А Володя понял: вот так и должно жить. Вот в эти простые и понятные блага и должен превращаться неимоверный труд народа. Его народа тоже. Так, по-доброму.
А фашизм… Его придумали не те, кто пахал поля и строил дома. Тех, кто его придумал, уже разгромили, а сбежавших найдут и добьют.
Хельга привела Володю в парк Плантаже. За стволами сосен краснели бастионы форта «Восточный». Володя и Хельга присели на тёплую броню танка – вкопанного в парковую дорожку «панцера». Танк был взорван, массивная башня лежала в кустах. Володя незаметно рассматривал девушку. Её лицо то озаряло светом, то укрывало тенью от качающейся листвы осины.
– Здесь было так хорошо… – сказала Хельга. – Стояли рестораны. Играл оркестр. Гуляли туристы из Кёнигсберга и пели хором. Знаешь, у курсантов Школы подводников был особый патруль, его называли «Ловцы шляп». Если какой турист здесь, в парке, перепьёт так, что роняет шляпу в тарелку, эти патрульные брали его под руки и вели на пристань, иначе бедолага может пропустить обратный пароход в Кёнигсберг… Что мы наделали, Вольди?
* * *
В этой вязкой, глухой и бесконечной скуке ожидания даже чурбан вроде старого Грегора Людерса мог сойти за достойного собеседника.
– Пейте, Людерс. – Кох щедро налил коньяк в кружку Людерса. – Забудьте про чины. Я ведь тоже простой солдат, как и вы.
Но Людерс не мог преодолеть себя. Пятнадцать лет он видел господина Коха только на трибунах или в газетах. Кто он, лоцман, и кто гауляйтер!
– Вы думаете, я родился сразу «золотым фазаном»? – пьяно усмехнулся Кох. «Золотыми фазанами» называли высших партийных деятелей. – Нет, дружище. Первую мировую я провёл в окопах на Восточном фронте, кормил вшей, как и все. Там, под Барановичами, я познакомился с Папой Шмитцем. Вы напоминаете мне его, Людерс. До войны Папа Шмитц был шахтёром. Он и указал мне путь к национал-социализму… А сам остался под Барановичами.
В бункере царила застойная и мёртвая, как сточные воды, тишина. В ней без следа растворился отдалённый шум дизель-генератора. Лампочка мигала вполнакала. Фюрер смотрел с портрета на стене, будто с того света.
– Фон Дитц мог предать? – спросил Кох то ли у фюрера, то ли у Людерса.
Людерс чувствовал свою вину, ведь фон Дитц ушёл за его племянницей.
– Добраться от моего дома до входа в катакомбы – задача сложная, – рассудительно заметил Людерс. – Город полон русских. Возможно, господину фон Дитцу пришлось укрываться, чтобы дождаться следующей ночи. Пока вам не стоит беспокоиться, господин Кох.
Гауляйтер полез за пазуху, вытащил смятый листок и положил его на стол перед Людерсом. На листке были написаны географические координаты.
– Это точка рандеву. Вы сможете привести туда «морскую собаку»?
– Конечно, господин гауляйтер. Я плохо разбираюсь в управлении лодкой, но хорошо – в навигации. Я же лоцман.
Кох убрал листочек и снова взялся за бутылку.
Людерс не посмел заметить, что уже хватит пить, и молча всматривался в лицо гауляйтера: полгода назад за этим человеком стояли партия, армия и вся Восточная Пруссия, а сейчас они вдвоём – у гауляйтера больше никого нет. Но кто здесь на кого надеется? Гауляйтер на лоцмана или лоцман на гауляйтера?
Господин Кох всегда казался Людерсу образцом воина и патриота. Когда русские полчища преодолели границу Восточной Пруссии, только гауляйтер противился эвакуации жителей. Никто его не понимал. Обыватели шептали, что гауляйтер – злодей, но Людерс соглашался с Кохом: немцы не должны уходить со своей земли. Побежит население – отступит вермахт. Так и вышло.
Людерс видел, что такое эвакуация. В феврале русские прижали немцев к берегу залива Фриш-Гаф. Адские «катюши» поливали огнём замок Бальгу. В ответ с Балтики по русским били орудия крейсеров. Моторизованная дивизия «Великая Германия», гордость вермахта, держала оборону и не сдавалась, потому что за спинами солдат по льду залива на косу Фрише Нерунг брели и брели сотни тысяч беженцев. Они усыпали белый лёд как чёрная крупа. Они погибали под русскими бомбами, тонули в полыньях и замерзали насмерть. Через залив протянулась жуткая полоса из трупов. Это и была эвакуация.
– Я благодарен вам, господин гауляйтер, за ваши слова о немцах, – признался Людерс. – Они воспламенили моё сердце.
– А что я сказал? – тупо удивился Кох.
– Вы сказали, что мы, когда отступаем, перестаём быть немцами.
Кох усмехнулся. Геббельсовская трескотня всегда воодушевляла дураков.
А Людерс вспоминал зиму в Пиллау и убеждался в правоте гауляйтера. Беженцы рвались попасть на суда. Страх лишил людей достоинства. Милые гимназистки, одноклассницы Хели, и добропорядочные матери отдавались морякам, чтобы их взяли на транспорт, и Людерс не раз видел, как женщины и девушки бесстыже совокуплялись с мужчинами в тёмных подъездах, сараях и подворотнях. Исчезло даже чувство самосохранения. Эвакуационный пункт располагался в гостинице «Золотой якорь», и перед крыльцом днём и ночью стояла бесконечная очередь; когда русские штурмовики неслись с неба в атаку, строча по набережной из пулемётов, люди не разбегались, чтобы не потерять место, а просто ложились на мостовую под пули; потом они вставали и молча смыкали строй, не обращая внимания на убитых. При бомбёжках солдаты-дезертиры первыми бросались в бомбоубежища, отталкивая детей.
Для семьи доктора Хаберлянда и для Грегора Людерса с племянницей господин Кох подписал разрешение на выезд. Людерс и Хельга с вещами пришли на причал, где загружался теплоход «Марс». Власовцы в овчинных шапках охраняли сходни от истеричной толпы, а в толпе рыдали, умоляли и падали на колени, кто-то совал караульному пачку рейхсмарок. Без документа на борт принимали только матерей с грудными детьми. Людерс увидел, как с высокой кормы «Марса» на верёвке спускают корзину с младенцем. Какая-то женщина схватила дитя и побежала к сходням. Через некоторое время с кормы «Марса» опять спустилась корзина с тем же младенцем, и опять какая-то женщина схватила дитя – билет на корабль. А в третий раз что-то случилось с верёвкой, и корзина перевернулась в воздухе. Младенец бултыхнулся в воду. Людерс потрясённо смотрел на эту воду – серую, с кусками льда. За кормой теплохода плавали стулья, чемоданы, подушки и рыба, оглушённая бомбами.
Если эвакуацию не остановить даже гауляйтеру, а солдаты погибают на фронте, прикрывая бегство гражданских, то он, Грегор Людерс, должен быть с солдатами, а не с беглецами. Людерс положил руку Хельге на плечо.
– Ты поедешь одна, Хели, – твёрдо сказал он.
Глаза Хельги распахнулись.
– Нет, дядя, – ответила она. – Я буду с тобой. Я вернусь домой.
Людерс понял, какую прекрасную девушку он вырастил. Понял, как любит её и скорбит о том, что ждёт их впереди. Но так надо для родины.
– Мы – немцы, моё сокровище, – прошептал он, обнимая Хельгу. – В нас гордая кровь тевтонов, и во мне, и в тебе. Мы никому не уступим.
Люди на пирсе думали, что этот седой краснолицый старик прощается с тонкой светловолосой девушкой, потому и обнимает её. В общем, так и было.
Людерс записался в фольксштурм. Его назначили командиром роты и отправили на обучение в Кёнигсберг, в гинденбургские казармы. Здесь располагалась диверсионная школа абвера, где готовили агентов для заброски во вражеский тыл; сейчас программа школы была переделана под новые задачи – под ведение партизанской войны на оккупированной территории.
Вернувшись в Пиллау, Людерс принял роту фольксштурма – стариков и подростков с панцерфаустами и ручными пулемётами. Из самых надёжных бойцов он сформировал тактическую группу «Вервольфа». Командование ознакомило Людерса с устройством подземного комплекса «HAST».
В середине апреля русские приблизились к Пиллау. Батальон Людерса оборонял второй рубеж – Лохштедтский. Людерс попросил разместить его роту под стенами замка. Он хорошо знал окрестности: он же сам привёз музей доктора Хаберлянда в Лохштедт и бережно расставил в подвале старинную мебель и ящики с экспонатами. В замке Людерс защищал свои сокровища.
Из траншей перед Лохштедтом он впервые увидел русских. Русские были точно такие, как про них рассказывали по радио: грязные, упрямые азиаты, не ведающие страха смерти. Среди взрывов Людерс вновь почувствовал себя молодым. Земля качалась под ногами, будто палуба крейсера «Кёнигсберг». Русские давили тупо и беспощадно. Они загнали солдат и ополченцев в замок, а потом полезли в окна. Рубеж пал. Для последних бойцов Людерс открыл проход в бункер гауляйтера и в железнодорожный тоннель.
И вот теперь всё закончилось. Война проиграна. Фюрер мёртв. В Пиллау хозяйничают враги, а он, Людерс, потерял свою группу «Вервольфа». Куда все подевались? Погибли? Отступили на Фрише Нерунг? Попали в плен?.. В душе у Людерса была только тьма, и её не мог рассеять мигающий и тусклый свет от лампочки под потолком этого каземата.
– Где Гуго? – пьяно спросил гауляйтер, глядя на Людерса.
– Он придёт, – пообещал Людерс. – Отдохните, господин Кох. Вы очень устали. Я понимаю, как вам тяжело. Но вы – последняя надежда отечества.
* * *
С северного горизонта, со стороны Скандинавии, ветер тащил сизые тучи. Небо отяжелело неизбежным дождём. Володя и Хельга вязли ногами в песке; вместо янтаря в нём порой посверкивали стреляные гильзы. Тревожно хлопал прибой, словно море к чему-то готовилось. Вдоль изрытого воронками пляжа, как надолбы, тянулись ряды обгорелых столбов – опор былого променада. В прибрежный холм – в древнюю дюну, остановленную корнями лесопосадок, – была вкопана бетонная батарея. Её длинную низкую стену рассекали прорези амбразур. На полукруглых выступах барбетов лежали плоские бронебашни в облезлом камуфляже. Толстые спаренные стволы дальнобойных морских орудий мёртво смотрели куда-то вкось над беспокойным взморьем, будто этой многобашенной батарее свернули все её смертоносные головы.
– Я не помню, как строили пушки, – призналась Володе Хельга. – В моём любимом Пиллау всегда было только солнце, только лето…
За батареей распростёрся пустырь с крестами – кладбище. Хоронить там начали с февраля, когда привезли тела погибших на лайнере «Густлоф». А за пустырём в море уходила стрелка мола, отороченная белым кипением волн. По другую сторону от батареи вдаль раскатывалось безлюдное побережье, на котором кое-где горбились подбитые танки, уже до бортов занесённые песком.
– И ещё раньше на море всегда были корабли… – добавила Хельга.
Большие сухогрузы шли через пролив и гудели, приветствуя цитадель. Дважды в неделю лоцманский буксир осторожно заводил в узкий Иннехафен огромный лайнер-паром «Танненберг» – белый-белый, как мечта. Казалось, что этот гигант был больше Хакена и выше Лоцманской башни. Десять раз в день в Пиллау прибывал поезд из Кёнигсберга, и шумная, пёстрая публика с чемоданами перетекала на Морской вокзал, откуда пассажирские пароходы, дымя трубами, отправлялись в Лиепаю, Мемель, Киль и Данциг. Магистрат устраивал торжества, когда из солнечного сияния выплывал стройный крейсер «Кёльн», «покровитель» Пиллау от Кригсмарине: девушки встречали его на Курфюрстенбольверк и махали флажками красивым морякам. Юная Хельга Людерс не думала тогда, что крейсер – это хищная машина смерти.
– Если бы ты видел морской праздник, Вольди… – вспоминала Хельга.
По Зеетифу, как стая птиц, летели парусные яхты ежегодной регаты. Над многолюдными набережными с Лоцманской башни разносилась музыка. В гаванях болельщики криками ободряли участников гребных гонок: на лодках дружно мелькали блестящие от воды вёсла – это команды городских кварталов состязались с командами санаториев и пароходов. За порядком следили катера водной полиции. Рыбацкие боты катали желающих до горы Швальбенберг, чтобы издалека показать стоянку субмарин, тральщиков и эсминцев. Уличные киоски торговали открытками, поделками из янтаря и морскими сувенирами. Воспитательницы следили за табунками детишек с курортов, все детишки, чтобы не потерялись в толпе, шлейками были пристёгнуты к длинному шнуру. Офицеры в белых кителях угощали гимназисток мороженым и газировкой.
– Собирается до-дождь, – предупредил Володя. – Надо в-возвращаться.
…В этой части Пиллау двухэтажные дома были попроще и стояли не плотным строем, а по отдельности, окружённые зелёными скверами. Особых разрушений тут не имелось, потому что советские танки легко проходили сквозь редкую застройку, и немцы не смогли организовать непреодолимую оборону. Сейчас всюду сновали матросы: район отдали Балтфлоту под жильё. Но Хельга словно бы ничего не видела – она вспомнила Пиллау во время войны. И это был уже не тот город, который она любила и берегла в душе.
– Он умер ещё до того, как пришли русские, – прошептала Хельга Володе.
Заметённый снегом Пиллау заполнили толпы отчаявшихся беженцев. По утрам на тротуарах чернели трупы тех, кто замёрз в ночную стужу. Голодные люди просили хлеба. Окна были крест-накрест заклеены полосками бумаги, а дома размалёваны лозунгами: «Стены разрушаются, сердца – никогда!», «Один выстрел – один русский!». Кое-где на фонарных столбах тихо раскачивались повешенные; на груди у них – порой рядом с боевыми наградами – белели таблички с надписью: «Я дезертир!». Газеты публиковали списки казнённых за малодушие. Не умолкая, орали репродукторы. Блокляйтеры каждый день собирали жителей своих кварталов, рассказывали о скорой победе, обучали поливать большевиков из окон кипятком и заставляли кричать: «Зиг хайль!». Каждый день на променаде солдаты расстреливали мародёров, насильников и военнопленных. И каждый день с утра жители Пиллау спешили узнать, стоит ли ещё у пирса ледокол «Восточная Пруссия» – судно господина Коха.
– С-скажи, Хели, – осторожно попросил Володя, – ты ведь знаешь, что Эрих Кох се-сейчас скрывается в Пиллау?..
– Я догадалась, – тихо ответила Хельга.
На улице потемнело, начал накрапывать дождик. Володя уже понял, куда его вывела Хельга: впереди виднелись госпиталь, где совсем недавно он лежал с контузией, и остроугольные развалины церкви, разбитой бомбёжкой.
– Укроемся? – предложил Володя.
– Это кирха «Мария Морская Звезда».
Они пробрались в зал, заваленный обломками и кирпичом, и сели рядом. Дождь ощупывал и негромко простукивал всё вокруг, словно искал клад.
– Вольди, ты ухаживаешь за мной, чтобы поймать господина Коха? – спросила Хельга, не глядя на Володю.
Володе стало больно и стыдно, будто его уличили во лжи.
– Я простой со-солдат, Хели, – мягко сказал он. – И для меня га-гауляйтер – единственный способ быть рядом с то-тобой.
Хельга молчала. Над ними – над русским солдатом и немецкой девушкой – каменным крылом выгибался осколок церковного свода.
– Ты слышал песню «Лили Марлен»?
– Конечно, – кивнул Володя.
Хельга задумалась о том безымянном солдате, который поёт про свою подружку Лили. Солдат убегает из казармы, чтобы встретиться с Лили, и ничего особенного в этом нет. Потом солдата угоняют на войну и убивают. В этом тоже нет ничего особенного. Но убитый солдат даже на том свете любит Лили так сильно, что готов сбежать к ней хоть из преисподней – от дьявола, как от фельдфебеля. И простенькая песенка солдата превращается в великую Песнь. Серебряная нитка музыки вплетается в синюю пряжу дождя.
– Ты мо-моя Лили Марлен, – спокойно сказал Володя.
У Хельги не было никаких причин верить ему. Но она всё равно поверила – сразу и без доказательств. И Володя это почувствовал. Мир переотразился сам в себе, как в зеркале, оставшись прежним, но став совершенно иным.
Володя понял, что сейчас ему нет никакого дела до Клиховского с его тайнами и угрозами и до Жени Луданной с её карьерными расчётами и спесью. Ему нет никакого дела до гауляйтера Коха в глубине катакомб и до коварного «вервольфовца» Зигги Киперта. Плевать на все планы – судьба свершается по своим особым законам. Важен только майский дождик, тихо ткущийся вокруг развалин кирхи «Мария Морская Звезда». Над Володей и Хельгой, прикрывая от небесной воды, взлетали молитвенные изломы готических арок.
Володя осторожно притянул Хельгу к себе, и она легко поддалась. Губы сошлись с губами с той абсолютной законченностью движения, с какой завершается ход затвора в штурмовой винтовке, сочетание линий в архитектуре, вращение созвездий в зодиаке. Глаза у Хельги были открыты, и Володя видел в них и ожидание, и согласие, и просьбу. Володя смёл рукой мусор с каменной плиты – смахнул кирпичную крошку и стреляные гильзы, – а затем положил девушку на плиту, будто принёс её на руках издалека-издалека. Девушка смотрела на него снизу вверх, как смотрит солнце из колодца.
«Ты только позови меня, моя Лили Марлен…» Она не успела позвать. Он не успел услышать её зов. На его затылок обрушился тяжкий удар пистолетной рукоятки, и Володю швырнуло куда-то в блещущую темноту.
* * *
Ещё до начала боевых действий в катакомбах были сделаны закладки оружия, диверсионного снаряжения и продуктов. В кухонном отсеке кантины, столовой для гарнизона комплекса «HAST», Людерс готовил гауляйтеру походный ужин. На одном примусе варился кофе, настоящий, турецкий, на другом доспевал омлет из яичного порошка. Людерс вскрыл банку со сгущённым молоком, распечатал пергаментную упаковку консервированного хлеба, отрезал несколько ломтей и намазал их маргарином.
Кох проспался, и теперь его мучило похмелье.
– Простите за неуместный вопрос, – подождав, осторожно заговорил Людерс, – но я хотел бы понять характер предстоящей нам деятельности. Это диверсии против русских или подпольная работа по возрождению партии?
Кох угрюмо посмотрел на старого лоцмана и шумно отхлебнул горячий кофе. «Тебе, дурень, предстоит лежать на дне моря в затопленной подводной лодке», – подумал он. Сейчас Людерс вызывал у Коха только раздражение.
– Свои планы я должен держать в секрете.
– Конечно, – кивнул Людерс. – Простите ещё раз, господин гауляйтер.
Их личное знакомство состоялось прошедшей осенью.
Грегор Людерс очень уважал усилия доктора Хаберлянда по сохранению исторической памяти Пиллау. И всё же в душе Людерс считал, что доктор не совсем прав. Для Хаберлянда главными в судьбах Восточной Пруссии были разные герцоги, курфюрсты, короли, Наполеон. А для Людерса – тевтонские рыцари. По радио доктор Геббельс говорил о тевтонской миссии Германии, а рейхсфюрер Гиммлер называл СС новым рыцарским орденом.
Древние тевтоны почитали могучих языческих богов и сражались не с римлянами, а с великими стихиями. Славный Тевтонский орден тоже сражался с великими стихиями, а вовсе не с какими-то там пруссами, литвинами или поляками. И на мятежный Третий рейх ополчились не русские и не англичане с американцами. Людерс понял это в самом конце лета сорок четвёртого года.
Война перестала быть гулом за горизонтом. Воздушные армады врагов поплыли в небе над Кёнигсбергом, «ланкастеры» обрушили на город ливень из бомб. Горел остров Кнайпхоф, горели Альтштадт и Лёбенихт – оба здания университета Альбертина, театр, Королевский замок с его музеями, собор с могилой Канта, жилые дома и огромные средневековые амбары-шпайхеры на берегу Прегеля. Пылали военные заводы и верфи «Шихау», пылал порт с недостроенным авианосцем «Зейдлиц». Бомбы разбрасывали адское вещество – напалм. Он прилипал к стенам и крышам, разгорался от воды и прожигал всё, даже металл. Ревущее вулканическое пламя закручивалось в чудовищные вихри и пожирало кислород, убегающих людей всасывало в пожарища и испепеляло дотла, укрывшиеся в бомбоубежищах умирали от удушья. Так на улицы Кёнигсберга прорвалась из бездн титаническая стихия огня.
И в опалённой душе Людерса воскресли тени тевтонов.
Людерс слушал выступления гауляйтера по радио. Гауляйтер обещал, что варвары не переступят границу рейха. Если их не сможет остановить вермахт, то остановит немецкий народ, который поднимется непреодолимой стеной. И Людерс осознал, что господин Кох – это тевтонский магистр. Он не сдастся никогда. Пускай он останется один, всё равно не опустит оружия.
Как раз в те дни доктор Хаберлянд рассказал Людерсу о своей необычной встрече. В Инстербурге Хаберлянд познакомился с историком из Данцига, и тот осторожно намекнул, будто меч коменданта Пьера де ля Кава, хранящийся в музее Пиллау, – легендарная потерянная святыня Тевтонского ордена. Клинок, которым обезглавили Иоанна Крестителя. Клейнод магистров.
Осенью в Пиллау приехал гауляйтер. Доктор Хаберлянд попросил его выделить новые помещения, потому что военное командование выдворило его музей из цейхгауза Шведской цитадели. Гауляйтер разрешил занять подвал замка Лохштедт, своей резиденции. Пользуясь случаем, Людерс втайне от Хаберлянда взял меч де ля Кава и отправился на аудиенцию к господину Коху.
Охрана изъяла у Людерса меч. После трёх часов ожидания, пока Гуго фон Дитц выяснял по телефону, кто такой этот странный старик, Людерса наконец пропустили в кабинет гауляйтера. Фон Дитц, пряча снисходительную улыбку, аккуратно положил тевтонский клинок на стол перед Эрихом Кохом. Людерс встал навытяжку, как стоял перед капитаном крейсера «Кёнигсберг».
– Право слово, очень неожиданно, – сказал Кох фон Дитцу. – Мы так долго искали эту реликвию, а она всё время находилась в музее Пиллау… Где сейчас тот поляк, которого привёл Козловский?
Фон Дитц не стал отвечать при Людерсе, но Кох понял.
– И что вы хотите, господин… э-э… Людерс? – спросил он.
Людерс даже растерялся. Чего он хотел? Да ничего. Точнее, он хотел, чтобы Эрих Кох принял меч, возглавил борьбу и победил всех врагов.
– Я полагаю, – с трудом произнёс Людерс, – что этот меч должен быть у вас… как знак преемственности вашей исторической миссии… Вы – новый магистр… Святыня Ордена должна воодушевлять вас на оборону отечества.
Кох бережно взял меч в руки и осмотрел. Похоже, вещь старинная. Явно не сталь, вмятины грубой ручной отковки, бурая ржавчина… Впрочем, зачем ему теперь кривая рыцарская железяка? Фюрер верил в древние побрякушки и разные знамения, а он, Эрих Кох, – нет. Год назад он, гауляйтер, надеялся с помощью этой штуки убедить фюрера расширить территорию своего рейхсгау до пределов государства Тевтонского ордена, а заодно дать коленом под зад Розенбергу с его слежкой и доносами. Но сейчас былой блистательный план годится только на подтирку. Удержать бы то, что ещё имеется…
– Я благодарен вам, господин Людерс, – с чувством сказал Кох.
Старый лоцман и вправду выглядел трогательно. Однако у таких, как он, в башке туман: магия тевтонов, атлетика арийцев, лапчатые кресты рыцарей. Эти фантазёры ходили на факельные шествия и возлагали цветы к монументам Танненберга; для них драл глотку Геббельс, свихнувшийся паровозный гудок. Да, люди вроде старого лоцмана – славные и преданные, но полные болваны.
– Я принимаю ваш дар, – продолжил Кох. – И у меня будет к вам просьба.
– Я готов! – тотчас согласился Людерс.
– Вы должны понимать обстоятельства моей жизни, дружище. Разъезды, воздушные тревоги, перемещение фондов… Я не могу держать святыню при себе. Я прошу вас вернуть её на прежнее место и оберегать до нужного часа.
Людерс не возразил, но Кох заметил его разочарование, и ему стало жаль этого наивного мечтателя. Разве трудно его порадовать? Кстати, тевтонский артефакт наверняка стоит немалых денег, хоть и не из золота.
– Для самых ценных экспонатов вашего музея доктор Хаберлянд желал получить более защищённое помещение. Господин фон Дитц укажет вам отсек в катакомбах рядом с моим личным сектором. Я назначаю вас ответственным за сохранность выделенного музейного собрания. Но именно вас, господин Людерс, а не доктора Хаберлянда. Такое решение вас удовлетворит?
– Да, – вздохнул Людерс.
Гауляйтер прав. Ему несподручно всюду таскать меч за собой. Магистры тоже не носили святыню в ножнах на поясе.
Бронированный лимузин Коха привёз Людерса из Лохштедта в Пиллау.
Людерс положил меч обратно – к другим раритетам музея в зелёный ящик из-под снарядов. Вскоре к цейхгаузу цитадели подъехал грузовик Имперской службы труда. Бойцы взгромоздили зелёные ящики в кузов. Сопровождать их взяли только Людерса. Доктор Хаберлянд почувствовал себя оскорблённым.
А теперь это потеряло всякое значение.
В полутёмном бункере, страдая от похмелья, гауляйтер Кох доедал омлет.
– Который час? – спросил он.
– Без четверти два. Ночь.
Фон Дитц уже должен был прийти. Что с ним стряслось? В душе у Коха закипела злоба на лоцмана. Фон Дитц пропал из-за его соплячки!
– Зачем вы берёте с собой племянницу, Людерс? – с досадой спросил Кох. – Нам предстоит жестокая и опасная борьба! Девушке с нами делать нечего! Клару, свою жену, я оставил под оккупацией!
Людерс смотрел надменно, словно считал себя выше упрёков.
– В борьбу должен вступить любой немец, которому дорога родина, – веско ответил он. – А вам, господин гауляйтер, пора принять меч магистра.
Кох оттолкнул алюминиевую тарелку с омлетом:
– Не пора ли прекратить мальчишеские игры в рыцарей?!
Людерс окаменел. Его неподвижность испугала Коха сильнее гнева.
Разумеется, можно было взять этот музейный утиль и сделать вид, что вдохновлён честью, однако потакать бредням безумца Кох не желал. Когда-то ему понравилась простодушная убеждённость старика, но сейчас взбесила его абсурдная требовательность. Увы, он, гауляйтер, зависел от Людерса, и ничего тут не изменить. Что ж, хорошо!.. Людерс всё равно заплатит за свою тупость – потом, когда «морская собака» встретится со шведским сухогрузом.
– Простите, Людерс, – буркнул Кох. – Нервы. Несу чёрт знает что.
Людерс не ответил. Впервые в жизни он усомнился в гауляйтере.
Глава тринадцатая
Весенний воздух помнил холода зимы и до рассвета оставался стылым, как в погребе. Колодец клуатра – открытого двора – был затоплен утренним сумраком; этот прозрачный сумрак казался талой водой от чистого льда полуночи. Во дворе сновали орденские братья, ещё одинаково серые: из подвальных ниш им подавали дрова и вязанки хвороста, и братья укладывали всё это вокруг столба в основание будущего костра. Со столба свисала цепь, которой примотают ведьму. Два тёмных яруса полукруглых аркад клуатра точно предвещали клубы дыма. Ведьма должна сгореть на рассвете.
Рето подцепил брошенный кем-то из братьев юбервурф и окутал голову с плечами, чтобы его грязное и рваное одеяние не бросалось в глаза. Вслед за другими работниками он сунулся к подвальной нише, где стоял сариант.
– Не усердствуй так, – заботливо сказал сариант, увидев его израненные руки. – Ведьма того не стоит, а руки должны крепко держать меч!
С вязанкой в охапке, прикрывая хворостом лицо, Рето направился не к костру, а на выход из замка – к тоннелю. Уже под его сводом Рето услышал звон с бургфрида, это означало, что пора начинать казнь. Братьям следует завершать дела – сейчас выведут ведьму. Рето безумно захотелось помедлить, оглянуться и увидеть Сигельду, но он лишь упрямо ускорил шаг.
Тоннель протягивался наискосок под залом Капитула и выводил на мост, огороженный зубчатыми стенами. Налево и направо с моста спускались лестницы на террасы, а впереди возвышалась фортификация ворот: гранёная башенка, портал с крытой галереей и караульный дом. Оба прохода в портале, большой и малый, были снаружи закрыты задранными подъёмными рампами. Перед большой рампой у жаровни с углями отогревались четверо караульных в круглых шлемах-бацинетах. Они обрадовались хворосту:
– Славно, что принёс! Тут холодно, хоть к ведьме в костёр залезай!..
Караульные принялись разбирать вязанку, ломать хворост и совать его в угли. Пользуясь суетой, Рето нырнул в маленькую дверку гранёной башенки.
Винтовая лестница, галерея над воротами… Здесь царил мрак. Во всю длину галереи, будто огромный покойник, лежало толстое бревно подъёмного вала с намотанными цепями. Рето извлёк из-под одеяний священный Лигуэт.
Можно остановиться, пока ничто ещё не потеряно… Орден примет Рето обратно и простит… Но нет! Всё было потеряно уже в тот миг, когда он, Рето, впервые увидел Сигельду! А сейчас её привязывают к столбу, чтобы сжечь заживо, и ветерок, пока ещё холодный, треплет её волосы. И братья Ордена, братья Рето, смотрят на Сигельду, уверенные, что всё правильно.
Священный меч перерезал обе натянутые цепи, словно те были мягкие, как из воска. Обрывки звякнули, точно последние медяки в кошеле у нищего. Под галереей раздался страдальческий скрип, треск закосневших суставов рампы, а потом всю кирпичную фортификацию сотряс сокрушительный деревянный удар упавшего моста. С кровли на Рето посеялась пыль.
С мечом в руке Рето сбежал по винтовой лесенке и выскочил из башни.
Сквозной проход под галереей бешено сиял золотом и кровью рассвета. Жаровня опрокинулась, угли рассыпались. Стражники даже не оглянулись на Рето. Они смотрели вперёд. Из ворот Среднего замка по мосту на караульных уже неслась чёрная толпа врагов с хоругвью, оружием и щитами. Казалось, что враги ждали, когда мост упадёт, и тотчас бросились на приступ. Они упоённо вопили. Их жадная готовность убивать была страшнее самой смерти.
Рето метнулся назад – к тоннелю в клуатр. За спиной он услышал звон и крики: это наступающие поляки врезались в непримиримый орденский караул. Там вспыхнула отчаянная схватка – недолгая, как и само падение моста.
Топот Рето заскакал по тоннелю. А за порталом тоннеля Рето услышал перезвон с бургфрида и гомон. Братья плотно заполнили клуатр, не замечая грозного гула, наплывающего из портала. Рето не знал, что происходит на другом конце двора. Однако над головами братьев мимо аркады второго яруса поднимались, медленно шевелясь, поначалу прозрачные клубы дыма. Тонкий девичий крик взлетел над головами к небу, словно ослепительный луч света.
Рето не смог бы прорубиться к Сигельде сквозь толпу – увяз бы в людях, как в лесном буреломе. У него было только несколько мгновений до того, как огненный шатёр взметнётся и поглотит Сигельду. Надо успеть прорваться к костру, расшвырять его собою и рассечь оковы жертвы. По боковой лестнице Рето взвился на второй ярус аркады – здесь у каждой арки стояли зрители – и побежал по сводчатой галерее, отталкивая братьев с дороги. Сверху он видел внизу, в клуатре, густую толпу, обступившую кучу дров, в дровах – столб, а возле него – тонкую светлую девушку, пёрышко в закипающем пламени. Он, Рето, спрыгнет в костёр со второго яруса и разрушит всё, пускай и сам сгорит.
Магистр фон Эрлихсхаузен стоял к костру ближе всех. Жар согревал его суровое лицо. Магистр смотрел на Сигельду. Эта девка достойна самой лютой казни. Она не какая-то простушка, сдуру спутавшаяся с чёртом, а матёрая и злобная ведьма. Это прояснилось ночью. Сигельду пытали раскалёнными печатями; трещала, обугливаясь, её плоть, а ведьма даже не застонала, лишь губы её надменно кривились в усмешке. Такой стойкости не бывает и у святых. Магистр приказал подать Сигельде распятие, и та плюнула на крест; слюна, пузырясь, зашипела на меди. У дьяволицы был один путь – в костёр.
Привязанная к столбу, Сигельда глазами нашла внизу в толпе магистра и снова ухмыльнулась. Сквозь трепещущий над огнём воздух она смотрела на то, о чём магистр ещё не ведал: из портала тоннеля хлынул поток поляков.
Торуньская хоругвь с разгона клином вонзилась в толпу тевтонцев – так волчья стая вгрызается в овечье стадо. На головы и плечи братьев обрушились – словно с неба – шляхетские мечи и чеканы ратников. Тевтонцы падали, не успевая даже вскрикнуть; первыми закричали те, кто был на верхнем ярусе.
И Каетан тоже рубил спины и затылки врагов, вкладывая в удары всю силу. Сердце его колотилось у горла. Вот он – перелом судьбы! Такое долгое ожидание – и наконец-то он сечёт крестоносцев прямо в их логове! Кровь ненавистных немцев обжигала лицо. Вместе с хоругвью Каетан напал на врага с тыла, и ему показалось, будто враг уже обратился в бегство, а это победа! Аркады клуатра и красные стены замка колодцем вздымались над поляками, будто хоругвь сражалась на дне огромной ямы – на дне могилы Ордена.
Передние ряды тевтонцев повалились, изрубленные, и замедлили напор нападающих, однако хоругвь всё-таки оттеснила врагов от лестницы, ведущей на верхний ярус. Над круглыми немецкими бацинетами и гребенчатыми шлемами шляхты ветерок потащил разводья дыма от костра. Отпрянув в первом замешательстве, тевтонцы спохватились – мечи у каждого были на поясе; гнев удвоил ожесточение. Немцы упрямо разворачивались лицом к полякам. В давке и сумраке клуатра будто из ниоткуда засветились рыцарские герренмантели с лапчатыми крестами. Непокрытые головы немцев обрастали кольчужными колпаками хауберков, и кое-где вдруг выросли железные пни клёпаных топфгельмов. Вопли ужаса угасли за лязгом и звоном железа.
Прижимаясь к стене, Рето пробивался по галерее в тот её конец, откуда будет ближе спрыгнуть к костру. Навстречу бежали братья, на ходу оправляя кольчуги: они рвались в бой и толкали Рето, едва не сбивая с ног. Никому уже не было дела до ведьмы, а Рето думал только о ней и стискивал священный меч. В проёмах арок он видел разгорающийся костёр, столб и Сигельду.
И вдруг что-то изменилось. Сигельда, метавшаяся в цепях, вытянулась струной, словно ей надоело притворяться погибающей. Каким-то просторным и властным движением она выпростала из-за спины два огромных крыла.
«Ангел!..» – обомлел Рето, и ноги у него ослабели.
Сигельда мощно хлопнула крыльями, прогнав волну дыма во все стороны клуатра. Грубые цепи, которыми Сигельда была примотана к столбу, словно растянулись и провисли. Крылатая дева невесомо выскользнула из них и легко поднялась над ревущим побоищем в воздух.
* * *
Рассветное солнце озаряло верхние этажи Высокого замка, а на тёмном дне клуатра часто искрили перекрещивающиеся мечи – там шёл бой: поляки истребляли тевтонцев. Ульрих Червонка пустил своих головорезов следом за Торуньской хоругвью, как и приказала Сигельда. Продвигаясь по грудам окровавленных тел, табориты беспощадно добивали не только мизгирей, но и раненых поляков. Дрались уже везде: и в аркадах, и на лестницах, и в галереях.
Магистр Людвиг фон Эрлихсхаузен сумел собрать возле себя немногих рыцарей, что не потеряли присутствия духа. Они сомкнулись в неровное кольцо, обороняясь со всех сторон. Длинные рыцарские мечи вспарывали воздух, со смертоносного кригсмессера магистра летели капли крови. Поляки и табориты наваливались отовсюду, но не в силах были прорвать линию тевтонцев. А железные морды топфгельмов не могли искажаться от страха.
– Воскресая в славе после смертной муки, кирие элейсон, мы идём к тебе! – из шлема, как из бочки, глухо и гулко запел магистр, и другие глухие голоса подхватили грозный рыцарский хорал.
Никто в клуатре не смотрел наверх – никто, кроме Рето. А над битвой в воздухе носилась крылатая тварь. Она летала по кругу вдоль галерей, хищно вглядываясь в сумрак за арками. Она взмывала в высоту, переворачивалась, камнем падала обратно и потом снова стремительно взмывала, но уже с каким-нибудь бьющимся человеком в руках. Рассмотрев пленника, тварь злобно кидала его вниз и опять ныряла за добычей. Демоница напоминала чайку, что охотится над прудом, выдёргивая из воды живую рыбу. Рето понял, что летучее чудовище кого-то ищет… Понял, что чудовище ищет его!
Рето боялся, но не демоницы. Боялся того мгновения, когда осознание своего греха дойдёт до самых глубин души. Когда он окажется нестерпим себе и ненавистен. Это хуже смерти. Так пускай же чудовище растерзает его!
– Я здесь! – закричал Рето из арки. – Я здесь!
Его отбросило к стене. Оконный проём мгновенно заполнила Сигельда с её жёсткими и растопыренными крыльями. Рето пожирал её глазами. Те же прекрасные черты, нежные и тонкие… Но раньше они дышали жизнью, а сейчас стали просто камнем – мёртвым, как мрамор, и подвижным, как ртуть.
Ну как же он поверил этой нежити?.. Ну как же обманулся?!
При виде Рето в лице Сигельды не мелькнуло ни тени чувства. Сигельда властно и грубо сгребла Рето, как свою вещь, и свирепо потащила по галерее, шурша крыльями по стенам и аркам, будто дерево шумело ветвями на ветру. Хватка у демоницы была, как у пыточных клещей. И вдруг Сигельда бросила Рето куда-то вперёд. Рето упал на четвереньки, не выронив меча, и поднял голову. В трёх шагах перед ним стоял молодой польский рыцарь.
– Вот он! – закричала Сигельда. – Убей его!
Рыцарь молчал. Стоял и смотрел на Рето. Он был бледен. Рето видел его тоскующий взгляд. Рыцарь не хотел служить демонице, но и не служить не мог. В этом мире людям принадлежат желания, а исполняет их дьявол.
Каетан не сводил глаз с поверженного тевтонца. Это не зверь, не рычащее чудовище. Мальчишка. Юный дурачок, наивно полюбивший беспощадного и коварного суккуба, что был поднят из могилы на кладбище Обезглавленных.
– Забери Лигуэт! – взревела Сигельда.
Каетан вздрогнул, будто очнулся, и словно бы тотчас начал растворяться. В облике его отразилось неимоверное облегчение. Взгляд поплыл, и Каетан, как оползающая опара, медленно опустился на колени. А сзади стоял Ульрих Червонка. Каетан тихо ткнулся в пол ничком. В спине у него торчал дюзак.
Червонка тяжело дышал и смотрел на Сигельду по-собачьи, с опасливой и заискивающей ухмылкой: так смотрит преданный, но глупый пёс, который притащил хозяину задушенную соседскую курицу и надеется на похвалу. Его, Червонку, ничуть не смущали крылья Сигельды: девка – ведьма, всё понятно, ведьмы с крыльями. Это не важно. Ведьма тоже баба, и баба огненная!
– Это ему ты обещала замок? – спросил Червонка почему-то шёпотом и указал на лежащего Каетана. – Всё, его больше нет! Теперь ты моя!
Одичалая рожа Червонки, заросшая кудлатой рыжей бородой, была как у нашкодившего мальчишки, уверенного, что его простят.
Ведьма заорала, и галерея сотряслась, и на кровле стронулась черепица.
– Дурак! Рыжий дурак!..
Сигельда кинулась на Червонку поверх Рето и поверх Каетана; крылья её гневно топорщились и тряслись, жёсткие перья царапали кирпичи. Сигельда схватила Червонку – рослого и крепкого – и в ярости подняла над собой, будто лёгкое соломенное чучело, голыми руками смяла, сломала и скомкала его, а затем швырнула в арочное окно, выбив кусок резной каменной решётки.
Отскочив назад, Сигельда склонилась над Каетаном.
– Не подыхай! – отчаянно потребовала она.
Она разорвала на Каетане кольчугу и одежду, выдернула и отбросила дюзак – тот вонзился в кирпичную кладку, – высунула длинный чёрный язык и принялась зализывать кровоточащую рану. Кровь исчезала, рана уменьшалась. Каетан со всхлипом вздохнул, возвращаясь к жизни.
Но и Рето вставал на ноги. Он сжимал Лигуэт. Он хотел убить демоницу.
Растопыренные шевелящиеся крылья мешали подобраться к Сигельде. Рето с усилием отодвинул одно крыло и рубанул мечом. И тотчас оба крыла – целое и укороченное – взвились под свод галереи. Сигельда пронзительно завизжала и мгновенно развернулась на Рето. От боли её лицо исказилось, вытягиваясь страшным рылом химеры. Бездонные глаза пылали ненавистью, и в дымящейся пасти блистали клыки. Ужас пронзил Рето насквозь.
Он попятился и оглянулся – куда бежать?.. Однако за ним в галерее, оказывается, уже теснились табориты. Они тоже увидели крылатую химеру и теперь жались друг к другу, выставляя перед собой дюзаки и короткие копья городского боя. Рето был зажат между дьяволицей и врагами.
Сигельда ринулась на Рето. И Рето спиной вперёд прыгнул в окно.
Всё пропало в этой жизни – и Орден, и замок, и любовь. Но на краткий миг, избавляя от горечи, Рето окутала бестелесная благодать полёта, и только небо сияло над головой. А потом Рето упал в кучу трупов и ударился затылком о чей-то стальной доспех. Лигуэт выскочил у Рето из руки. Небо угасло.
Высокий замок громыхал, как телега, что неудержимо катится по склону. Табориты рассыпались по кельям и дормиториям. Они убивали прячущихся слуг, ломали скамьи в зале Капитула, срывали гербовые щиты со стен собора, громили склады, в кухне засунули в печи поваров, а в реликварии проткнули копьём капеллана Этцеля. В клуатре же поляки ещё дрались с последними рыцарями, которыми командовал магистр Людвиг фон Эрлихсхаузен. Рыцари держали круговую оборону. И Рето, упав, оказался внутри этого круга.
Еле раскрыв глаза, сквозь муть он различил над собой магистра в шлеме-топфгельме. Людвиг фон Эрлихсхаузен опустился возле Рето на одно колено:
– Благодарю, что принёс его мне…
Обеими руками магистр поднял Лигуэт и благоговейно прижал к груди. Вокруг всё звенело, лязгало, стучало и вопило: сражение ещё не закончилось.
– Ты искупил свою вину, мой мальчик, – мягко добавил магистр.
Разбитый падением, Рето еле пошевелился. Он не хотел умирать.
– Спаси меня, брат Людвиг… – с трудом произнёс он.
– Не могу. Мы уходим в Кёнигсберг. Дай бог, чтобы враги пощадили тебя.
Магистр прощально погладил Рето по лицу и поднялся во весь рост.
– Отступаем к данцкеру! – закричал он уцелевшим воинам.
Во всех орденсбургах данцкер служил последним убежищем защитников. Могучая башня с единственным входом сама по себе была крепостью. Однако магистр фон Эрлихсхаузен не собирался запереться там и сидеть в осаде до погибели. Орден ещё не проиграл войну прусским городам. Да, Мариенбург падёт, как пали Данциг, Эльбинг, Торн и Кульм. На за Бальгой стоят другие замки Ордена, и Орден может возродиться. Главное – не прекращать борьбу.
Под командой магистра оставалась дюжина братьев. И магистр повёл их на прорыв. Поляки не смогли удержать немцев, этих бронированных зубров. Немцы прорубались сквозь поляков, как дровосеки сквозь взбесившийся лес. Вал из мертвецов пролёг через клуатр к лестнице на второй ярус, по ступеням лестницы запрыгали окровавленные головы. Потеряв половину товарищей, немцы захватили галерею, что вела к данцкеру. Но магистр стремился не в данцкер. Из галереи немцы перебрались на оборонную стену, добежали по ней до башни Дитриха и очутились на террасе перед часовней Святой Анны.
Им пришлось выбивать таборитов из часовни. Затем по указанию фон Эрлихсхаузена четыре последних рыцаря Мариенбурга сдвинули могильную плиту проклятого магистра Конрада фон Валленроде. Под плитой открылся спуск в подземный ход. Эту тайну и хранил Хубберт Роттенбахский. Ход тянулся за пределы городских стен. Рыцари сошли в могилу и задвинули плиту обратно. Они были спасены. Они вырвались из кровавой ловушки замка.
Там, в тёмном сводчатом тоннеле, магистр Людвиг фон Эрлихсхаузен и убил своих верных братьев ударом Лигуэта в сердце.
* * *
Старинная дорога от Мариенбурга до Кёнигсберга тянулась через леса и реки вдоль залива Фриш-Гаф. Путь занимал четыре дня. Ночлеги устраивали в замках Эльбинг, Фрауенбург и Бальга. Двести лет по этой дороге шли обозы и войска: сначала Орден воевал с Пруссией, потом с Литвой. Двести лет туда и обратно катились крытые телеги, скрипели колёса штейнбюксов и перьер – передвижных камнемётов, ветер трепал разноцветные баннеры на древках, ледяная балтийская крупка со звоном хлестала по рыцарским шлемам. Двести лет пущи побережья трепетали перед непобедимым тевтонским крестом. А теперь сам магистр крестоносцев пробирался по этой дороге к спасению.
Четыре рыцаря в мятых топфгельмах, разбрызгивая лужи, тяжко бежали по тележным колеям и держали на плечах носилки. В носилках находился Людвиг фон Эрлихсхаузен. Безостановочный бег рыцарей продолжался более суток; людям на такое не хватило бы сил – так могли только мёртвые тевтоны, созданные ударом Лигуэта. В прорезях шлемов багровели их угрюмые глаза. Мокрые герренмантели превратились в лохмотья, грязь залепила чёрные лапчатые кресты. Тевтоны со своей ношей стороной обогнули и Эльбинг, где мятежники разрушили замок Ордена, и Фрауенбург, где замок был сожжён. За лесами лежала Бальга. Её оборонял комтур Зигфрид фон Шварцбург.
Магистр не знал, что за ним по небу несётся погоня: хозяин суккуба по-прежнему желал вернуть себе Лигуэт. Сигельда летела за магистром скачками, неровными рывками; обеими руками она прижимала к своей груди Каетана. Ей было трудно. Наполовину обрубленное крыло словно промахивалось по воздуху, и Сигельда с грузом то и дело проваливалась с высоты в падение, однако всякий раз успевала исправить полёт. А Каетан уже ничего не боялся. Задыхаясь в объятиях суккуба, он смотрел на просторные тёмные леса, сквозь которые змеилась тонкая нить просеки, смотрел на гигантское зеркало залива вдали, и в этом зеркале жидко отражалась убывающая луна. Если Сигельда уронит его, Каетана, как уронила Хубберта, то он, Каетан, даже не закричит.
Сигельда и её пленник не подозревали, что их самих тоже преследуют. По дороге на Бальгу от Мариенбурга спешил, спотыкаясь, юный армариус Рето фон Тиендорф. Время от времени он вглядывался в чёрно-синее ночное небо, отыскивая освещённого луной мотылька – химеру, в которую превратилась его возлюбленная. Если химера ещё в воздухе, то магистр ещё жив.
В Высоком замке Рето повезло: поляки не добивали раненых, а табориты увлеклись грабежом, и капитан Червонка, израненный и переломанный, уже никем не командовал. По трупам Рето уполз в Средний замок, отлежался за Карваном, потом вывел из конюшни обозную лошадь и ускакал. В разорённом Мариенбурге ему больше не было места. Огромный дымящийся замок, весь в дырах разбитых окон, вывернутый наизнанку и выпотрошенный, попранный и осквернённый, уже никогда не будет твердыней гордого Ордена.
Рето направлялся в Кёнигсберг. Он надеялся нагнать магистра ещё в пути, чтобы защитить его от химеры, заслужить прощение или принять наказание. За Фрауенбургом лошадь пала, и дальше Рето потащился пешком.
Читать бесплатно другие книги:
