Жена винодела Хармель Кристин
– Не строй иллюзий. – Она обернулась, чувствуя, как ярость прожигает ее изнутри. – Ты получишь все, что заслужил. Я не успокоюсь, пока этого не произойдет.
Он кивнул, явно восприняв ее слова как обещание, а не как угрозу. Когда дверь закрылась, Инес плюнула на ступеньку крыльца. Да, она виновата, и это бремя с ней навсегда, но ее предательство все же было неумышленным – горе и алкоголь развязали ей язык. Убил Мишеля, в сущности, Антуан. И она ненавидела его почти так же, как себя.
Доехав до брассери «Мулен», Инес взяла Давида и вошла внутрь. Эдит стояла за барной стойкой. При виде Инес с ребенком на руках ее глаза широко раскрылись. Она жестом показала на лестницу в глубине зала, и Инес торопливо пересекла ресторан, стараясь не смотреть на немцев.
– Господи, Инес, я слышала о Мишеле, – сказала Эдит, когда поднялась вслед за ней в квартиру. Она обняла подругу и погладила лобик ребенка. – Мне так жаль. Как ты? Что произошло? Это ребенок Селин?
– Да, это Давид. – Эдит коснулась руки младенца, и Инес вдохнула, собираясь с духом: – И как выяснилось, сын Мишеля.
Эдит вскинула голову:
– Что?
– Ох, Эдит, что я натворила?
Всхлипывая, Инес рассказала обо всем, чувствуя, как Эдит отстраняется, отодвигается от нее. Это физическое отвращение только укрепило Инес в ненависти к себе.
– Я не знаю, что делать. – Давид пошевелился и заплакал, и Инес достала бутылочку с молоком, приготовленным из остатков смеси, которую дала мадам Фуко.
Эдит осторожно взяла Давида, потом бутылочку и дала ему – с такой нежностью, что сердце Инес замерло. Давид смотрел на Эдит широко раскрытыми глазами, жадно глотая желтоватую жидкость, а она воркующим голосом разговаривала с ним; ее глаза тоже наполнились слезами.
– То, что ты сделала, теперь не имеет значения, – сказала она. – Теперь важно только то, что ты заботишься об этом ребенке.
– Не нужно меня утешать, Эдит. Оставь эти банальности.
– Отлично, пусть будет по-твоему. – Эдит нежно баюкала ребенка, но голос ее звучал твердо и уверенно. – Мишель был хорошим человеком. Он сделал для Сопротивления больше, чем ты можешь вообразить. Был ли он тебе хорошим мужем? Наверное, нет, но можешь ли ты сказать, что была ему хорошей женой?
– Нет, – прошептала Инес. – Конечно, нет.
– Ты ведь понимаешь, что Селин тоже умрет. – Тон Эдит немного смягчился.
Инес подняла голову. Сердце ее разрывалось от горя.
– Что? Нет, ее отправят на восток, в трудовой лагерь. – Она понимала, что обманывает себя надеждой, будто лагеря вовсе не такие, как их описывал Самюэль Кон, – места, где большинство людей бесследно исчезают по прибытии.
– Она вряд ли выживет. – В глазах Эдит блеснули слезы.
Тяжело сглотнув, Инес уставилась на собственные руки, словно ждала увидеть на них кровь, несмываемое пятно вины. Но руки были белыми, чистыми, а линии жизни на обеих необъяснимым образом уходили в бесконечность.
– Но шанс все-таки есть.
– Да, шанс есть, – согласилась Эдит. – А пока ты должна сделать все, чтобы защитить их ребенка.
– Да, конечно. – Глядя, как Эдит воркует с младенцем, как, тихо напевая, нежно покачивает Давида и крошечные веки начинают закрываться, Инес вдруг поняла: – Можно тебя кое о чем спросить?
Эдит оторвала взгляд от Давида, и блаженная улыбка медленно сошла с ее лица.
– Спрашивай.
– Почему у вас с Эдуаром нет детей?
Эдит вздохнула.
– Мы пытались завести малыша. Потом началась война, и мы решили, что такой мир для ребенка слишком опасен. А через какое-то время поняли: жизнь слишком коротка. – Она снова посмотрела на спящего Давида, погладила его личико и продолжила, но так тихо, что Инес пришлось напрягать слух: – Мы возобновили попытки, больше года назад. Но похоже, Господу не угодно, чтобы мы стали родителями.
– Или тебе суждено растить этого ребенка, – сказала Инес, и Эдит резко повернулась к ней.
– Что?
– Подумай об этом, Эдит. Что я могу дать Давиду? Я эгоистична и глупа. Я виновата в том, что у него отобрали родителей. Ты рождена для материнства. А моя судьба – одиночество. Я никчемный человек.
– Неправда.
– Неужели?
Ответ Инес прочла в глазах Эдит и почувствовала, что щеки заливает краска стыда.
– Я могу взять на себя твою работу в подполье, – сказала Инес. – Ты будешь в безопасности. И позаботишься о Давиде.
Эдит посмотрела на нее с изумлением.
– Ты шутишь, Инес? Думаешь, после того, что здесь случилось, тебе кто-нибудь поверит?
– Но…
Инес заплакала, но Эдит не придвинулась к ней, а, наоборот, отстранилась, не выпуская Давида из рук.
– Инес, я тебя люблю, но невозможно просто по щелчку пальцев отменить то, что ты натворила.
– Я знаю. Знаю! Вот почему я хочу что-то делать. Что угодно! Я должна искупить свою вину. – Таков ее долг, Инес в этом не сомневалась. Если она оставит ребенка с Эдит и просто исчезнет, у Эдит не останется выбора, кроме как стать для Давида матерью до возвращения Селин, и ребенок получит любовь, которую заслуживает, от хорошего доброго человека, который его достоин. – Прости, Эдит. Ты не присмотришь за Давидом? Мне… Мне просто нужно съездить в Виль-Домманж за вещами, а вечером я вернусь. И тебе больше не нужно будет обо мне волноваться.
– Что бы ты ни сделала, Инес, что бы ни случилось, я всегда буду волноваться за тебя. Ты навсегда останешься моей подругой. И я всегда буду любить тебя как сестру.
Инес печально улыбнулась.
– Мы обе знаем, что я этого не заслуживаю. – Она поцеловала Давида в пахнущую молоком макушку и вышла.
Свернув на подъездную дорожку к «Мезон-Шово» – дому, где прожила странную жизнь с мужем, которого больше не было, – Инес увидела на пороге седовласого мужчину в костюме, что-то писавшего в блокноте. Он повернулся на звук автомобиля и, прищурившись, смотрел на нее, пока она выходила из машины и нерешительно приближалась к нему.
– Я могу вам чем-то помочь? – спросила Инес.
– Мадам Шово? – На мужчине были крошечные круглые очки и тонкий черный галстук.
– Да.
– Здравствуйте. Я Жорж Годар, поверенный семьи Шово. Возможно, вы помните меня – я был на вашей свадьбе.
В толпе Инес вряд ли бы его узнала, но теперь лицо показалось ей знакомым.
– Да, конечно, месье Годар.
– Мадам Шово, позвольте выразить соболезнования вашей утрате. Насколько я понимаю, месье Шово с нами больше нет. – Его лицо выражало сочувствие, хотя и несколько вымученное.
– Да. – Она склонила голову. – Благодарю вас.
– Я приехал предложить свою помощь.
– Помощь?
– Дело в том, что со смертью месье Шово вся собственность переходит к вам, единственному живому члену семьи. – Он взмахнул рукой, указывая на весь «Мезон-Шово». – Месье Шово позаботился об этом. Оформление документов займет какое-то время, но я всегда к вашим услугам, если вам понадобится помощь в управлении имуществом.
Инес удивленно заморгала.
– Вы, вижу, не теряете времени даром, а?
– Месье Шово просил меня помочь вам, если с ним что-то случится. Но я уверен, что ваш главный винодел тоже не оставит вас в такой трудной ситуации. Месье Лоран, если я не ошибаюсь?
Инес покачала головой:
– Он уехал. Насовсем.
– Понятно. Но вы остаетесь?
Инес колебалась:
– Нет. Не думаю. Я тоже уеду, по крайней мере, на какое-то время.
– В таком случае я могу присмотреть за хозяйством, пока вы не вернетесь. За небольшое вознаграждение, разумеется.
Вот, оказывается, в чем дело. Инес улыбнулась в ответ на его натужную улыбку.
– Да, конечно.
Пока он занудно расхваливал винодела, который в настоящее время работал у Рюинара из Реймса, Инес механически кивала, чувствуя, что это ее совершенно не интересует. Но ей на блюдечке преподносили решение, о необходимости которого она даже не задумывалась, – кто-то сохранит «Мезон-Шово» от разрушения, даже если за это придется платить. Она должна позаботиться о будущем этого места, чтобы однажды Давид мог унаследовать то, что принадлежит ему по праву рождения.
Месье Годар протянул ей несколько листов бумаги, пахнущих свежими чернилами.
– Я взял на себя смелость составить эти документы на тот случай, если вас заинтересует мое предложение помощи в управлении «Мезон-Шово».
Инес взяла документы, прекрасно понимая, чем на самом деле является их встреча, – шантажом. Но она слишком устала, чтобы сопротивляться. Ей не нужны деньги Мишеля. Пусть месье Годар немного заработает в ее отсутствие, если ему хочется.
– Я прочту их и вечером подпишу.
Улыбка сползла с его лица.
– Может, удобнее подписать их прямо сейчас?
Инес проигнорировала вопрос:
– Можете забрать их завтра в брассери «Мулен» в Реймсе. Всего доброго, месье Годар.
– Подождите, – остановил он Инес, которая уже собиралась войти в дом. – Моя жена просила у вас кое-что узнать. – Он колебался: – В городе ходили слухи, что жену вашего главного винодела тоже арестовали.
Инес с усилием сглотнула:
– Да.
– А что с ее ребенком? Ведь она была беременна? Моя жена слышала, будто мадам Фуко помогала ей при родах незадолго до того, как мадам Лоран была арестована немецкими властями.
Неприязнь Инес к месье Годару сменилась отвращением, но она поняла, какая возможность перед ней открывается. Глаза поверенного блестели, и он подался вперед в ожидании очередной порции слухов. Лицо Инес стало печальным.
– Вы очень добры, месье, но ребенок вчера умер. Как оказалось, у него были слабые легкие.
– О, как печально это слышать. – Но месье Годар вовсе не выглядел опечаленным; он был похож на кота, слопавшего канарейку.
Инес не сомневалась, что месье Годар проглотит эту ложь и разнесет ее по всей Шампани. А это значит, что Давид – которому могла грозить опасность из-за еврейской крови матери, – исчезнет без следа. Эдит и Эдуар, с их связями в подполье, обязательно придумают убедительную легенду, которая объяснит появление ребенка в Реймсе.
– Да. Такая трагедия.
– Ну, в таком случае я вас покину. – Месье Годар несколько подобострастно поклонился и стал пятиться к машине. – Надеюсь, мы завтра увидимся в брассери «Мулен».
– Да. – Инес подумала, что у нее нет никакого желания встречаться с льстивым юристом, пока она себя не реабилитирует. – Значит, до завтра.
Инес привезла в квартиру Эдит две сумки – одну со своими вещами, другую с детской одеждой, которую Селин в ожидании ребенка несколько месяцев перешивала из старых вещей.
Весь вечер она не выпускала Давида из рук – разговаривала с ним, кормила, старалась запомнить крохотные черты. В нем сквозило сходство с Мишелем, хотя в очертаниях пухлых щек было что-то от Селин.
– Обещаю тебе, – сказала Инес, тихонько качая младенца, – я сделаю все, чтобы твоя жизнь была счастливой.
В брассери «Мулен» Эдуар прочел документы, составленные юристом, и предложил несколько небольших поправок к порядку оплаты, но Инес отмела его сомнения.
– Мне нужно лишь, чтобы Годар сохранил «Мезон-Шово», – сказала Инес. – Когда-нибудь он будет принадлежать Давиду.
Эдуар нахмурился:
– Но как ты это устроишь – без доказательств, что он сын Мишеля?
– Теперь владелица «Мезон-Шово» я и могу делать со своей собственностью что пожелаю.
Когда хозяева уснули, Инес зажгла свечу и напечатала на машинке завещание: по нему, если с ней самой что-то случится, «Мезон-Шово» отходил Эдит. Ведь если она не вернется, Эдит, разумеется, усыновит Давида и тем самым сделает законным наследником. Инес подписала завещание и оставила его для Эдит вместе с другим листком – написанной второпях запиской, в которой умоляла подругу позаботиться о Давиде, пока ее не будет.
С тобой ему будет лучше. Ты хорошая и добрая – в отличие от меня. Я должна искупить свою вину, потому что иначе мне не стать такой, какой я должна быть. Теперь я понимаю, что сражаться за Францию, сражаться за справедливость – единственный способ заслужить прощение. Именно так старался поступать Мишель, и я должна продолжить его дело. Если я не вернусь и если, хуже того, не выживет Селин, пожалуйста, постарайся сделать так, чтобы у Давида была счастливая жизнь и чтобы он унаследовал «Мезон-Шово», который, откровенно говоря, моим никогда и не был.
Подписав и эту записку, Инес оставила ее на столе и вернулась в гостиную, где среди одеял на полу мирно спал Давид. Она долго смотрела, как во сне трепещут его крохотные веки и подергиваются ручки и ножки. Наконец, она встала, тихо, как мышь, выскользнула из квартиры и растворилась в темноте ночи.
Глава 31
Май 1945
Селин
Селин называли везучей, хотя это слово – chanceux – казалось настолько фальшивым и тошнотворным, что она не могла произнести его вслух, даже когда медсестры склонялись над ней, лечили ее раны, щипали за впалые щеки и называли чудом то, что она осталась в живых.
Но можно ли называть это везением? Ей очень хотелось вернуться в «Мезон-Шово», найти там Мишеля, который ее ждет, и Давида, бегающего среди виноградников толстощекого малыша, смех которого мыльными пузырями плывет в небе. Эта мысль поддерживала ее ужасными темными ночами в Аушвице, в лагере, населенном призраками и ночными кошмарами. Почти за два года, проведенных там до освобождения, она усохла до тридцати пяти килограммов и от нее остались лишь кожа да кости. Но Селин выжила, потому что должна была выжить. Должна была вернуться к любимому, если оставался хотя бы малейший шанс, что он ее все еще ждет. Вернуться к сыну.
В глубине души она понимала, что Мишель, скорее всего, мертв. Она видела, как его уводили немцы, знала цену, которую ему придется заплатить за смерть Рихтера. Что Рихтер едва не изнасиловал Селин, вряд ли повлияет на судьбу Мишеля, – даже если гестапо ему поверит. Вот уже два года, как она свыклась с мыслью, что его больше нет, но горе ее не утихало.
Но Давид? Ведь у него-то был шанс? Конечно, Инес знала, на что идет, когда взяла его из непослушных рук Селин. Но поняла ли она, что искупить вину она сможет, только если спасет Давида? Два года Селин надеялась, что да, Давид счастлив, здоров, жив.
Но теперь, когда она пешком приближалась к «Мезон-Шово», после того как поездом добралась из Парижа в Реймс, а потом американский конвой подбросил ее в Виль-Домманж, Селин все больше одолевали сомнения, почти парализуя. Исчез указатель, когда-то стоявший на границе владений и сообщавший гостям, что они на территории «Мезон-Шово», а флигель управляющего, который в прошлой жизни служил ей домом, оказался заколочен. Выронив сумку с бруском мыла и старым платьем, которое отдала ей сердобольная сотрудница Красного Креста, Селин побежала к главному дому. Ноги, похожие на палки, подкашивались – мышцы на них успели атрофироваться.
Она постучала в дверь, чувствуя, как изнутри поднимается волна страха. Высохшая, мертвая виноградная лоза, за которой когда-то ухаживал Мишель, чернела на фоне синего неба. Единственный признак присутствия людей – отпечатки шин, ведущие в дальний конец участка, где они обычно хранили пробки и пустые бутылки. На стук никто не вышел, и Селин, прикусив губу, чтобы не расплакаться, побежала к сараю и распахнула дверь.
Внутри она увидела незнакомый черный автомобиль и несколько бочек, лежавших на боку, явно на разных стадиях очистки. Сердце ее затрепетало. Здесь точно кто-то был, занимался производством шампанского – несмотря на то, что место выглядело заброшенным.
– Мишель? – задохнулась она. – Инес? Тео?
Но человек, который вылез из люка в полу, – новый вход в погреба? – был ей незнаком. Высокий, худой, лет шестидесяти, с седыми усами и тонким носом.
– Мадемуазель? – Он удивленно смотрел на Селин, которая, должно быть, казалась ему почти ребенком. И действительно, бедра у нее исчезли, грудь стала плоской, а тонкие руки и ноги напоминали высохшие ветки виноградной лозы.
– Кто вы? – Ее голос был хриплым от страха. – Где Мишель? Тео? Инес?
Мужчина нахмурился, и в его взгляде промелькнуло сочувствие.
– Их нет.
– Они мертвы?
– Кто вы? – Мужчина старался говорить как можно мягче.
– Меня зовут Селин Лоран. Мой… мой муж, Тео, был здесь главным виноделом.
Он смотрел на нее во все глаза.
– Селин Лоран? Но я думал, вы погибли. – Мужчина шагнул к ней и дотронулся до ее руки так осторожно, словно боялся, что от более энергичного прикосновения она рассыплется. – Простите. Мадам Лоран, меня зовут Альфонс Бертло. Меня пригласили на должность здешнего винодела в сорок третьем году, но, как вы видите, я работаю один и на все у меня не хватает сил. Я пытаюсь сохранить производство.
– Где все? – шепотом спросила Селин.
– Ваш муж уехал еще до моего прибытия сюда. Ходят слухи, будто он отправился на юг.
Конечно, Тео сбежал. Она сама его оттолкнула. Селин надеялась, что он жив, но в конечном счете какая разница? За прошедшие два года она о нем ни разу не вспоминала.
– А Мишель? Мишель Шово?
– Вы не знали? – Месье Бертло нахмурился. – Мадам, я сожалею, но немцы убили его еще весной 1943 года.
Колени Селин подогнулись, и она опустилась на землю. Она и сама почти не сомневалась в гибели Мишеля, но подтверждение этого факта ее подкосило. Месье Бертло бросился к ней и попытался поднять, но Селин была как тряпичная кукла.
– Вы уверены?
– Боюсь, что да, мадам.
– А ребенок? – прошептала Селин. – Где ребенок? Давид?
На секунду месье Бертло растерялся.
– О, господи, я забыл. Месье Годар, адвокат, который меня нанял присматривать за этим местом, говорил, что незадолго до ареста вы родили ребенка.
По состраданию во взгляде мужчины она уже догадалась об ответе, но все равно должна была услышать его.
– Где он? Где мой сын?
– Мадам, мне очень жаль. Месье Годар рассказал мне, что случилось. Ваш ребенок, он… он не выжил.
– Нет, – прошептала Селин. – Нет, вы, наверное, ошибаетесь. Я бы почувствовала, если бы он умер. – Это было неправдой, потому что теперь она не чувствовала ничего. Выжить в Аушвице она сумела только благодаря способности обманывать себя, цепляться за надежду, убегать от реальности в мечту. Теперь она больше не могла доверять своим чувствам, потому что внутри у нее давно осталась только пустота.
Она не осознавала, что лежит на полу, свернувшись клубком, пока мужчина не исчез, а через некоторое время не появился вместе с пожилой женщиной, которую Селин узнала не сразу. Но потом женщина назвала ее по имени, помогла сесть, и Селин поняла, что это мадам Фуко, старая акушерка с виноградников у подножия холма, которая двумя годами раньше принимала Давида.
– Его нет? – Шепотом спросила она у мадам Фуко, которая гладила ее по голове. – Моего Давида нет?
– Бедняжка, – пробормотала женщина. – Все будет хорошо.
– Нет, не будет. – Селин сделала глубокий вдох: – Что с ним случилось?
Мадам Фуко колебалась.
– Я слышала, дело в легких, моя милая. Он родился слишком рано.
Селин снова заплакала. Это ведь ее вина, да? Если бы она сумела удержать его в своей утробе еще немного, он мог бы выжить. С другой стороны, роди она в срок, младенец бы погиб в Аушвице. В любом случае он был обречен.
– А Инес? – спросила Селин. – Где Инес?
– Боюсь, тоже погибла.
– Что? Как?
Губы мадам Фуко сжались в тонкую полоску – знак неодобрения.
– Поговаривали, будто она вступила в подполье, как и ее муж. Глупая девчонка. Она пряталась на конспиративной квартире недалеко от Реймса, на которую немцы устроили облаву в прошлом июле.
– Инес? Вы уверены?
– Так говорили в городе, особенно после того, что случилось с месье Шово.
– Я не верю. – Селин снова заплакала, и теперь уже и по Инес, еще одной молодой жизни, которая оборвалась слишком рано. Никто из них не заслужил такой судьбы.
Отец Селин и ее бабушка с дедушкой были давно мертвы – теперь она знала, что в сорок втором их отправили в газовые камеры сразу по прибытии в Аушвиц, – а будущее, о котором она осмеливалась мечтать, выскользнуло из ее дрожащих пальцев. Она смотрела на свои худые руки, на татуировку с номером выше левого запястья – эти цифры должны были отнять у нее личность, отнять имя.
Без Мишеля и без Давида она теперь и правда никто. Она больше никогда не будет Селин Лоран, женой бездушного винодела, возлюбленной нежного мужчины, который никогда по-настоящему ей не принадлежал, матерью ребенка, чью смерть она не смогла предотвратить.
Селин вытерла слезы и с помощью мадам Фуко поднялась на ноги. Потом повернулась к месье Бертло, глаза которого блестели от слез. Ее история растрогала его, и она поняла, что он ей поможет.
– Мне очень неловко вас просить, месье, но не могли бы вы отвезти меня в Париж?
– В Париж? Да, конечно, мадам. – Он бросился за ключами от машины.
– Что вы будете делать в Париже? – спросила мадам Фуко.
Селин посмотрела на дверь сарая, из которой открывался вид на виноградники и уходящие вдаль холмы прекрасной Шампани. Она хотела запомнить эти места, сохранить их в памяти.
– В Париже, – прошептала она, – я исчезну.
Жизнь Селин Лоран утратила. Женщина, которая полюбила и ни разу об этом не пожалела, женщина, которая однажды заснула в объятиях любимого, а проснувшись, потеряла все, – ее не существовало.
Если Давида больше нет, значит, вместе с ним исчезли остатки ее самой, те, за которые она отчаянно цеплялась в Аушвице. Селин села на пассажирское сиденье машины нового винодела и закрыла глаза. Когда они приехали в Париж и он силой сунул ей в руку несколько франков, она поблагодарила его и попрощалась.
Но прощалась она не с ним. Она прощалась с жизнью, которая навсегда осталась позади в ту секунду, как его машина тронулась с места. Она уедет как можно дальше от Реймса. Смешается с другими беженцами, возвращающимися с того света. Станет другим человеком и будет надеяться на новую жизнь – когда-нибудь и где-нибудь.
Глава 32
Май 1945
Инес
Когда война в Европе закончилась и 7 мая 1945 года в Реймсе командование Третьего рейха подписало акт о безоговорочной капитуляции, в жизни Инес все давно уже переменилось.
В 1943 году, покинув квартиру Эдит, она направилась сначала в Париж, но там ее никто не знал и она не смогла связаться с подпольем. Движимая желанием помочь, она поехала на юг и в конечном счете оказалась в Оверни и нашла группу партизан-маки, базировавшихся в Тронсайском лесу, которые ее приняли. Она научилась стрелять и умело закладывала взрывчатку под рельсы, разрушая коммуникации нацистов. Иногда ей казалось, что Мишель мог бы ею гордиться.
Инес была преданным и бесстрашным бойцом, а в награду попросила у своего командира, сурового мужчины по фамилии Тардива, которого уважала и побаивалась, всего одну вещь.
– В Реймсе есть человек по имени Антуан Пикар, – сказала она летом 1944 года, когда война во Франции подходила к концу. – В смерти моего мужа виновата я, но кровь Мишеля еще и на руках Пикара. Я хочу, чтобы он за это заплатил.
Тардива устало улыбнулся:
– Считай, что договорились. И постарайся простить себя, Инес. Мы все совершили то, о чем приходится жалеть.
Инес отвела взгляд:
– Я не заслуживаю прощения, месье.
Единственным способом обрести душевный покой было вернуть Селин сына. Эта надежда поддерживала ее все эти долгие и трудные месяцы в партизанском отряде.
Осенью 1944 года, через два месяца после освобождения Реймса, Инес вернулась в Шампань и первым делом направилась в брассери «Мулен». У ресторана был новый хозяин, и официант у входа смог лишь сообщить ей, что Эдуар Тьерри по-прежнему живет в квартире наверху, но редко ее покидает.
– А Эдит? – спросила Инес, чувствуя горечь во рту. – А ребенок?
Но официант лишь покачал головой и указал на лестницу на второй этаж.
Инес бросилась наверх, перепрыгивая через ступеньку, и постучала в дверь. Никто не ответил, и она постучала сильнее. Наконец дверь открылась, и она с трудом узнала стоящего на пороге человека. Эдуар похудел не меньше чем на десять килограммов, сгорбился и выглядел лет на десять старше, чем полтора года назад, когда она его видела в последний раз. Голова была почти полностью седой, на щеках белела щетина, а под глазами залегли темные тени.
– Ты жива? – прохрипел он.
– Где Эдит? – спросила Инес, схватив его за руки. От этого прикосновения он покачнулся. – Где Давид?
Из квартиры послышался детский плач. Эдуар оглянулся, потом снова посмотрел на Инес.
Она бросилась внутрь и увидела двухлетнего малыша, который стоял в шаткой кроватке и протягивал к ней пухлые ручки. Увидев Инес, он перестал плакать, и они молча разглядывали друг друга. За время ее отсутствия он стал еще больше похож на отца. Волосы у него теперь были светлые, как у Мишеля, и такой же узкий нос и пронзительно-синие глаза. Но овал лица он унаследовал от Селин. Инес, сдерживая рыдания, подошла к ребенку.
– Милый Давид, – прошептала она, подняла его из кроватки и прижала к себе. Он что-то забормотал по-своему, уткнувшись ей в плечо, и запустил пальчики в ее волосы. – Слава богу!
– Ты его заберешь? – Эдуар все еще стоял у двери и смотрел на нее. – У меня на это больше нет сил.
– Но где Эдит?
– Погибла.
Инес и сама уже догадывалась – по лицу Эдуара, по теням под глазами, по тому, как он прежде уклонился от ее вопроса. Но услышав это слово, едва не согнулась от боли. Она заплакала, а Давид нахмурился и прикоснулся к слезам, катившимся по ее щекам.
– Как? Что случилось, Эдуар?
Он тоже сморгнул слезу:
– Это произошло перед самым освобождением. Немцы совсем обезумели. Понимали, что все кончено. Нагрянули на собрание подпольщиков и не арестовали их, а сразу стали стрелять. Просто выбили дверь и открыли огонь.
Инес закрыла лицо руками.
– Боже мой, Эдуар. Ее застрелили?
– Пуля попала в голову, – равнодушным голосом сообщил он и коснулся лба прямо над бровью. – Лицо практически снесло. Поэтому, когда меня попросили опознать ее, я сказал, что это не она. Я сказал властям, что это ты.
Инес замерла:
– Что?
– Я думал, что ты уже мертва, Инес. Все так думали. Понимаешь, если бы немцы убедились, что убили Эдит Тьерри, то, скорее всего, арестовали бы меня или даже убили. Кто тогда позаботился бы о Давиде?
– Но как ты объяснил отсутствие Эдит?
Эдуар покачал головой:
– Думаю, все знали правду, включая тех немцев, которые были завсегдатаями нашего ресторана. Но к тому времени все было кончено, и в общем хаосе никто не стал ничего выяснять. Значение имели только официальные бумаги. Ты, Инес, была участницей Сопротивления, а Эдит просто исчезла. Ты же знаешь немцев и их привычку все документировать.
– Мне так жаль, Эдуар. Может, если бы я осталась…
– Это ничего бы не изменило. Мы с Эдит выбрали свою судьбу, когда согласились помогать союзникам. Эдит очень хотела защитить Давида, и поэтому я считал себя обязанным заботиться о нем. Как видишь, он сыт и здоров. – Он кивком указал на мальчика, который смотрел на него своими круглыми глазами. Голос Эдуара по-прежнему не выражал никаких чувств. – Но мне больше нечего ему дать, Инес. Эдит была для меня всем, а теперь ее нет. Я больше не могу заботиться о ребенке.
– Мне так жаль, Эдуар, что все так обернулось. – Инес смахнула слезы. – Но что теперь? Что мне делать, если все считают меня мертвой?
Читать бесплатно другие книги:
