Жена винодела Хармель Кристин

– Тео! – закричала она и вдруг увидела его. Он вынырнул из камеры, вытирая руки тряпицей.

– Селин? Что случилось?

– Ребенок! – с трудом выговорила она. – Я рожаю.

– Уже? Но еще слишком рано!

Внезапные схватки заставили ее согнуться от боли.

– Пожалуйста, Тео, помоги мне.

С побелевшим от страха лицом он подхватил ее на руки и понес к лестнице.

– Я должен поехать за помощью.

– На винограднике у подножья холма живет акушерка, мадам Фуко, – сказала Селин.

– Но у нас нет машины. Проклятье!

Это тоже вина Селин. А если ее ребенок умрет из-за того, что она вынудила Инес уехать?

– Ты можешь пойти к ней пешком?

– Я не могу тебя оставить. – Тео на руках нес ее к дому.

– Ты должен, Тео. Нам нужна помощь. Со мной все будет в порядке. – Селин не была в этом уверена, но в присутствии акушерки у ребенка будет больше шансов.

Тео с неохотой кивнул. Войдя в дом, он осторожно положил жену на кровать, потом принес ей второе одеяло и стакан воды. Снова начались схватки, и Селин пыталась сосредоточиться на дыхании.

– Я возьму велосипед Мишеля. Вернусь как можно быстрее, Селин. Обещаю.

Селин улыбнулась ему сквозь слезы. Все правильно. Мишель уехал. Тео по-прежнему верит, что это его ребенок. Селин – чудовище, и это начало ее наказания.

– Я люблю тебя, Селин, – сказал Тео и вышел.

– Иди, Тео, – ответила Селин, потому что больше не могла лгать. По крайней мере, теперь. Потому что теперь она уповала на помощь Бога.

Ребенок, крошечный и фиолетовый, появился на свет в четвертом часу дня, покуда Тео смотрел во все глаза, а мадам Фуко, болтливая женщина с редкими седыми волосами и объемистой талией, втолковывала вопящей от боли Селин, как нужно дышать и тужиться. Это был мальчик, чуть больше предплечья Селин, весом около двух килограммов. Но мадам Фуко принялась массировать ему грудь, вдувать воздух в легкие, и спустя целую, полную ужаса минуту он наконец закричал; тоненький писк, похожий на кошачье мяуканье, вызвал у Селин слезы облегчения.

Солнце клонилось к горизонту, Мишель еще не вернулся, младенец дрожал, даже завернутый в одеяла, даже в объятиях Селин. Она слышала, как мадам Фуко сказала Тео:

– Не уверена, что он выживет.

Он должен выжить! Должен, иначе все бессмысленно. Селин гладила его головенку, покрытую редким черным пухом, целовала крошечные щечки, по-прежнему синеватого оттенка.

– Мой малыш, мой малыш, – снова и снова шептала она. – Ты боец, как твой папа. Пожалуйста, родной мой, борись. Не сдавайся, ради меня.

Когда муж старой акушерки приехал забрать ее домой, дыхание младенца уже выровнялось. Глазенки – синие и ясные – открылись и с удивлением смотрели на мать, а губы даже смогли найти ее грудь. Некоторое время он сосал, жадно глотая.

– Утром я попытаюсь найти врача, – пообещала мадам Фуко. – Держите его в тепле. Он ест – и это добрый знак.

– Не знаю, как я смогу вас отблагодарить, – сказала Селин, не отрывая взгляда от сына.

Вскоре она задремала, а Тео следил за дыханием ребенка у нее на груди, а когда Селин проснулась, нежно поцеловал ее и погладил лоб малыша.

– Настоящее чудо, – прошептал Тео. – Родиться так рано и выжить… – Он смахнул слезу. – Чудо.

Селин вглядывалась в его лицо, но не увидела ни тени подозрения и немного расслабилась:

– Чудо.

– Как мы его назовем?

– Я… я еще не знаю. – На самом деле она хотела, чтобы в выборе имени участвовал Мишель.

Едва она снова заснула, прижимая ребенка к себе, как послышался стук в дверь. Тео напрягся и с тревогой посмотрел на Селин.

– Кто это может быть в такой час?

Селин лишь покачала головой. Мысли у нее путались. Как ей защитить ребенка, если это пришли нацисты?

– Я пойду с тобой, – прошептала она, и Тео помог ей встать, передал ребенка, и они вышли в гостиную.

Тео распахнул дверь. На пороге стояла Инес – волосы растрепаны, глаза красные, взгляд остекленевший.

– О, слава богу. Я пришла предупредить вас, что… – начала Инес, но затем ее взгляд скользнул по Тео и остановился на Селин и свертке со спящим ребенком у нее на руках. Она замерла. – У вас ребенок?

– В чем дело, Инес? – спросил Тео. – Что случилось? Что вы хотели нам сказать?

Инес не отвечала. Она стояла совершенно неподвижно, а когда младенец шевельнулся и повернул к ней личико, вскрикнула.

– Малыш так похож на него, – прошептала она, и глаза Селин наполнились слезами, потому что Инес была права. Как Тео до сих пор этого не заметил – форму носа, выступающий подбородок? Вылитый Мишель.

– Инес, я… – Глухим голосом начала Селин, но Инес дрожала, прижимая ладонь ко рту, и, прежде чем Селин успела что-то сказать, повернулась и, спотыкаясь в темноте сада, побежала к своему пустому дому. Мишель еще не вернулся.

– Что это было? – спросил Тео, захлопывая дверь.

– Наверное, она просто волновалась, что ребенок появился на свет так рано. – Селин старательно избегала взгляда Тео.

– Да. – Тео кивнул. – В последнее время она какая-то странная, правда?

Как ни была измучена Селин, уснуть она не могла. Мишель все не возвращался, и с каждым часом ее тревога усиливалась, постепенно сменяясь ужасом. Случилось нечто страшное. О чем пыталась предупредить их Инес? Внутри у Селин все сжалось.

Незадолго до полуночи она услышала рокот мотора приближающегося автомобиля, вскочила, не выпуская из рук спящего сына, и прижалась лицом к окну. Во двор медленно въехала незнакомая машина и остановилась. Затаив дыхание, она смотрела, как с водительского места выбрался Мишель и тихо прихлопнул за собой дверцу. Вероятно, это была машина соседа. Он скользнул взглядом по флигелю, но, по всей видимости, не заметил ее силуэта в окне. Потом повернулся и быстро пошел к своему дому, а Селин закрыла глаза и отошла от окна, благодаря Бога, что Мишель цел и невредим, и гадая, что будет дальше. Конечно, Инес скажет ему о ребенке.

Словно почувствовав волнение Селин, малыш проснулся и заворочался. Она помогла ему найти сосок и, вздохнув, села; малыш слабо сосал, обхватив крошечными ручками ее грудь.

– Dodo, l’enfant do, – шепотом запела Селин колыбельную, которой ее баюкала мать двадцать лет назад. L’enfant dormira bien vite. Dodo, l’enfant do. L’enfant dormira bientt. Баю-бай, детка, баю-бай. Засыпай, детка, засыпай!

Когда малыш насытился и снова заснул, Селин прилегла на диван в гостиной и задремала, то проваливаясь в сон, то просыпаясь снова. Ей снилось, что где-то в темноте плачут ее отец и бабушка с дедушкой, но их голоса были похожи на писк ее крошечного ребенка: беспомощный, печальный, голодный. Она проснулась в слезах и поняла, что ее разбудил тихий стук во входную дверь. Селин посмотрела на часы. После возвращения Мишеля прошел час. Конечно, это он.

Не выпуская ребенка из рук, она открыла дверь и увидела Мишеля. Он выглядел изможденным, но при виде сына его лицо просветлело. Тревога сменилась радостью. Страх – надеждой.

– Он прекрасен, – тихо сказал Мишель. Потом встретился взглядом с Селин. – Господи, с тобой все хорошо? Должно быть, ты так испугалась.

Глаза Селин наполнились слезами.

– Ребенок родился слишком рано, Мишель, но он сильный. Думаю, он выживет.

– Дай бог, – прошептал Мишель. – Можно… Можно мне его взять?

– Если Тео проснется… – Селин оглянулась.

– Может, спустимся в погреба? Я помогу тебе на лестнице.

Поколебавшись, Селин улыбнулась:

– Думаю, уже пора показать нашему сыну его будущее.

И тотчас пожалела об этих словах. Может, она выглядит слишком алчной? Грезит о том, чего он ей не предлагал? Вообразила, что после войны они с Мишелем будут здесь жить, учить своего ребенка делать шампанское, будут стареть вместе, будут счастливы? А что, если Мишель мечтает совсем не об этом?

Но он улыбнулся ей в ответ.

– Однажды он будет знать эти туннели как свои пять пальцев. – Он протянул руку, коснулся крошечных пальчиков сына, и сердце Селин наполнилось радостью.

– Я возьму для него второе одеяльце.

Мишель помог ей плотнее завернуть младенца, а потом они тихо закрыли за собой дверь и ушли в ночь. Мишель освещал дорогу лампой и поддерживал Селин, когда они медленно и осторожно спускались по лестнице в погреба.

В камере с тайной комнатой они нашли одеяла на том же месте, где бросили их прошлой ночью, когда на них наткнулась Инес и мир перевернулся. Неужели это случилось лишь вчера? Мишель помог ей устроиться на груде мягкой ткани, и Селин на мгновение показалось, что все это был дурной сон, что Инес не знает правды и что опасность не вьется вокруг них, точно смерч.

Мишель захотел подержать сына, и Селин осторожно протянула ему спящего младенца. Она смотрела, как Мишель нежно гладит лицо ребенка, и ее сердце наполнилось целительной радостью: она чувствовала, как счастье поднимает их на своих крыльях.

Но потом вспомнилась Инес, ярость в ее глазах, боль, которую Селин ей причинила, и мираж рассеялся.

– Мишель, я волнуюсь, – сказала Селин. – Когда Инес вернулась домой, она как будто хотела сказать что-то важное, но увидела ребенка и…

Мишель кивнул, не отрывая взгляда от младенца. Потом снова потрогал крошечное лицо сына.

– Я тоже беспокоился, но мы с ней поговорили. Все в порядке. Она просто расстроилась из-за вчерашнего. Естественно. Теперь она отдыхает.

– И все же она хотела нас о чем-то предупредить. – Тревожное чувство не покидало Селин. – Может, что-то случилось, Мишель? А вдруг она кому-то рассказала, что мы сделали с Рихтером?

– Невозможно, – твердо отвечал он. – Не забывай, что она соучастница. К тому же она на такое не способна. Она нас не предаст.

Селин опустила голову, чувствуя предательницей себя.

– Знаю.

– Кроме того, кому она может сказать, кроме Эдит? А Эдит мы, вне всякого сомнения, можем доверять.

Это немного успокоило Селин.

– Надеюсь, ты прав. – Селин, все еще сомневаясь, снова устроилась рядом с Мишелем, и он передал ей младенца. Малыш, открыв синие глаза, посмотрел на Селин, и все тревоги тотчас улетучились. – Как мы его назовем? – спросила Селин.

– А что говорит Тео?

– Это не его ребенок. – Мишель молчал, и Селин прибавила: – Я тут подумала… Может, Давид?

– Тот, кто бросил вызов Голиафу, – прошептал Мишель, – и выжил. Это чудесно, Селин. Давид. Наш сын Давид.

– Наш сын Давид, – повторила Селин.

Когда их крошечный сын наконец заснул, вместе с ним заснула и Селин – усталость взяла свое. Она знала, что, пока Мишель рядом, ей ничего не грозит.

Селин разбудил стук распахиваемой двери, топот ног по каменным ступеням и далекие крики наверху.

– Мишель! – вскрикнула она, вскочила и крепко прижала к себе Давида. – Вставай!

Мишель, дремавший подле нее, вздрогнул, в глазах его метнулась паника, он вскочил на ноги и загородил собой Селин, оттесняя ее в камеру, словно надеялся своим телом заслонить ее от того, что их ждет.

– Что? Что случилось?

– Не знаю.

Разбуженный резкими движениями родителей или их страхом, Давид пошевелился и захныкал. Селин поспешно сунула ему грудь, но у него никак не получалось ухватить сосок, и малыш заплакал еще громче.

– Надо, чтобы он затих, – сказал Мишель. – А то его услышат. И найдут нас!

– Знаю. – Селин тоже заплакала, и ее слезы капали на лицо Давида. – Тише, милый, – прошептала она, но в голосе ее слышалась дрожь, и младенец заплакал еще громче.

Послышались окрики на немецком, приближающиеся тяжелые шаги и чей-то вопль. Это кричала Инес – она звала Селин. Селин прижалась к Мишелю, а ребенок плакал между ними.

– Я буду всегда тебя любить, – прошептал Мишель, крепко обнимая ее. – Не забывай об этом. И я ни о чем не жалею, ни об одном мгновении.

И тут у входа появились немцы; их было четверо, и они направили оружие на Селин, Мишеля и ребенка.

– Runter, runter![36] – рявкнул один из них. – Bas, bas![37] На землю!

– Пожалуйста, не трогайте ребенка, – закричала Селин, но немцы, не обращая на нее внимания, вырвали плачущего Давида из рук матери. Один из них скрылся вместе с ребенком, другой швырнул всхлипывающую Селин на пол и прижал коленом.

– Halt die Klappe! – крикнул солдат. – Заткнись!

Но Селин не могла, потому что больше не видела Давида, его плач становился все тише, а единственным ее желанием было защитить сына – если она этого не сделает, то ее жзнь ничего не стоит. Мишель лежал рядом с ней: его несколько раз ударили головой о каменный пол, пока он не перестал кричать.

– Мишель! – позвала Селин, и он повернулся к ней и посмотрел затуманенным взглядом. Слава богу, жив.

– Мишель Шово, вы арестованы за убийство гауптмана Карла Рихтера, – гаркнул один из немцев, рывком поставил Селин на ноги и вытолкнул в камеру. Она лихорадочно оглядывалась, ища сына. Один из солдат держал его под мышкой, словно буханку хлеба, но Давид был жив – он кричал и дрыгал ножками, выпроставшимися из одеяла.

Рыдания сдавили горло Селин.

– Пожалуйста, все что угодно, только не трогайте ребенка.

– Заткнись, еврейка. Ты тоже в этом замешана?

А затем среди этого хаоса вдруг появилась Инес – лицо красное, глаза безумные. Она выхватила ребенка у немца – тот хотел было возразить, но Инес снова испустила вопль, низкий, нечеловеческий, похожий на рык животного, и солдат попятился, испуганно вскинув руки.

– Нет, нет, это ошибка! – Голос Мишеля был сиплым и сдавленным. – Селин не трогала Рихтера. Это только я, она ни при чем.

– Нет, – застонала Селин. – Нет, нет, нет!

– Genug![38] – рявкнул один из немцев, с усами. – Хватит лгать! Думали, это вам сойдет с рук?

– Это не они! – крикнула Инес. – Это я! Это моя вина! Я его убила! Я убила Рихтера!

Селин потрясенно смотрела на нее, на этот незнакомый вихрь из растрепанных волос и слез. Давид на руках Инес продолжал плакать, и Селин инстинктивно потянулась к нему, заработав удар в лицо рукояткой немецкого пистолета. Мир завертелся, а писк Давида заглушили пронзительные крики Инес.

– Довольно! – зарычал усатый немец. – Вы Инес Шово? Мы знаем, что вас не было здесь, когда убили гауптмана Рихтера. Зачем вы лжете?

– Но я…

– Убирайтесь, – заревел немец. – Антуан Пикар поручился за вас. Вы были с ним. Идите, пока мы вас тоже не арестовали!

Селин задохнулась в истерическом рыдании и тотчас прикусила губу. Она ничего не понимала. Кто такой Пикар и почему он защищает Инес? И почему Инес пытается взять вину на себя? А потом со смутной обреченностью поняла: Инес сама же и привела все это в движение, когда прошлой ночью сбежала в Реймс, и теперь все неотвратимо.

– Простите, простите! – всхлипывала Инес, пятясь назад. Ее взгляд был прикован к Селин. – Я не хотела…

– Хватит! – прервал ее причитания усатый немец. – Отдайте ребенка и уходите! Быстро. Пока я не передумал и не арестовал и вас тоже!

– Нет! – Селин снова потянулась к Давиду и получила еще один удар в лицо. Все завертелось у нее перед глазами, и она заморгала, силясь не потерять сознание.

– Зачем вам невинный младенец? – Инес сверлила офицера исполненным ненависти взглядом.

Он ухмыльнулся:

– А тебе зачем? Ведь он еврей, правда?

– Не по вашим нацистским законам, а вы, нацисты, любите играть по правилам, так? – парировала Инес. – У него среди дедушек и бабушек всего один еврей, и, так или иначе, он родился здесь, во Франции. Кроме того, неужели вы хладнокровно убьете невинного младенца? Так может поступить только настоящее чудовище.

Немец какое-то время молча смотрел на нее, затем пренебрежительно махнул рукой.

– Какое мне, собственно, дело? Если тебе так нужен этот неполноценный ублюдок, забирай его. И проваливай, потаскуха грошовая!

Инес, вздрогнув, повернулась к Селин:

– Простите меня, Селин. Я не хотела…

– Защитите Давида, – сказала Селин. Державший ее солдат с силой ткнул стволом пистолета ей в спину, и боль пронзила все тело. – Защитите его, Инес. Умоляю вас.

– Но…

– Идите, Инес, пока они не передумали! Пожалуйста!

После секундного колебания Инес повернулась и побежала, крепко прижимая к себе ребенка. Селин смотрела им вслед, слушая, как младенческий плач затихает в меловых туннелях, словно Давида и не было, словно он ей только приснился. В наступившей тишине Селин поняла, что больше никогда его не увидит. Одновременно пришло отчетливое осознание: все это – расплата за ее вину, ставшая неизбежной с тех самых пор, как она впервые поцеловала Мишеля, когда впервые отбросила сомнения и влюбилась в того, кто не мог ей принадлежать.

Когда нацисты, выведя ее по лестнице, потащили к машине, толкая позади нее Мишеля, на пороге их домика она увидела Тео; слабый свет зари освещал его искаженное гневом лицо. Он не двинулся с места, не попытался помочь ей, и Селин поняла, что он знает.

Инес и Давид исчезли, и Селин оставалось лишь молиться о том, чтобы Инес поняла, осознала: цена ее предательства – ответственность за жизнь Давида. Нацисты затолкали Селин в одну машину, Мишеля в другую, и она в последний раз окинула взглядом уходящие вдаль виноградники, землю, с которой были связаны все ее мечты.

Глава 29

Июнь 2019

Лив

Бабушка молчала, пока водитель не высадил их перед отелем и они с Лив не поднялись к себе. В номере она тяжело опустилась на мягкий красный диван.

– Ладно, – произнесла она. – Вижу, вы с Жюльеном поладили.

– Ну да. – Лив осторожно присела рядом. – Ты ни о чем не хочешь поговорить?

– Что ты имеешь в виду?

– Там, в «Мезон-Шово», ты выглядела очень взволнованной.

– Интересно, откуда у современных молодых людей привычка все время сообщать об очевидном? – Бабушка Эдит вздохнула: – Кстати, я бы задала тебе тот же вопрос. Ты то ходишь и киснешь, а то вешаешься на шею юному Жюльену. Должна ли я за тебя волноваться?

Лив почувствовала, что краснеет:

– Нет.

– Значит, с тобой все будет в порядке? – Тон бабушки Эдит немного смягчился. – Ты должна понимать, что я не смогу собирать тебя в кучу из осколков?

– Ах, вот это как называется, когда ты внезапно появилась на пороге моей нью-йоркской квартиры и потребовала, чтобы я отправилась с тобой в безумную поездку во Францию?

Бабушка Эдит пожала плечами:

– Что тут такого, я же за тебя волнуюсь? Я люблю тебя, Оливия, и хочу, чтобы ты была сильной и счастливой. Я хочу убедиться, что Эрик тебя не сломил.

– Пытаешься сменить тему, чтобы я не выспрашивала про «Мезон-Шово»?

– Возможно. Но это не значит, что я не хочу услышать ответ.

Лив пристально посмотрела на бабушку, потом опустила взгляд.

– Понимаешь, похоже, мне нужно было уехать от Эрика как можно дальше, чтобы понять, что я совсем по нему не скучаю. Я скучают по себе. Каким-то образом я позволила себе исчезнуть, и я не хочу, чтобы это повторилось. Я не знаю, что еще преподнесет мне жизнь. Но мне хочется думать, что я наконец двигаюсь в правильном направлении. – Вспомнив совет Жюльена, она улыбнулась: – Скажем так: я готова посмотреть, куда меня вынесет волна.

– Только не дай волне унести себя. – Бабушка Эдит наклонилась к Лив и с неожиданной пылкостью сжала ее руки. – В жизни, моя дорогая, следует слушаться себя. Прошлое переписать нельзя, но можно жить полной жизнью здесь и сейчас.

– Бабушка Эдит…

– Нет, дай мне сказать. Пожалуйста. Я слишком поздно поняла, что смысл жизни – любить и уважать других. Нет ничего проще. Но для начала нужно любить и уважать себя. Найти свое счастье. Ты должна, милая. Должна, иначе однажды окажешься старой и одинокой, окруженной одними сожалениями.

– Бабушка Эдит, зачем ты мне все это говоришь? – раздраженно спросила Лив. – Я ценю твои советы, но неужели ты меня сюда привезла только ради них? Может, ты хотела сказать мне что-то еще? Или вся эта авантюра – только для того, чтобы познакомить меня с овдовевшим внуком твоего старого друга? Но сделать это можно сотней других способов. Честно говоря, проще было бы дать мне адрес его электронной почты и сказать: «Лив, этот горячий парень одинок и живет в Шампани». И я бы клюнула. Я люблю горячих парней. И шампанское.

Тут бабушка Эдит все-таки позволила себе улыбнуться.

– Признаю, я надеялась, что вы с Жюльеном поладите. Но не ожидала, что вы начнете трахаться практически на публике. Это так у вас теперь называется?

Лив почувствовала, что ее щеки вновь заливает румянец.

– Ты правда решила меня уесть?

– Возможно – но совсем чуть-чуть. – Озорная улыбка снова заиграла на бабушкиных губах, но ее тотчас смыло печалью. – Видеть тебя с ним в этом месте, в «Мезон-Шово»… Иногда пути Господни мне кажутся очень странными и загадочными.

– То, что там произошло, как-то связано с дедушкой Жюльена?

– Не совсем.

– Тогда что? Что ты боишься мне рассказать?

Бабушка Эдит опустила взгляд на свои руки, старые, узловатые, распухшие от артроза. Вспоминает былое, подумала Лив, годы, когда ее муж Эдуар был еще жив.

– Я не боюсь, Оливия. Просто очень тяжело возвращаться в прошлое, когда ты изо всех сил пыталась его забыть.

– Что тогда произошло, бабушка Эдит?

– Чудесные вещи. И ужасные. Любовь двоих, которые следовали велению сердца, и предательство той, которая думала только о себе. И ребенок. Прекрасный ребенок, который родился прямо там, в «Мезон-Шово», и который изменил все. Я привезла тебя сюда, Оливия, чтобы рассказать обо всем этом, но боюсь, правда окажется более горькой, чем я думала.

– Расскажи мне. Пожалуйста. Я пойму все, что бы это ни было.

– Правда? – Бабушка Эдит покачала головой: – Нет, не поймешь, конечно. Но все-таки я права, что привезла тебя в «Мезон-Шово», хотя далось мне это нелегко. Это следовало сделать давным-давно. Надо было привезти сюда и твоего отца, Оливия, но у меня не хватило духу.

– Почему? Какое отношение «Мезон-Шово» имеет к нам?

Бабушке Эдит потребовалась почти минута, чтобы собраться с мыслями.

– Милая моя, твой отец и был тем ребенком, который здесь родился – плодом страстной любви двух людей. Дело в том, что его отец – твой настоящий дедушка, которого звали Мишель Шово, – был владельцем «Мезон-Шово».

– Постой. Что? Эдуар Тьерри не был моим дедушкой? – Лив растерянно смотрела на бабушку Эдит. Мысли ее путались. – У тебя был роман с Мишелем Шово?

– Нет, милая. – Пожилая женщина тяжело вздохнула. – Понимаешь, родная моя, я не была матерью твоего отца. Но я любила его так, как только мать может любить сына. И люблю тебя так сильно, как бабушка может любить внучку. Но я всегда знала, что этого недостаточно. Моя любовь не может заменить то, что у тебя отняли.

– Я… я не понимаю. Что ты такое говоришь?

Бабушка Эдит встала и положила ладонь на плечо Лив. Ее била дрожь.

– Я говорю, что люблю тебя, Оливия, и сожалею о своих ошибках. После рождения твоего отца я старалась изо всех сил. Но этого всегда было мало.

И прежде чем Лив успела еще хоть что-то спросить, бабушка Эдит встала и вышла. Щелкнул замок ее спальни, а Лив, потрясенная и растерянная, смотрела на закрытую дверь и прислушивалась к доносящимся из-за нее сдавленным рыданиям.

Глава 30

Март 1943

Инес

Мишеля казнили в тот же день у штаба гестапо на улице Жанны д’Арк в Реймсе, в двух кварталах от брассери «Мулен». Тео уверял Инес, что не доносил на него – разъяренный предательством, он собирался это сделать и ринулся в город на велосипеде, но по дороге передумал: как бы гнусно ни поступили Мишель и Селин, он не вправе распоряжаться жизнью другого человека.

В Реймсе он видел, как солдаты выволокли Мишеля, избитого и окровавленного, из здания и прислонили к стене. И прежде чем он успел упасть, в него одновременно выстрелили четверо солдат.

Тео рассказал об этом Инес после того, как собрал свои вещи и сухо попросил отвезти его в Реймс.

– Куда вы едете? – спросила она со слезами на глазах. Маленький Давид крошечными холодными ручками теребил ее платье, ища грудь, но ей нечего было ему предложить. Как уберечь его от гибели?

– На юг, – ответил Тео. – В Бургундии есть винодельни, и им пригодится человек с моим опытом.

– Когда вы вернетесь? – спросила Инес.

– Никогда. – Он указал на Давида. – Когда отвезете меня на вокзал, поезжайте к мадам Фуко. Она скажет, чем кормить ребенка.

Инес кивнула и завернула малыша в еще одно одеяло, чтобы он не замерз. Тео держал его, пока они в молчании ехали в Реймс. Глаза Инес наполнялись слезами каждый раз, когда она представляла безжизненное тело Мишеля, распростертое на холодной земле. Что она натворила?

– Что будет с Селин? – спросила Инес, лавируя среди узких улочек Реймса.

– Не знаю. – Тео умолк и долго смотрел в окно. – Наверное, отправят на восток. Они не любят казнить женщин на площадях, если вина не очевидна.

– А что будет с «Мезон-Шово»?

– Думаю, он теперь ваш. – Тео пожал плечами. Но на вашем месте я бы уехал. Как можно дальше. Хотя от правды не убежишь.

Инес увидела, что в глазах у него полыхает ярость. Помимо Мишеля и Селин, Тео злился и на Инес. Он знал, что она сделала, – или, по крайней мере, догадывался.

– Мне так жаль, – прошептала она. – Я ничего этого не хотела.

В ответ Тео лишь хмыкнул, а когда они остановились у вокзала, аккуратно положил Давида на переднее сиденье, захлопнул дверцу, закинул сумку за спину и ушел, сгорбив плечи и не оглядываясь.

Инес еще долго смотрела ему вслед, пока немецкий офицер не наклонился к ней и не постучал в стекло.

– Проезжайте, мадам. – От низкого, с сильным акцентом, голоса веяло замогильным холодом.

Инес вытерла слезы, положила ладонь на спящего ребенка и тронулась с места. Она поедет к мадам Фуко. Отдаст все свои силы, чтобы защитить Давида. Мишель мертв, Селин нет, и Давид – все, что у нее осталось.

Мадам Фуко помогла Инес достать немного детской смеси и сказала, что нужно официально зарегистрировать Давида, чтобы получать на него продуктовые карточки, но Инес пугала мысль о том, что власти узнают, кто настоящие родители ребенка, и заберут его. Поэтому однажды вечером она остановила машину у квартиры Антуана. Оставив спящего Давида на сиденье и не переступая порога дома, она заявила Антуану, что если он не обеспечит ее детским питанием, то она сочинит историю, как он работал на подполье и шпионил за нацистами, и расскажет немецкому командованию.

Антуан было посмеялся над ее угрозами, но что-то в лице Инес остановило его, и он согласился.

– Но ты у меня в долгу, – мрачно бросил он ей в спину, когда она уже уходила.

Страницы: «« « ... 1213141516171819 » »»