Когда мы верили в русалок О'Нил Барбара

– Бродяга, – чуть оттаиваю я.

Она улыбается, и эта непринужденная улыбка преображает ее лицо: передо мной моя утраченная сестра – Джози, которая читала мне, с которой мы придумывали всякие шалости. Я едва не сгибаюсь в три погибели, словно получила удар под дых.

– Эй, – ласково произносит она. – Тебе плохо?

– Не очень хорошо. Никак не могу прийти в себя.

– Я тебя понимаю. Мне тоже тяжело, хотя сама я всегда знала правду. – Она мягко направляет меня к стоянке. – Я прихватила для нас кое-что из еды. Подумала, что нам лучше поехать в одно чудесное местечко, где мы могли бы просто поговорить. В ресторане или в любом другом людном месте это будет не совсем удобно.

Я вспомнила, как ревела на плече у Хавьера.

– Пожалуй, ты права.

Она ведет меня к своей машине, черному внедорожнику – довольно компактному, но роскошному автомобилю. Вещи на заднем сиденье явно принадлежат детям. Я открываю дверцу с правой стороны, но затем вижу руль и обхожу машину, сажусь слева. В пассажирское кресло.

– Извини за бардак, – говорит она. – Я ввязалась в один новый проект, и… в общем, ни черта не успеваю.

– Ты аккуратностью никогда не отличалась.

Она весело смеется.

– Что правда, то правда. И этим всегда тебя бесила.

– Да уж.

– А у тебя это откуда, черт возьми? Не от мамы же. – Джози заводит машину. Двигатель оживает, тихо гудит. Гибрид, определяю я. Плюс в ее пользу. – Придется прокатиться немного, но дорога не ужасная. Воды?

– Да, давай.

Джози подает мне металлическую бутылку воды. Та на ощупь ледяная.

– С некоторых пор Сара объявила пластик вне закона. – В ее речи слышится слабый новозеландский акцент: слоги слегка укорочены. – У нас дома вообще нет ничего из пластика.

Мы выезжаем со стоянки. Я спокойна, эмоции свои подавила и держу в узде. Наш путь пролегает по холмистой местности. Мы взбираемся на один крутой склон, делаем круг, спускаемся по другому, потом снова вверх, в центр городка, столь же причудливого, как все прочие, что я здесь видела.

– Это Ховик, – докладывает Джози. Застроенные домами улицы сбегают к воде.

– Милый городок. Вообще место красивое.

– Да. Я его люблю. Мне здесь легче дышится.

– Мы не можем спать, если не слышим шума океана.

Она с шипением втягивает в себя воздух и, стрельнув взглядом в мою сторону, снова сосредоточивается на дороге.

– Точно.

– То-о-о-чно, – протяжно повторяю я, имитируя ее выговор. – По тебе теперь не скажешь, что ты американка.

– Переняла местный акцент? – спрашивает она, специально глотая отдельные звуки в словах.

– Есть немного. Твоя речь как будто похожа на австралийскую, хотя мне трудно судить.

– Кит, ты много путешествуешь?

– Нет, – отвечаю я, впервые позволяя себе быть самой собой. – Вообще не путешествую, но с тех пор, как приехала сюда, все время недоумеваю, почему я не бывала здесь раньше.

– Много работаешь, наверно.

– Да. И у меня накопилась уйма отпускных дней. – Я гляжу в окно на море, искрящееся с другой стороны холма. – Нет, серьезно, ты только посмотри, какая красота. Почему я раньше ничего этого не видела?

– И чем же ты занимаешься, если не путешествуешь?

– На доске катаюсь. – Я раздумываю, пытаясь вспомнить, чем еще наполнена моя жизнь. – На доске катаюсь, работаю и вожусь с Бродягой.

Это звучит жалко, что усугубляет мое раздражение, когда она уточняет:

– Значит, ты не замужем?

– Нет. – Во мне снова булькает, плавится огненная лава. Я думаю о своем пустом доме и о девочке – моей племяннице, – которая вчера на набережной сообщила мне, что она проводит эксперименты. – А вы давно женаты?

Джози крепче сжимает руль. Костяшки пальцев на ее изящных загорелых руках белеют. На одном я замечаю обручальное кольцо – не броское, но с красивым светло-зеленым драгоценным камнем.

– Одиннадцать лет. А вместе мы тринадцать. Познакомились в Раглане.

– Подожди. В Раглане? В том самом Раглане? – Для меня, Джози и Дилана это было одно из священных мест, которые мы постоянно перечисляли друг другу, как молебные воззвания в литании.

– В том самом, – улыбается она. – Роскошное место. Кстати, не так уж далеко отсюда. Можно съездить на днях, если есть желание.

– Может быть. – Весь наш диалог – это какой-то сюр. Но, в принципе, самый обычный. А о чем говорить с человеком, с которым не виделась много лет? С чего начать? Серфинг – один из наших языков общения.

– Ты здешние волны уже успела опробовать? – спрашивает она, словно по сигналу.

– Ездила в Пиху. Собственно, это и натолкнуло меня на мысль обзвонить серфинговые магазины. Так я тебя и вычислила.

– Умно.

Мы обе на время умолкаем. Только радио тихо играет в машине.

– А как ты вообще сообразила, что меня надо искать в Окленде? – наконец спрашивает она.

– Увидела тебя в новостях, в репортаже про пожар в ночном клубе, где погибли дети.

– Так я и думала, – вздыхает она и, помолчав, добавляет: – Ужасный был вечер. Я как раз с подругой ужинала в Бритомарте, когда клуб загорелся.

– В итальянском?

Она пристально смотрит на меня.

– Да. Откуда знаешь?

– Справлялась о тебе там. Мне сказали, что ты у них бываешь, но как тебя зовут, они не знают.

– Молодцы девчонки.

Ни стыда, ни совести, возмущаюсь я. Столько лет лгала и еще радуется, что ее прикрыли. Кровь бросается мне в лицо.

– Мама тоже видела тот репортаж. Это она отправила меня на поиски.

– Х-м-м, – ничего не выражающим тоном произносит моя сестра.

– Она стала другой, Джози.

– Мари.

– Ну конечно. Все, что неудобно, лучше просто вычеркнуть из жизни.

Она искоса поглядывает на меня.

– Это было не так.

Я отворачиваюсь к окну, недоумевая, зачем я вообще сюда приехала. Может быть, я была бы счастливее, не зная, что она жива. Глаза снова застилают слезы, хотя я никогда, никогда не плачу. Про себя я начинаю обратный отсчет от ста.

Мы съезжаем с главной улицы на грунтовую дорогу, что тянется в горку под сенью густого леса. По обочинам растут древовидные папоротники и цветущие кустарники. Сама тропа неровная, в рытвинах и ухабах. Она обрывается перед домом, о котором я видела очерк на новозеландском телевидении.

– Его показывали в новостях. Зачем ты привезла меня сюда?

Джози глушит мотор и смотрит на меня.

– Хочу, чтобы ты увидела, какую жизнь я создала здесь для себя.

Я упрямлюсь, отказываясь выходить из машины.

– Ты расскажешь мне правду о том, что случилось? Или так и будешь кормить меня ложью?

– Клянусь всем, что для меня свято, ты больше никогда не услышишь от меня ни одного лживого слова.

Я открываю дверцу и выскакиваю из машины. Я не уверена, что хочу знать всю правду. Предстоящий разговор внушает мне чувство опустошающей тревоги. Я задираю голову, глядя на ясное голубое небо, и мне вдруг кажется, что из темных уголков моего сознания начинают выползать всякие смутные домыслы и догадки. Руки покрываются гусиной кожей, хотя нас обдувает ласковый теплый ветерок. Мы идем к дому. Я растираю руки, пытаясь успокоиться.

– Что это за место?

– Сапфировый Дом. Его выстроила для себя известная новозеландская актриса тридцатых годов – Вероника Паркер. Ее здесь убили.

– А с виду дом совсем не зловещий.

У входа в особняк моя сестра – никак не привыкну к ее новому имени – останавливается и показывает туда, откуда мы приехали. Вдалеке виднеются океан и большой город.

– Ночью весь город – море огней до самого берега.

– Прекрасно. В общем, у тебя есть особняк и семья. И больше никаких проблем.

– Я это заслужила. Но давай все-таки войдем в дом? Прошу тебя.

Я делаю вдох. Киваю.

Она отпирает центральную входную дверь. Следом за ней я захожу в прохладу. Интерьер тот самый, что показывали в телеочерке, но в натуре он производит более сильное впечатление. Из круглого холла доступ сразу в несколько комнат; здесь же находится лестница, что ведет на верхний этаж. И все оформлено в стиле ар-деко.

– Потрясающе.

– Да. Пойдем.

Я иду за ней в длинную комнату, из которой открывается вид на море – волнующееся зеленое море, простирающееся до самого горизонта. Перед домом – широкий газон, который стелется, наверно, до крутого обрыва. Через стеклянные двери я ступаю на траву. Бархатный ветерок приятно холодит кожу, вздымает мои волосы. Я ловлю их и поворачиваюсь лицом к дому. Вдоль всего верхнего этажа тянутся балконы.

– Матерь божья! – восхищенно выдыхаю я. – Какая красота!

– Перепродажей домов я занимаюсь с 2004 года. Начала еще в Гамильтоне. Когда познакомилась с Саймоном, он жил в Окленде. Саймон убедил меня переехать сюда к нему. Рынок здесь просто бешеный, похлеще, чем в Области залива[35], и я неплохо преуспела.

– А этот дом – тоже для перепродажи?

– Не совсем. – Джози сует руки в задние карманы. Она все такая же стройная, и грудь у нее по-прежнему маленькая, но ее теперешняя прическа ей идет. – Я влюбилась в этот дом и в предания, что его овевают, почти сразу, как приехала сюда. Мы какое-то время жили вон там, и из окна гостиной я все время смотрела, как он сияет здесь на холме. На восходе солнце окрашивает его в розовый цвет, и он становится похож на… – Она делает паузу, глядя на меня, потом на особняк. – На русалочий дом.

Я складываю на груди руки.

– Семья Саймона живет в Окленде испокон веков. Они прибыли сюда в числе первых поселенцев, так что он знает здесь всех и всегда в курсе местных событий, а его семья уже целое столетие «барахтается» – произнося последнее слово, она изобразила кавычки, – в сфере недвижимости. Когда владелица дома умерла, Саймон быстренько подсуетился.

– Потому что он любит тебя.

– Да, – подтверждает моя сестра, поворачиваясь ко мне.

Я лишь мельком взглянула на нее и снова обращаю взгляд на дом.

– Выяснив твое имя, я стала искать о тебе информацию в Интернете и нашла фотографии – твои и твоей семьи. Сразу видно, что он тебя обожает.

– Мы с ним хорошо живем, Кит. Гораздо лучше, чем я того заслуживаю. У нас настоящая, крепкая семья. Мы с ним вместе создали свой мир. Растим детей. И теперь я намерена обустроить для нас всех этот дом.

Я смотрю на море, туда, где с правой стороны на фоне неба вырисовываются кроны древовидных папоротников.

– Но ведь твой мир зиждется на лжи?

Она опускает голову. Кивает.

– Не знаю, почему ты решила, что, если привезешь меня сюда, это как-то повлияет на мои нынешние чувства! – Яростные эмоции, что я стараюсь обуздать, раздирают меня изнутри; от них пухнет голова и сводит живот. – Ты крепко встала на ноги. Прекрасно! Но что это меняет? Ты же инсценировала свою смерть! Заставила нас поверить, что тебя нет в живых!

– Я знаю, что…

– Нет, Джози, не знаешь. Мы устроили по тебе панихиду!

– О да, народу, наверно, пришло уйма – не протолкнуться! Вы как, бомжей наняли, чтобы было кому меня оплакать? Ведь, кроме тебя и мамы, у меня на тот момент никого не было. Но ты ненавидела меня, а я – ее. Так кто же меня оплакивал, Кит?

– Я к тебе ненависти никогда не испытывала! Ты сама себя ненавидела. – Меня душат слезы, но я силюсь сохранять самообладание. – И ты уж поверь, я по тебе скорбела!

– Неужели? – скептически фыркает она. – Скорбела? И это несмотря на то, что я обчистила твою квартиру?

– Я, конечно, злилась на тебя, но ненависти к тебе не испытывала.

– Я звонила тебе. Ты ни разу не ответила.

И это гложет меня больше, чем я хочу себе в том признаться.

– Джози, я должна была сохранять дистанцию, но это не значит, что я тебя ненавидела.

И впервые я вижу ту потерянную Джози, что я знала.

– Прости.

Я качаю головой.

– Я скорбела по тебе. Не хотела, – признаю я, – но скорбела. Мы обе горевали. После твоей гибели долгие месяцы я прочесывала Интернет в надежде найти признаки того, что, возможно, ты выжила. – Тяжело дыша, я мотаю головой. – Долгие годы мне казалось, что я вижу тебя в толпе, и…

Она закрывает глаза, и я снова замечаю на ее ресницах слезы.

– Прости.

– От твоего «прости» легче не становится.

Она подходит на шаг ближе ко мне.

– Кит, как ты не понимаешь?! Я должна была ее убить. Должна была начать жизнь с чистого листа.

Мы стоим лицом к лицу, стоим, сложив на груди руки. Теперь я намного выше нее. Я думаю о том, что, как мне кажется, я знаю о своей сестре, о том, что случилось с ней, с этой миниатюрной женщиной, которая некогда была для меня центром вселенной.

– Как ты это сделала?

– Пойдем в дом. Я заварю нам чай.

* * *

Пока греется чайник, Джози показывает мне дом. Потом с кружками мы идем в гостиную. Она открывает все двери, впуская в комнату морской бриз. Мы садимся на диване лицом к лицу. Джози подбирает под себя ноги. Свет, падая на ее лицо, делает особенно заметным шрам – неровный зигзаг, пересекающий ее бровь, – который плохо зарубцевался.

– Руки бы оторвать тому врачу, который тебя заштопал. Я даже на первом курсе и то лучше бы зашила.

– Думаю, он потому получился такой некрасивый, что им поздно занялись. – Она трогает рубец от старой раны. – Многие нуждались в помощи сильнее, чем я.

– Сортировка раненых, – комментирую я.

– Точно. Ты ведь теперь врач неотложки, – улыбается она. – Кстати, это ты спасла того парня у Рангитото?

– Что? – моргаю я. – А ты откуда про это знаешь?

– Саймон у меня спрашивал. Об этом передавали во всех новостях. Людям интересны такие истории.

– Да, это была я. Не бог весть какой подвиг. – Джози начинает возражать. – Помнишь, как детишки постоянно прыгали со скал? И каждый год кто-нибудь непременно раскраивал себе череп? А я стояла на камнях, где они сигали в воду, и следила – вдруг кто-то потеряет сознание. – Я пожимаю плечами. – Мне кажется, я нырнула еще до того, как он ушел под воду.

– Потрясающе, – смеется она. – И все равно это героический поступок.

– Ладно, пусть так. – Я чувствую легкое головокружение, отпиваю большой глоток чая. – Ну, рассказывай.

– Так. – Джози делает глубокий вдох. – Я с одной компанией была во Франции. Мы путешествовали, гоняясь за волной. С наркотиков не сползали. – Она утыкается взглядом в свою чашку, и я вижу, что ее плечи придавлены грузом тяжких воспоминаний. – Я была… в плохом состоянии. – Она передергивает плечом, встречая мой взгляд. – Да ты и сама видела. Когда я обчистила тебя. Я глубоко сожалею об этом.

– Потом.

Она кивает.

– В общем, мы планировали поехать в Париж, а оттуда – в Ниццу. У меня тогда почти ничего не было за душой. Рюкзак, да доска. Впрочем, как почти у всех наших. Мы сели на поезд в Гавре. Я пошла искать туалет. В один стояла очередь, и я пошла дальше, в следующий. Я была сильно под кайфом, мало что соображала, и, когда вышла, повернула не в ту сторону. Опомнилась, когда была уже в самом хвосте.

Я слушаю ее с болью в сердце.

– В общем, я находилась в хвосте состава, когда взорвалась бомба. Вагоны сошли с рельсов, меня сбило с ног. – Джози смотрит поверх моего плеча и хмурится, вспоминая прошлое. – Если честно, не знаю, что было сразу потом. Просто, очнувшись, я поняла, что… цела.

Она умолкает, с тревогой смотрит на меня.

– Ты чего?

– До меня только теперь дошло, что я ведь никому это прежде не рассказывала. Никогда.

И в память о своей былой привязанности к сестре я трогаю ее за колено.

– Что было дальше?

Джози закрывает глаза.

– Это был сущий ужас. Всюду трупы, ор невообразимый. Дым, сирены и… шум. Запахи. Я просто хотела найти своих друзей, свой рюкзак… будто ни о чем другом думать не могла. Главное – найти рюкзак.

Она снова умолкает. Смотрит на океан, пальцами отстукивая дробь по чашке.

Я ее не тороплю. Жду, когда сама продолжит.

– Чем ближе я подходила к тому месту, где они должны были находиться, тем страшнее становилась картина. Не просто трупы… ошметки тел. Рука. Я увидела оторванную руку, и меня стошнило. Но я не могла остановиться. Не знаю почему. Не знаю, о чем я думала. Просто была зациклена на своем рюкзаке.

– Шок, – киваю я.

– Наверно, – вздыхает она. – У моей подруги Эми был дурацкий девчачий рюкзак. Розовенький, с цветочками. Она считала, что он прикольный, а он был просто дурацкий. Я случайно наткнулась на него, взяла и стала искать свой. Но… – Голос Джози обрывается. Она молчит полминуты, минуту. Я тишину не нарушаю, и в конце концов она продолжает: – Я нашла Эми. Лицо и грудь не пострадали, но все остальное тело было расплющено чем-то тяжелым. Она не дышала. Вокруг другие тела, чей-то серф, и я просто… я просто взяла ее рюкзак и пошла прочь. Шла и шла… все дальше и дальше. Пешком дошагала до самого Парижа. Очень долго шла.

Какая-то птица за окном издает механические звуки, как робот. Где-то волны разбиваются о скалы. В доме – тишина.

Джози поднимает глаза.

– У нее был новозеландский паспорт и триста долларов. Я нашла место на грузовом судне и покинула Францию. Приплыла сюда.

– Черт возьми, Джози, – не выдерживаю я, чувствуя, как щемит сердце. – Как ты докатилась до такого?

– Постепенно, – грустно усмехается она.

Я склоняю голову.

– Почему нам ничего не сообщила? Мы ведь и так знали, что ты постоянно куда-то срываешься.

– На судне я излечилась от своей зависимости. Это было ужасно. Несколько недель меня жутко ломало, и когда я наконец очухалась, оказалось, что у меня еще есть много времени на раздумья. Грузовое судно из Парижа до Новой Зеландии плывет очень долго. – Она плотно сжимает губы. – И я поняла, что нужно начинать жизнь с чистого листа.

Я опускаю веки.

– Ты меня бросила.

Джози знает, что я имею в виду не ее фиктивную гибель.

– Ты права. Прости.

– И Саймон ничего не знает?

– Нет. – Ее губы чуть белеют. – Он бы меня возненавидел. – Внезапно она переключается на другую тему. – Кит, ты должна получше узнать моих детей. Сару ты полюбишь. Она уже тобой очарована.

– О чем ты вообще говоришь? – теряю я самообладание. – По-твоему, нужно просто забыть все и начать с нуля, как ни в чем не бывало? Забыть, что ты разбила нам сердца?

– Для меня это был бы идеальный вариант, – отвечает Мари. Спокойным, твердым голосом.

Это заставляет меня задуматься. Могу ли я все забыть? Сбросить с себя бремя, вскрыть нарыв, перестать наказывать всех, в том числе себя саму.

– Приходи к нам сегодня на ужин, познакомишься с моей семьей. Посмотришь, какая я теперь стала.

– Я не хочу вносить свой вклад в копилку твоей лжи. – Но, если честно, мне не терпится снова увидеть племянников, пообщаться с ними. Меня также охватывает нервное возбуждение, что вообще-то для меня нетипично, и я сразу вспоминаю про Хавьера. – Можно я приду не одна?

– С бойфрендом?

– Не совсем.

– Конечно. Жду вас в семь. – Джози проглатывает комок в горле. – Кит, моя жизнь в твоих руках. Я не вправе тебе запретить, если ты решишь меня разоблачить. Просто прошу: не делай этого.

Я встаю.

– Мы будем в семь. Отвези меня назад.

Джози кивает, и я вижу, что она опять плачет.

Меня это приводит в ярость.

– Прекрати! Плачет мне тут! Это ведь не тебя бросили, не тебе лгали. Если кто и должен плакать, так это я.

– А ты не смей мне указывать, что я должна чувствовать, – парирует она, с вызовом вскидывая подбородок.

– Ты права, – устало соглашаюсь я. – Давай, отвези меня назад.

Глава 25

Мари

Кит высаживаю у паромного причала. Я вызвалась отвезти ее в центр Окленда, но к тому времени она уже от меня слишком устала. По пути домой на мосту я попадаю в пробку: где-то впереди произошла авария.

От нечего делать опускаю стекло, прибавляю громкость радио. Лорд, местная знаменитость, исполняет свою композицию «Royals» о группе подростков из рабочей среды, мечтающих разбогатеть. Песня как нельзя лучше соответствует моему настроению, навевая тоску и воспоминания. А что на самом деле знает Кит обо всем этом? О Билли, о Дилане. О моих вредных привычках, которые возникли, когда я вместе с Диланом курила марихуану, и переросли в пагубную зависимость после землетрясения и переезда в Салинас. Известно ли ей, что я тогда торговала травкой, чтобы иметь деньги на удовлетворение собственных потребностей – на покупку спиртного, марихуаны и таблеток, хотя таблетками я не особо баловалась. Слишком ненадежны.

Поток машин, в котором я еду, движется еле-еле. Уже почти три, осознаю я, а ужин, на который приглашены Кит и ее плюс один, я даже еще не начала готовить. Что из продуктов есть в доме? Можно было бы заказать еду из ресторана, но мне хочется попотчевать сестру домашними блюдами. Приготовить что-то из нашего детства, что-нибудь прекрасное и умиротворяющее в доказательство того, что эту страницу я тоже перевернула. В Салинасе, где мы поселились после землетрясения, на всю семью готовила Кит, а мы с мамой зачастую либо вовсе игнорировали ее старания, либо принимали их как должное: тушеные блюда и супы зимой, салаты из свежих овощей и фруктов и домашняя пицца летом.

Что бы ей понравилось? Что приготовил бы мой отец по случаю воссоединения семьи?

Конечно, что-нибудь из макаронных изделий. Я перебираю различные варианты: равиоли готовить долго; лазанья слишком будничное блюдо. Букатини были бы в самый раз, но их готовка займет много времени. Я ощущаю на языке вкус баклажанов и красных перчиков, оливок и пармезана. Да. Vermicelli alla siracusana с дольками консервированного лимона, который обожал отец; дома это лакомство у меня всегда есть. И салат из цветной капусты. И торт. Шоколадный торт. Все это я вполне успею сделать ко времени, даже если приеду домой через час с лишним. Я нажимаю кнопку на рулевом колесе, давая указание своему телефону позвонить Саймону. Он не отвечает, но я оставляю сообщение: предупреждаю, что сегодня на ужин к нам придет Кит с другом и он должен купить вина. В доме спиртное мы редко держим.

Кит, в моем доме. С моими детьми. С моим мужем. В моем хрупком надежном мире, что я создала здесь для себя.

У меня сводит живот. Это самый страшный шаг, на какой я когда-либо решалась в своей жизни, и внутренний голос недоумевает, зачем я иду на такой риск. Ведь что угодно может привести к катастрофе. Случайное слово. Разоблачительная речь Кит.

Но у меня такое чувство, что это единственный путь. Или я перейду по шаткому хлипкому мостику на следующую ступень своей жизни, или вечно буду балансировать на краю пропасти.

Мне вдруг пришло в голову, что и не нужно ждать разоблачения. Я сама могла бы все откровенно рассказать Саймону.

Но я представляю, как каменеет его лицо, и понимаю, что не смогу. Не смогу, и все.

Движение на мосту встало. Мои мысли уносятся в прошлое.

И я беспомощно следую за ними.

* * *

После того, как отец с Диланом подрались в кухне нашего дома, Дилан исчез на много-много дней. В ту пору мобильных телефонов не было, мы никак не могли позвонить ему и уговорить его вернуться. Оставалось только ждать.

Ведь прежде он всегда возвращался.

Кит злилась на меня за то, что я поссорилась с отцом и якобы спровоцировала драку между ним и Диланом. Но это случилось не по моей вине, и я себя виноватой не считала. С отцом мы почти не разговаривали, мама с ним тоже, если только они не ругались, не вопили во все горло и не швыряли друг в друга все, что попадалось под руку.

Все рушилось.

Где искать Дилана, мы узнали, когда нам позвонили из больницы в Санта-Барбаре. Через несколько дней после отъезда из нашего дома, он угодил на мотоцикле в страшную аварию, получил тяжелые травмы и теперь находился в коме.

– Насколько тяжелые? – спросила мама по телефону. Рука, в которой она держала тонкую сигарету «Вирджиния Слимз», дрожала. У меня будто что-то опустилось в животе. Кит, стоявшая рядом, окаменела.

Втроем мы поехали к нему. Он вышел из комы, но находился под воздействием сильных болеутоляющих препаратов. Лицо его представляло собой сплошной воспаленный черно-красный синяк, на разорванный рот были наложены швы, правая рука и ключица сломаны, в черепе трещина. Но особенно сильно пострадала правая нога, которую собрали по частям: она была раздроблена в четырех местах. Дилан на полгода был лишен возможности ходить.

Врачи показали маме рентгеновские снимки, прямо в моем присутствии. Кит в это время куда-то отлучилась – то ли еды пошла купить, то ли еще за чем-то. Не знаю, почему доктор стал беседовать с мамой при мне. Может быть, думал, что я не слушаю, поскольку я читала Дилану «Маленького принца», хотя он спал.

– Он ваш сын?

– Нет, – ответила мама, не добавляя, как обычно, что Дилан приходится ей племянником. – Он работает у нас, за девочками присматривает.

– Давно он у вас работает?

Страницы: «« « ... 1314151617181920 » »»