Жена винодела Хармель Кристин

Его губы изогнулись в подобие улыбки.

– Ты станешь Эдит. Я по-тихому разведусь с тобой. Ты уедешь и никогда не вернешься.

– Но…

– Здесь все думают, что ты поддерживала нацистов, – продолжил он, не глядя на нее. – В Реймсе ни для кого не было секретом, что какое-то время ты была любовницей Антуана Пикара. После освобождения его казнили за измену – против него дал показания один из крупных партизанских командиров.

Инес кивнула, удивляясь, что не чувствует ни грусти, ни сожаления, ни вины – только благодарность капитану Тардива, сдержавшему слово.

– Понятно.

– В лучшем случае, Инес, тебя будут считать «немецкой подстилкой». В худшем – пособницей нацистов, предателем Франции.

– Но я никогда…

Эдуар поднял руку, останавливая ее:

– Неважно, Инес. В этом городе тебе нет прощения.

– Но разве ты не можешь сказать людям…

– Разве ты не понимаешь? – Эдуар не дал ей договорить. – Долгое время меня тоже подозревали в коллаборационизме. Все видели, что мой ресторан был полон немцев. Я сам с трудом избежал казни – только потому, что британцы прислали человека, который свидетельствовал в мою пользу и объяснил, что мы с Эдит выведывали секреты у немцев и передавали информацию союзникам, рисковали жизнью ради Франции. У меня не осталось сил, Инес, чтобы снова доказывать свою невиновность или подвергать себя опасности, пытаясь обелить тебя. В конце концов, что ты такого сделала, чтобы заслужить мою помощь?

Инес хотела рассказать ему о долгих месяцах, проведенных в лесу с партизанами, о том, сколько раз она оказывалась на грани гибели, о немецком солдате, которого ей пришлось убить перочинным ножом, чтобы защитить одного из руководителей отряда. Но есть ли у нее право сравнивать свои жертвы с жертвами Эдуара? Он лишился всего, а в своих потерях Инес виновата сама. Кроме того, рассказ о ее участии в партизанском движении может быть воспринят как намек, что этим она смыла с себя все грехи. Инес знала, что это не так, и поэтому молча слушала, склонив голову. Она в полной мере заслужила его гнев.

– Ты прав.

– Так что уходи, Инес. – Эдуар, казалось, совсем выбился из сил. – Возьми документы Эдит. Вы всегда были похожи, как сестры. Стань ею. Уважай ее имя. Постарайся стать хоть кем-то. И в любом случае позаботься о мальчике.

Инес посмотрела на Давида, который теперь играл с ее волосами и что-то лепетал на своем детском языке.

– Обещаю, – прошептала она.

– Хорошо. – Эдуар, казалось, хотел что-то добавить, но потом пристально посмотрел на Инес, повернулся и ушел, захлопнув за собой дверь. Инес знала, что больше его не увидит.

Несколько недель спустя Инес поселилась в Париже вместе с Давидом. Этот город она выбрала потому, что именно сюда привозили бывших узников концентрационных лагерей, и ей казалось, что она обязательно разыщет Селин среди тонкого ручейка призраков, возвращавшихся в столицу. Это была ее единственная надежда на отпущение грехов.

Два с половиной месяца она каждый день приходила в отель «Лютеция» на бульваре Распай в поисках любых свидетельств того, что Селин жива. И каждый день возвращалась домой с пустыми руками – в свою маленькую квартирку на улице Амели. Иногда она брала Давида и направлялась на восток, чтобы мальчик мог побегать среди цветов и зелени Люксембургского сада, а в остальные дни они гуляли в окрестностях здания с золоченым куполом, Дворца Инвалидов, где похоронен Наполеон. И каждый раз она рассказывала мальчику о его отце и матери, отважных героях Франции. Отец, говорила она, отправился в далекое путешествие и больше не вернется, но они ждут его маму, которая обязательно приедет.

Дни складывались в месяцы, и на третьей неделе августа Инес наконец встретила женщину с ввалившимися глазами, которая сказала, что видела Селин в Аушвице.

– Вы не знаете, она еще не вернулась? – спросила Инес, пересаживая Давида на другое колено и наклоняясь вперед. – Мы приходим сюда каждый день, но не можем ее найти.

Женщина была истощена до предела; редкие седые волосы висели клочьями, тело было прикрыто обносками.

– Мадам, – прохрипела женщина, – боюсь, ваша подруга не вернется.

У Инес перехватило дыхание. Она спустила Давида на пол, взяла за руку и шагнула вперед, словно хотела заслонить его своим телом. Теперь он уже понимал почти все, о чем говорили взрослые.

– Что вы хотите сказать? – прошептала Инес, не обращая внимания на кривляние и хихиканье Давида у нее за спиной.

Глаза женщины наполнились слезами, и она покачала головой:

– Какое-то время мы жили в одном бараке. Она из деревни рядом с Реймсом, да? Виль… как ее?

– Да, верно. Виль-Домманж.

– Голубушка, она умерла зимой, незадолго до освобождения. Кажется, это было на второй неделе января.

– Вы уверены? – Инес с усилием сглотнула, сражаясь с обрушившимся на нее чувством вины. – Ч-что… случилось?

– Туберкулез. По крайней мере, я так думаю. Вы же понимаете, что мы не могли пойти в больницу и узнать диагноз. – Она хрипло рассмеялась, потом всхлипнула. – В ночь, когда она умерла, шел снег, а она харкала кровью. Мы все знали, что это конец, и утром она уже была мертва.

– Но в списках умерших ее нет.

– Несколько недель перед освобождением в лагере царил хаос. Я уверена, нацисты больше занимались сокрытием своих преступлений, чем ведением документации. Кроме того, для них она была просто номером, а не человеком. Как и все мы. – Женщина покачала головой: – Иногда я завидую ей – она ушла, а мы оказались здесь, никому не нужные. Вся моя семья погибла. У меня никого нет. Иногда ночью я прошу Бога, чтобы он забрал и меня.

– Я вам очень сочувствую, – сказала Инес. – Но Селин не была одинока. У нее был ребенок.

Взгляд женщины переместился за спину Инес, и ее глаза широко раскрылись.

– Это ребенок Селин? Какая трагедия. Она говорила о сыне, но я не верила, что он выжил.

Инес оглянулась на Давида, который теперь делал вид, что его рука – это грузовик, и водил ладошкой по ее ноге, имитируя рычание мотора. Он не слышал произнесенных слов, не понимал, как они изменили его жизнь.

– Вы уверены, что это была Селин? Селин Лоран из Виль-Домманжа? Вы не ошиблись?

– Нет, – без колебаний ответила женщина. – Она иногда рассказывала о доме шампанских вин и о мужчине, которого любила.

Сердце Инес замерло.

– Да.

– Мне очень жаль, – сказала женщина. – Но теперь время восстанавливать разрушенное, правда? Пытаться построить будущее? Вы должны позаботиться, чтобы ее ребенок нашел хороший дом и любящих родителей.

Инес повернулась к Давиду, нежно поцеловала в лоб и взяла на руки.

– Maman![39] – запротестовал он, и Инес не смогла сдержать слезы. Она приучала мальчика называть себя Tante[40], объясняла, что его мама скоро вернется, но он все равно иногда называл ее мамой.

– Мой дом станет его домом. – Инес снова повернулась к женщине. – И я буду любить его всем сердцем – до последнего вздоха.

– Вот и хорошо. Значит, теперь его мать – вы, – сказала женщина и растворилась в толпе прежде, чем Инес успела спросить, как ее зовут.

Инес с Давидом продолжали каждый день приходить в центр приема депортированных в «Лютеции», пока тот не закрылся, – на всякий случай, в слабой надежде, что женщина ошиблась. Но Инес понимала, что пытается отрицать очевидное. Когда фотографию Селин сняли с доски объявлений о пропавших, Инес в последний раз вышла вместе с Давидом из дверей «Лютеции», твердо решив начать новую жизнь, в которой уже не будет места волшебным сказкам о матери мальчика и в которой у него останется только одна женщина – та, что не заслужила, чтобы единственной остаться в живых.

Инес возвращалась в Реймс только один раз, в 1946 году, и только для того, чтобы удостовериться, что «Мезон-Шово» не продан и по-прежнему принадлежит ей. Она намеревалась посетить месье Годара, поверенного, с которым подписала договор после гибели Мишеля, но по пути с железнодорожного вокзала – трехлетний Давид топал сзади, держась за ее руку и стараясь не отстать, – увидела табличку на скромной двери дома на улице Трезо. «Адвокатская контора Самуэля Кона». Есть ли хоть малейший шанс, что это тот самый молодой юрист, которого они с Эдит помогли спрятать в 1943 году? Может, судьба пощадила его, как и ее?

Инес взяла Давида на руки и вошла. У самого входа сидела юная секретарша, которая вопросительно посмотрела на нее:

– Я могу вам чем-то помочь, мадам?

– Мне нужно увидеться с Самуэлем Коном, – решительно сказала Инес.

– Как вас представить?

Сердце Инес затрепетало.

– Старая знакомая.

Секретарша поджала губы, услышав столь неопределенный ответ, но все же проскользнула за закрытую дверь в контору, а через секунду появилась снова и пригласила Инес войти.

Инес не верила в чудо, пока не завернула за угол и не увидела у большого письменного стола знакомую фигуру – с их последней встречи Самуэль совсем не изменился. Его глаза широко раскрылись, и он поспешил отпустить секретаршу.

– Инес Шово? – Самуэль бросился к ней и расцеловал в обе щеки. Потом стал рассматривать, не веря своим глазам. – Не может быть! Мне сказали, что вас нет в живых!

– В определенном смысле это так. Теперь я Эдит Тьерри.

– Но настоящая мадам Тьерри…

– …погибла, – тихим голосом закончила Инес, а когда брови Самуэля взлетели вверх, прибавила: – А это мой сын Давид.

– Рад познакомиться с вами, месье, – вежливо, как его учили, поздоровался Давид и дернул Инес за платье. – Мама, можно мне теперь мой самолет?

– Конечно, милый. – Инес протянула мальчику игрушку, и он уселся на пол конторы Самуэля Кона и принялся размахивать самолетом, негромко имитируя рычание двигателя.

Тем временем Инес рассказывала потрясенному Самуэлю свою историю, начиная с того, что случилось с Мишелем и Селин и заканчивая своим превращением в Эдит. Он в свою очередь поведал о том, как их с сестрой с помощью голландской супружеской пары тайно переправили через границу Швейцарии, так что до конца войны они прожили в безопасной Женеве.

– Вы спасли мне жизнь, – заключил он. – И моей сестре. Я у вас в вечном долгу.

– Вы мне ничего не должны, – поспешно возразила Инес. – Но я тем не менее надеялась, что вы захотите мне помочь в одном довольно щекотливом деле.

– Я к вашим услугам. Все, что пожелаете.

Инес объяснила, что «Мезон-Шово» перешел к ней и что она хочет оставить его Давиду, что было бы в высшей степени справедливо.

– Но, возможно, его уже конфисковали и продали. Не исключено, что я опоздала. Но может, существует шанс все исправить, может, вы сумеете сделать так, чтобы поместье осталось у меня, а значит, у Давида? В конце концов, он законный наследник.

– Да, ситуация действительно непростая. – Самуэль вздохнул. – Но я сделаю все, что в моих силах. Разумеется, нам также понадобятся бумаги, согласно которым Давид будет официально считаться вашим сыном. Но с учетом того, сколько документов пропало или было уничтожено во время войны, будет не слишком трудно сочинить несколько фальшивок – так сказать, pieux mensonge[41]. Значит, вы собираетесь вернуться в Виль-Домманж?

– Нет, я не смогу. Мне нужно начать все заново. Может, в Париже, может, даже в Америке. Слишком много воспоминаний, и кто знает, что произойдет, когда люди поймут, что Инес Шово жива? Я не могу рисковать – у Давида больше никого нет.

– Мне очень жаль, что все так обернулось.

Инес отвела взгляд.

– Это моя вина.

– Мы все совершаем ошибки. – Самуэль печально улыбнулся. – А война превратила наши ошибки в утраты, о которых мы будем помнить всю жизнь. Однако нужно идти вперед, правда? Это все, что нам остается.

Инес всегда хотела рассказать Давиду о прошлом, но годы шли, а она все не могла набраться храбрости. К тому времени как они перебрались в Нью-Йорк, она до такой степени привыкла к новому образу – разведенной француженки Эдит Тьерри, – что ей становилось все труднее открыть правду. Что скажет ее сын, когда узнает, что она не его мать? Что она виновата в смерти его настоящих родителей? Что она увезла его из отчего дома просто потому, что больше не могла жить в мире с собой?

И все же Инес знала, что обязана рассказать Давиду правду. Однажды, когда ему было семнадцать и он учился в старшем классе школы, в винном магазине на Западной Семьдесят второй улице она обнаружила бутылку шампанского «Шово» 1940 года и купила ее, хотя пришлось выложить довольно большую сумму. Но ей показалось, что это знак свыше: последнее вино, которое сделали Мишель с Тео прежде, чем мир раскололся на части. Она и Селин – помогали делать вино, и Инес, открывая бутылку у себя в гостиной, ощущала, будто держит в дрожащих руках нечто, принадлежащее другой эпохе, другой реальности.

Она пила и репетировала, что скажет Давиду. Несмотря на то что урожай в 1940 году выдался скудный, пузырьки были мелкими и нежными, а вино – маслянистым, как бриошь, со свежими лимонными нотками и едва уловимыми оттенками карамели и мела. Превосходное шампанское, настоящий шедевр, ода земле, погребам и виноделам. Селин была права, когда говорила о вине этого года: им удалось создать из хаоса нечто прекрасное. Мишель бы им гордился. Наслаждаясь каждым глотком, она закрыла глаза и представила, как возвращается в Виль-Домманж и находит там Мишеля, работающего в погребах. Волосы поседели, лицо в морщинах. Он обнимет ее и скажет, что всегда знал, что все это было ошибкой и что он ее прощает.

К тому времени, как Давид вернулся из школы, Инес была уже пьяна, но все равно попыталась открыть ему правду.

– Вот кто ты, – сказала она заплетающимся языком, поднимая пустую бутылку, а он посмотрел на нее, и на его лице отразилось нечто среднее между жалостью и презрением. – Перестань на меня так смотреть. Я пытаюсь тебе сказать кое-что важное. Это вино сделал твой отец.

Давид прищурился.

– Мой отец был героем французского Сопротивления в Париже. – Эту историю она рассказывала ему тысячи раз, преувеличивая героизм Мишеля и переместив его в Париж, потому что была не в силах говорить с Давидом о Шампани. Конечно, проще было бы сделать отцом мальчика Эдуара Тьерри, мужа настоящей Эдит, но она и так нагородила слишком много лжи. – А теперь вдруг он превратился в винодела, мама?

– Но он и был виноделом, – настаивала Инес. Слова не слушались ее, цеплялись друг за друга. – Всегда им был, mon ange[42]! Он твой отец, а твоей настоящей матерью была женщина…

– Ты пьяна, мама.

Она попыталась встать, но не смогла и снова опустилась на мягкий диван. Голова раскалывалась.

– Я просто пытаюсь рассказать тебе правду.

– Прекрати, – крикнул он. Даже пьяная, она чувствовала его ярость. – Если ты не моя мать, значит, у меня никого нет, так? Значит, ты выпиваешь бутылку вина и пытаешься сообщить, что я не тот, кем всегда себя считал. Если ты хочешь мне что-то сказать, сделай это в трезвом виде.

– Но… – попыталась возразить Инес, но Давид уже повернулся и пошел в свою комнату.

На вторую попытку у нее не хватило смелости, хотя теперь она понимала, насколько легче примириться с собой, когда в организме присутствует алкоголь.

Она пообещала себе, что все расскажет Давиду. Когда ему исполнится восемнадцать, потому что тогда он сможет официально унаследовать дом шампанских вин, что следовало из хитроумных договоров, которые составил Самуэль после того, как сумел отобрать управление бизнесом у поверенного по фамилии Годар. У Самуэля нашелся талантливый друг, который подделал или изменил дату в некоторых документах, и получилось, что Инес Шово незадолго до своей трагической гибели официально передала дом шампанских вин Шово своей подруге Эдит Тьерри. «Мне следовало бы стыдиться своего участия в мошенничестве, – однажды сказал ей Самуэль, пожимая плечами, – но закон в свое время не защитил ни меня, ни вас, правда? Поэтому вернуть то, что нам принадлежит, не зазорно».

Самуэль учредил трастовый фонд для управления домом шампанских вин до тех пор, пока Инес не наберется храбрости сказать Давиду правду. Но его восемнадцатилетие миновало, а она так и не решилась. Может, когда ему исполнится двадцать один. Или тридцать. Или тридцать пять. Раз за разом она пыталась, но не могла заставить себя произнести нужные слова. И с каждым прошедшим годом это становилось все труднее.

Самуэль звонил ей раз в квартал, чтобы отчитаться, проверить, не изменилось ли что-нибудь и готова ли она привезти Давида в Виль-Домманж. Но каждый раз Инес отвечала, что не в состоянии этого сделать, а он говорил, что понимает и что продолжит управлять бизнесом вместо нее, позаботится о том, чтобы нанимать лучших виноделов Шампани, проследит, чтобы они покупали только лучший виноград с лучших виноградников. И, как прежде – начиная с 1946 года – будет перечислять половину прибыли на счет Давида, а остальное отправлять Инес, чтобы она и ее сын ни в чем не нуждались.

Инес казалось, что у нее времени еще сколько угодно. Но 3 февраля 1980 года, за полтора месяца до тридцатисемилетия Давида, среди ночи Инес позвонила его жена Жанна и сообщила ужасную новость: он погиб в автомобильной аварии.

Инес поняла, что утратила последний шанс на искупление, последнюю возможность что-то исправить. Вскоре после гибели Давида она переехала в Париж, потому что в Нью-Йорке у нее остались лишь мучительные воспоминания о том, как она растила ребенка, которого почему-то ей было суждено пережить – как и почти всех тех, кто что-то значил в ее жизни.

Она всегда будет сожалеть о том, что не открыла ему правду, но однажды, в подходящее время, все расскажет его дочери, Оливии. Ведь теперь «Мезон-Шово» принадлежит ей, и Инес осталось только набраться храбрости и один раз – последний – сказать правду. Но как это сделать, если ты лгала всю жизнь?

Глава 33

Июнь 2019

Лив

Окончательно убедившись, что бабушка Эдит выходить из спальни не собирается, Лив попыталась позвонить Жюльену, а когда он не ответил, приняла душ, перевела телефон в беззвучный режим и легла. День был долгим и суматошным, и она устала.

Лив проснулась незадолго до рассвета и улыбнулась, увидев пропущенный звонок от Жюльена. Она прослушала голосовое сообщение. «Прошу простить, что вечером не ответил на звонок, – ласково произнес из трубки его низкий голос. – Я не проверял телефон после того, как уложил Матильду. Наверное, уже слишком поздно. Прошу прощения. Я просто хотел сказать, что сегодня у меня был чудесный день и что я с нетерпением жду нашей следующей встречи. Позвоните мне утром, Лив».

Она одевалась словно в тумане, размышляя, не пригласить ли Жюльена на ужин сегодня вечером. Не слишком ли она торопит события? Может, здесь так не принято. Если уж на то пошло, может, теперь так уже нигде не назначают свидания. Увы, тут она отстала от жизни.

С улыбкой на лице Лив вышла из спальни и тут заметила, что дверь в комнату бабушки Эдит открыта, а бабушки нигде не видно. Лив посмотрела на часы – еще нет семи. Ее охватила тревога. Куда бабушка могла отправиться в такую рань?

Затем взгляд Лив остановился на кофейном столике посреди гостиной. Там лежали два конверта; один был адресован ей, другой Жюльену, оба надписаны бабушкиной рукой. Лив бросилась к столику и вскрыла свой конверт.

Дорогая моя Оливия!

Мне нужно многое тебе рассказать, но, по правде говоря, я никогда не была такой сильной, как мне хотелось. Я привезла тебя сюда, чтобы открыть тебе правду, попытаться хоть что-то исправить, но, похоже, мне не хватает смелости. Возможно, именно это, больше чем что-либо другое, определяет мою жизнь.

Пожалуйста, позвони Жюльену, и он расскажет тебе то, что не смогла рассказать я. Вторая записка на столе предназначена ему; в ней – разрешение раскрыть мою тайну.

Пора тебе узнать, кто ты на самом деле. Мне очень жаль, что я тебя подвела. Но ты, Оливия, сильная, и я знаю, что ты найдешь свое счастье, что бы ни случилось. Никогда не забывай, как я тебя люблю, даже если я вообще не заслуживаю знакомства с тобой. Быть твоей бабушкой Эдит – самое большое счастье моей жизни.

Люблю тебя.

Лив перечитала записку, крепко сжимая ее дрожащими пальцами, потом бросилась к себе в спальню, схватила телефон и позвонила Жюльену.

– Лив. – Голос его был низким и ласковым. – Доброе утро.

– Бабушка пропала, – выпалила Лив, не отвечая на приветствие. – Оставила записку.

– Что? Что в ней?

– Похоже на прощание, Жюльен. И вторую, для вас.

Он тихо чертыхнулся.

– Я сейчас приеду. А пока откройте мою.

Лив отключила телефон и сунула палец под клапан конверта, адресованного Жюльену. Почерк бабушки Эдит:

Пожалуйста, расскажите Лив все. Пора. Спасибо, что так долго хранили мои секреты. Вы хороший человек.

Когда через пятнадцать минут приехал Жюльен – растрепанные темные волосы, мятая льняная рубашка, – Лив мерила комнату шагами. Она вручила ему обе записки, и он быстро прочел их, шевеля губами. Закончив, Жюльен посмотрел на Лив; лицо его было встревоженным.

– Какие были ее последние слова? Вы ее видели сегодня утром?

Лив покачала головой.

– Она ушла до того, как я проснулась. Но вчера вечером бабушка говорила странные вещи: что мой папа – сын Мишеля Шово, владельца «Мезон-Шово», а она – не мать моего отца. Какая-то околесица! А когда я попросила объяснить, она замолчала. Я подумала, она просто слишком впечатлительна, но теперь… – Лив указала на записки в руках Жюльена. – Теперь я по-настоящему волнуюсь. Жюльен, это ведь похоже на прощание, да?

– Ладно. – Он положил записки на стол и достал из кармана телефон. – Я позвоню своему знакомому в местном отделении полиции. А вы не волнуйтесь, хорошо?

Лив ждала, пока он звонил по телефону и скороговоркой объяснял, что Эдит Тьерри не нужно официально считать пропавшей, но он беспокоится о ее безопасности. Закончив разговор, Жюльен повернулся к Лив:

– Он попросит других сотрудников быть внимательнее. Ее найдут, Лив.

– Мы тоже должны ее искать. – Лив не покидало чувство, что случилось нечто ужасное.

– Возьмем мою машину.

Когда они выходили из номера, Жюльен взял Лив за руку и больше не отпускал.

– Спасибо, – прошептала она, спускаясь рядом с ним по лестнице.

Несколько минут спустя Жюльен уже вел машину по улицам города, а Лив высматривала бабушку на тротуарах. В такой ранний час улицы были безлюдными, и заметить пожилую женщину не составило бы труда. Но ее нигде не было. Жюльен в молчании объехал квартал, затем остановился перед брассери «Мулен», похоже закрытой.

– Не хотите проверить, нет ли ее там? – спросил он. – Просто на всякий случай?

Лив кивнула, выскочила из машины и бегом бросилась к двери. Дверь оказалась заперта. Тогда Лив прижалась лицом к стеклу и заглянула внутрь, но ресторан был пуст.

Вернувшись в машину, она вопросительно посмотрела на Жюльена.

– Как вы думаете, не могла она вызвать такси и поехать в «Мезон-Шово»? Похоже, вчера она там очень разволновалась.

– Я подумал о том же. Давайте проверим. – Он снова влился в поток машин. – Пока вы смотрели в брассери, я позвонил дедушке и оставил сообщение. Может, у него есть идеи, где ее искать.

– Спасибо. – Какое-то время она смотрела на проносящиеся мимо городские кварталы. – Жюльен? Какие секреты вам разрешила раскрыть бабушка?

Он ответил не сразу, и она заметила, как его пальцы стиснули руль, а на скулах заиграли желваки.

– Честно говоря, Лив, мне кажется, вы должны услышать это от нее.

– Но ее здесь нет. И она просила вас все мне рассказать.

– Знаю. – Он вздохнул. – Ладно. С чего же начать? Ну, во-первых, на самом деле она не Эдит Тьерри. Она взяла это имя после войны, оно принадлежало другой женщине.

Лив уставилась на него во все глаза:

– Жене владельца брассери «Мулен»?

– Oui. Настоящая Эдит Тьерри была лучшей подругой вашей бабушки. Участвовала, насколько я знаю, в Сопротивлении и погибла здесь, в Реймсе. Кажется, ее застрелили немцы в самом конце оккупации.

Лив зажала ладонью рот:

– Тогда, ради всего святого, кто моя бабушка на самом деле?

Жюльен посмотрел на нее исполненным сочувствия взглядом.

– Ее настоящее имя Инес Шово. Она была женой Мишеля Шово, владельца «Мезон-Шово». – Жюльен умолк и свернул направо, к выезду из города.

У Лив перехватило дыхание.

– Я… я не понимаю. Вчера она сказала мне, что мой отец – сын Мишеля Шово, но при этом не ее.

– Oui. Вот тут и начинаются сложности. Понимаете, у Мишеля Шово был роман с женщиной по имени Селин Лоран, женой chef de cave, его главного винодела. Она была родной матерью вашего отца. Но, когда мадам Лоран отправили в Аушвиц, она оставила своего новорожденного сына вашей бабушке.

– О, Боже, Аушвиц? Что с ней стало?

– Она не вернулась. Что касается вашей бабушки, то она всегда винила себя в смерти мадам Лоран и своего мужа. Но знала, что обязана защитить вашего отца. Кое-кто в Реймсе считал, что она – Инес – помогала нацистам.

– Но ведь это неправда? Господи, пожалуйста, скажите мне, что это неправда.

– Конечно, нет, – поспешил успокоить ее Жюльен. – На самом деле она спасла моего деда. Он был еврейским беженцем, и она прятала его в погребах под «Мезон-Шово», пока ее муж не нашел безопасный способ вывезти его из Франции. – Жюльен свернул на шоссе D980, которое должно было привести их в Виль-Домманж. – Что бы ни произошло тогда в «Мезон-Шово», ваша бабушка – хороший человек. Но она так и не простила себя за ужасные ошибки, совершенные семьдесят пять лет назад.

– Какие ошибки? Почему она винит себя в смерти настоящих родителей моего отца?

Жюльен помолчал:

– Похоже, она выдала их немцам, когда узнала об их связи.

– Нет! – выдохнула Лив. – Как она могла?

– Не думаю, что она сделала это намеренно. Но это дела не меняет, правда? Дедушка говорит, это одна из величайших трагедий, с какими ему приходилось сталкиваться: единственный проступок определил всю дальнейшую жизнь вашей бабушки.

Лив пыталась осмыслить услышанное. Неужели бабушка Эдит действительно обрекла на смерть двух невинных людей, пусть даже нечаянно?

– Значит, она привезла меня сюда, чтобы все рассказать? – Голос Лив дрожал. – Об ужасных секретах своего прошлого? И о том, что я не ее внучка?

– Вы ее внучка. Как вы не понимаете? Семья – это нечто большее, чем кровное родство. К тому же, мне кажется, она всю жизнь только и делала, что заглаживала свою вину.

Лив молча разглядывала свои ладони.

Жюльен остановился на обочине, повернулся к ней:

– Лив, она привезла вас сюда не только ради этого.

Она едва удержалась, чтобы не рассмеяться.

– А разве одного этого мало?

– Дело в том, что «Мезон-Шово» когда-нибудь станет вашим.

Лив открыла, потом снова закрыла рот:

– Я… я не понимаю.

– Дом шампанских вин управляется трастовым фондом, который учредила наша семейная юридическая фирма семьдесят лет назад. После смерти вашего отца наследницей стали вы. Ваша бабушка поставила условие, что сама сообщит вам об этом, когда сочтет нужным. Формально дом шампанских вин принадлежит ей – она унаследовала его после смерти Мишеля Шово.

– Вы хотите сказать, что я унаследую «Мезон-Шово»? – Голос Лив прозвучал на октаву выше.

– Да, после смерти вашей бабушки. – Тут их прервал звонок телефона. Жюльен посмотрел на имя абонента и нахмурился. – Oui, – сказал он. – Oui. Nous serons l rapidement[43].

– Кто это? – спросила Лив.

– Дед. – Лицо Жюльена было мрачным. Он вырулил на дорогу и нажал педаль газа. – Ваша бабушка в «Мезон-Шово». Он уже почти там. Я сказал, что мы едем.

Глава 34

Июнь 2019

Инес

Сотрется ли это пятно хоть когда-нибудь? Инес храбро сражалась в рядах Сопротивления, привезла сына в Америку, чтобы начать новую жизнь, всегда заботилась о внучке. Она пожертвовала миллионы на благотворительность, спасла Самуэля и его сестру, старалась не опозорить имя Эдит Тьерри, любимой подруги, которая погибла, спасая Францию.

Но этого было мало.

Давид лишился отца и матери. Оливия – бабушки и дедушки. Инес почти сто лет, и она все еще жива, все еще держится, а Мишель и Селин не дожили до тридцати.

Инес понимала, что, проживи она еще сто лет, сделай еще тысячу добрых дел или даже миллион, ей не склонить чашу весов в свою сторону.

Она стояла у старого входа в погреба «Мезон-Шово», который теперь закрыли. Сейчас пользовались новым, более удобным входом из главного дома. Самуэль хорошо потрудился. В 1946 году он взял бразды правления в свои руки и с тех пор, принимая правильные решения и нанимая правильных людей, превратил «Мезон-Шово» в процветающую империю. Покидая поместье больше семидесяти лет назад, Инес надеялась, что доходы от него позволят оплатить обучение Давида в колледже, поддержат в начале самостоятельной жизни, возможно, помогут купить первое жилье. Так и произошло, хотя Давид понятия не имел, откуда берутся деньги. Но их оказалось гораздо больше. А к тому времени, как Самуэль и его внук оформили собственность на Оливию, она успела бы стать мультимиллионершей. Ну а поместье, будь на то ее воля, стало бы ей домом. Так должно было случиться, и только по вине Инес все становится на свои места слишком поздно. Возможно, неудачный брак с болезненным разводом обошел бы внучку, живи она в Виль-Домманж, знай все вокруг, кто она такая. Инес сожалела теперь и об этом тоже.

Она смотрела на ровные посадки «пино-нуар», уходящие за горизонт. Наверное, лоза, которую она видит, – потомок той, что так заботливо выращивал Мишель. А если и нет, все равно этот виноград несет в себе частицу его души. Здесь пролилась его кровь, впиталась в почву, стала частью земли, прежде чем нацисты успели его увезти. Этой земле он отдал все, что имел. А теперь она поможет обеспечить его внучку, которую ему не суждено было увидеть.

В тетради, переданной Самуэлю для Оливии, Инес записала все, что смогла вспомнить о Мишеле и Селин. Ее рассказ – если Оливия даст себе труд прочесть его – вдохнет жизнь в это место, и Оливия поймет: ее окружают призраки тех, кто должен был стать ее родными. Теперь, что бы ни случилось, с Оливией все будет хорошо. Инес сделалавсе, что могла, и теперь ей пора. Она очень устала.

С шоссе на подъездную дорогу к «Мезон-Шово» свернула машина. Инес смотрела, как она приближается, и вдруг почувствовала облегчение. Самуэль здесь, и это хорошо. Таблетки подействуют через несколько минут, а она хотела бы сказать кое-что еще.

Машина остановилась, и из нее вылез мужчина; двигался он неуклюже, медленно, с трудом распрямляя длинные ноги и помогая себе руками. Это был Самуэль – сгорбленный и неловкий, но все такой же, каким она запомнила его в свои двадцать три года. Ее друг. Единственный человек в мире, который знал, кто она такая на самом деле, знал, что она натворила, но все равно все эти годы оставался на ее стороне.

– Инес. – Он пошел к ней, опираясь на трость. – С тобой все в порядке?

– Самуэль. – Инес улыбнулась ему. Они расцеловались, как это принято во Франции, но затем он вдруг обнял ее. Оба были стары, как мир, но в его объятиях, таких знакомых, Инес, закрыв глаза, смогла на секунду поверить, что снова молода. Потом она отстранилась и указала на ближайшую скамью.

– В чем дело, друг мой? – спросил Самуэль, с тревогой заглядывая ей в глаза.

Но ответ ему не требовался. Инес поняла это по его лицу. Самуэль знал. Она перевела взгляд на виноградники, уходящие к восточному горизонту, где солнце уже начало согревать землю.

Инес надеялась, что Оливия поселится здесь. Хотя бы на какое-то время. Она видела, как смотрел на ее внучку Жюльен и как Оливия смотрела на него. Привозя сюда внучку, Инес ни на что такое не рассчитывала, но, едва увидев их вместе, все поняла – и, конечно, ей пришлось вмешаться, совсем немного, чтобы помочь Оливии преодолеть страхи, которые ее сдерживали.

Возможно, это было предопределено, записано на небесах – как и все в этом мире. Когда-то давно Инес помогла спастись дедушке Жюльена. Теперь мальчик влюбился в Оливию, и Инес видела, что сердце Оливии раскрывается ему навстречу. А значит, теперь уже можно уйти с миром, зная, что у внучки все будет хорошо, – даже если не сложится с Жюльеном. В отличие от Инес, Оливия умеет любить по-настоящему, а значит, девочка найдет свою дорогу к счастью, так или иначе.

– Помнишь, много лет назад ты рассказывал мне о французском полицейском, который застрелился на улице перед твоим домом в сорок втором, во время облавы? – Инес прислонилась к плечу старого друга, чтобы не упасть. – Тогда я не понимала, как человек может лишить себя жизни из чувства долга. Теперь понимаю.

На лице Самуэляа отразились печаль и смирение.

– О нет, Инес. Что ты сделала?

Она смотрела вдаль, замечая, как растекаются очертания предметов, как мир понемногу уплывает прочь. Время вышло. Оправдания ей не будет.

– Это надо было сделать давным-давно, – сказала она. – Я не заслужила всех этих лет, Самуэль. Это несправедливо. Не я должна была жить.

– Но ты жила! Ты выжила, Инес, и принесла много добра в этот мир. Поверь, такова воля Божья!

– Но разве я тогда не отвернулась от Бога? Что, если я заключила сделку с дьяволом, пусть даже непреднамеренно? – Она чувствовала, как слабеет, как мышцы словно отделяются от костей, и с благодарностью приняла помощь Самуэля, когда он обнял ее одной рукой. Он дрожал, но Инес не могла понять, от старости или от горя.

– Мой милый друг, – сказал он, – ты не отвернулась от Бога. Ты совершала ошибки, но потом всю жизнь пыталась их искупить. Я – живое свидетельство тому, разве не так? Я сижу здесь потому, что ты рисковала жизнью ради моего спасения.

Страницы: «« « ... 1213141516171819 » »»