Хорошая дочь Слотер Карин

Глава девятая

Сэм сидела на деревянной скамейке в большом саду за больничным корпусом. Она сняла очки. Закрыла глаза.

Она повернула лицо к солнцу. Вдохнула свежий воздух. Скамейка стояла на огороженной территории с питьевым фонтанчиком около калитки с надписью «САД БЕЗМЯТЕЖНОСТИ — ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ» прямо над табличкой с перечеркнутым мобильным телефоном.

Видимо, из-за нее садик и пустовал. Сэм наслаждалась безмятежностью в одиночестве. Точнее, пыталась обрести хоть какую-то безмятежность.

С момента, когда Станислав оставил ее у входа, до момента, когда она оставила Расти в его палате, прошло всего тридцать шесть минут. Еще тридцать минут прошло с тех пор, как она обнаружила Сад безмятежности. Сэм не постеснялась бы прервать обед своего водителя, но ей нужно было время прийти в себя. Ее руки тряслись. Она не могла нормально говорить. У нее давно так не раскалывалась голова.

А свое лекарство от мигрени она оставила дома.

Дома.

Она подумала, как Фоско выгибает спину буквой «С», развалившись на полу. Как солнце льется в окна. Как тепло в бассейне. Как комфортно в ее постели.

А еще об Антоне.

Она позволила себе на какое-то мгновение задуматься о муже. О его больших сильных руках. О его смехе. О том, как он любил новые блюда, новые впечатления, новые страны.

Она никак не могла его отпустить.

И даже тогда, когда это действительно было нужно. И даже тогда, когда он просил ее, упрашивал, умолял положить конец невыносимости его существования.

Изначально они боролись вместе. Они ездили в центр Андерсона в Хьюстон, в клинику Майо в Рочестер и обратно в Нью-Йорк, в центр Слоан Кеттеринг. Каждый специалист, каждый всемирно известный эксперт оценивал шансы Антона на выживание от семнадцати до двадцати процентов.

Сэм не сомневалась, что он сможет превысить эти прогнозы. Фотодинамическая терапия. Химиотерапия. Лучевая терапия.

Эндоскопия с дилатацией. Эндоскопическое стентирование. Электрокоагуляция. Антиангиогенная терапия. Ему удалили пищевод, подняв желудок и прикрепив его к ротоглотке. Ему удалили лимфоузлы. Провели еще несколько реконструктивных операций. Установили гастростому. Калоприемник. Провели клинические исследования. Применили экспериментальное лечение. Парентеральное питание. Паллиативную хирургию. Снова экспериментальное лечение.

В какой момент Антон решил сдаться?

Когда потерял голос и больше не мог говорить? Когда почти полностью потерял способность двигаться и не мог даже пошевелить тощими ногами в больничной кровати? Сэм не помнила точного момента, когда он признал поражение, не заметила этого изменения. Когда-то он говорил, что влюбился в нее, потому что она настоящий борец, но в конце концов ее неспособность сдаться продлила его страдания.

Сэм открыла глаза. Надела очки. Что-то сине-белое появилось с краю ее слепой зоны справа.

— Не надо так, — сказала она Чарли.

Чарли вошла в поле зрения. Она опять скрестила руки на груди.

— Что ты тут делаешь?

— А что мне там делать?

— Хороший вопрос. — Чарли села на скамейку напротив. Кроны деревьев зашуршали от ветерка, и она посмотрела наверх.

Сэм всегда знала, что унаследовала резкие черты Гаммы: холодное равнодушие ее лица многих отталкивало. Миловидный же вид Чарли явно был унаследован не по материнской линии. Даже в синяках ее лицо оставалось несомненно красивым. Своим остроумием она умела рассмешить, а не оттолкнуть. «Неутомимо радостная, — говорила о ней Гамма. — Все вокруг ее любят».

Правда, не сегодня. Что-то с Чарли было не так, в ней появилась какая-то почти осязаемая грусть, и, похоже, дело не в состоянии Расти.

Почему же она попросила Бена написать Сэм?

Чарли отклонилась на спинку скамейки.

— Ты очень пристально на меня смотришь.

— Помнишь, как мама привозила тебя сюда? Ты тогда сломала руку, спасая кошку.

— На самом деле, — призналась Чарли, — я пыталась достать с крыши свой пневматический пистолет.

— Который Гамма закинула туда, чтобы ты прекратила с ним играть.

— Именно так. — Чарли закатила глаза, развалившись на скамейке. Ей сорок один, а будто снова тринадцать. — Не дай ему уговорить тебя остаться.

— Я и не собиралась. — Сэм поискала свой стаканчик. Она купила в столовой стакан кипятка и сэндвич, который не смогла доесть. Достала из сумочки пакет с зиплоком. В нем она привезла пакетики чая.

— У нас тут есть чай, — заметила Чарли.

— Я люблю именно такой.

Сэм опустила пакетик в воду. На секунду запаниковала, посмотрев на свой безымянный палец. Но тут же вспомнила, что оставила обручальное кольцо дома. Чарли заметила ее тревогу.

— Что случилось?

Сэм покачала головой.

— У тебя есть дети?

— Нет. — Чарли не стала задавать встречный вопрос. — Я позвала тебя не для того, чтобы убить Расти. Он сам это сделает рано или поздно. У него слабое сердце. Кардиолог сказал, что фактически от смерти его отделяет один кишечный запор. Он никак не бросит курить. Не желает меньше пить. Ты знаешь, какой он упрямый осел. Никого не хочет слушать.

— Поверить не могу, что он не написал завещания: мог бы сделать это ради тебя.

— Ты счастлива?

Этот странный вопрос застал Сэм врасплох.

— Когда как.

Чарли легонько постукивала ногой по земле.

— Иногда я думаю, как ты сидишь там одна, в этой ободранной квартирке, и мне становится грустно.

Сэм не стала говорить ей, что продала ободранную квартирку за три миллиона двести тысяч долларов. Вместо этого она процитировала:

— «Представьте себе, как я, сжав зубы, гонюсь за радостью».

— Фланнери О’Коннор. — Чарли всегда помнила кучу цитат. — Гамма ведь читала «Навык существования», да? Я уже и забыла об этом.

Сэм не забыла. Она до сих пор помнила, как удивилась, когда мама принесла этот сборник из библиотеки. Гамма всегда открыто презирала религиозный символизм, то есть большую часть классической англоязычной литературы.

— Папа рассказал, что она пыталась стать счастливой перед смертью, — сказала Чарли. — Может, потому что она знала, что больна.

Сэм опустила глаза, глядя в свой стакан. Когда Гамме делали вскрытие, патологоанатом обнаружил, что ее легкие изъедены раком. Если бы ее не убили, она все равно не прожила бы больше года.

Захария Кулпеппер использовал этот аргумент в свою защиту, будто несколько драгоценных месяцев с живой Гаммой ничего не значили.

— Она говорила, что я должна позаботиться о тебе, — произнесла Сэм. — Тогда в ванной. Она говорила очень настойчиво.

— Она всегда говорила настойчиво.

— Ну да. — Сэм перекинула нитку чайного пакетика через край стакана.

— Я помню, как вы с ней спорили, — сказала Чарли. — Я с трудом понимала, о чем вы говорите. — Она ладонями изобразила разговор. — Папа утверждал, что вы как два магнита, которые подзаряжаются друг от друга.

— Магниты не заряжаются: они либо притягиваются, либо отталкиваются в зависимости от расположения их северных и южных полюсов. Север и юг притягиваются, юг и север тоже, а север с севером или юг с югом отталкиваются, — объяснила Сэм. — Если магниты заряжать — видимо, он имел в виду электрическим током, — то полярность только усилится.

— Ого, как ты мне все по полочкам разложила.

— Хватит умничать.

— Хватит тупить.

Сэм поймала ее взгляд. Они обе улыбнулись.

— «Фермилаб» занимается разработкой нейтронной терапии для лечения рака, — сообщила Чарли.

Сэм удивилась, что сестра следит за такими новостями.

— У меня есть кое-какие ее бумаги. Статьи, я имею в виду. Опубликованные.

— Ее статьи?

— Очень старые, еще из шестидесятых. Я видела ссылки на ее работы в примечаниях, а оригинальные статьи не встречала. Мне удалось скачать только две штуки из Международной базы данных по современной физике.

Сэм открыла сумочку и достала толстую стопку листов, которые распечатала утром в аэропорту Тетерборо.

— Не знаю, зачем я их привезла. — Это было самое откровенное, что она сказала сестре с момента своего приезда. — Я подумала, ты захочешь получить их, потому что…

Сэм замолчала. Они обе знали, что все остальное сгорело в пожаре. Старые домашние видеозаписи. Школьные дневники. Альбомы. Молочные зубы. Отпускные фотографии.

У них сохранился один-единственный случайно сделанный снимок Гаммы. Она стоит посреди поля. Смотрит через плечо назад, но не в камеру, а на кого-то за кадром. Ее лицо видно вполоборота. Поднятая темная бровь. Разомкнутые губы. Эта фотография стояла на столе в офисе Расти, когда дом из красного кирпича поглотило пламя.

Чарли прочла заголовок первой статьи:

— «Фототрансмутирующее обогащение межзвездной среды: исследование по данным наблюдения за туманностью Тарантул». — Она изобразила похрапывание и пролистала до следующей статьи. — «Доминантные пути p-процессов в оболочках сверхновых».

Сэм осознала свою ошибку.

— Может, ты их не поймешь, но приятно же иметь их у себя.

— Да, приятно. Спасибо. — Чарли бегала глазами по строчкам, пытаясь уловить хоть какой-то смысл. — Чувствую себя полной дурой, когда понимаю, насколько же она была умная.

Сэм только сейчас вспомнила, что точно так же чувствовала себя в детстве. Может, они и были магнитами, но разной мощности. Обо всем, что знала Сэм, Гамма знала больше.

— Ха, — засмеялась Чарли. Видимо, прочла особенно заковыристую строчку.

Сэм тоже засмеялась.

Вот то, чего ей не хватало все эти годы? Этих воспоминаний? Этих историй? Этого непринужденного общения с Чарли, которое, как Сэм думала, умерло вместе с Гаммой?

— Ты правда на нее очень похожа. — Чарли сложила листы вместе и положила на скамейку. — У папы на столе все еще стоит та самая фотография.

Та самая фотография.

Сэм всегда хотелось иметь ее копию, но она была слишком гордой, чтобы доставить Расти удовольствие сделать ей такое одолжение.

— Он правда думает, что я пойду защищать кого-то, кто застрелил двух человек? — спросила она.

— Да, но Расти считает, что может уговорить кого угодно на что угодно.

— А ты как считаешь, мне стоит это сделать?

Чарли задумалась.

— Стала бы этим заниматься та Сэм, с которой я росла? Возможно, хотя и не ради Расти. Она бы разозлилась точно так же, как я злюсь из-за любой несправедливости. А здесь явная несправедливость, потому что на сотню миль вокруг любой адвокат будет видеть в Келли Уилсон не человека, а обузу. Но что сделала бы та Сэм, которой ты стала сейчас? — Она пожала плечами. — Правда в том, что я совсем тебя не знаю. Так же, как и ты меня.

Сэм почувствовала в этих словах упрек, хотя они были вполне справедливы.

— Ты права.

— Права ли я была, когда попросила тебя приехать?

Сэм не сразу нашлась что ответить, и это оказалось непривычно для нее.

— Почему — на самом деле — ты хотела, чтобы я приехала?

Чарли покачала головой. Помедлила с ответом. Поковыряла ниточку на джинсах. Со свистом выдохнула своим сломанным носом.

— Вчера ночью Мелисса спросила, хочу ли я, чтобы она принимала экстренные меры. Фактически это означает: «Дать ему умереть? Или не дать? Ответь прямо сейчас». Я запаниковала, но не от испуга или нерешительности, а потому что подумала, что не имею права самостоятельно принимать такое решение. — Она подняла глаза на Сэм. — Когда у него были сердечные приступы, мне казалось, что я должна бороться. Я знаю, что он сам этого добился своим курением и выпивкой, но в той ситуации я чувствовала, что это внутренняя борьба, что-то природное, и я должна помочь ему победить.

Сэм проходила через это с Антоном.

— Кажется, я понимаю, о чем ты.

Чарли недоверчиво улыбнулась.

— Я думаю, если снова придется принимать решение об отключении аппаратуры, я закрою тебя с ним в палате, и ты просто забьешь его своей сумочкой.

Тут Сэм нечем было гордиться.

— Раньше я хотя бы оправдывала себя тем, что, несмотря на свой характер, ни разу никого не ударила.

— Да ладно, это же папа. Я его все время поколачиваю. Потерпит.

— Я серьезно.

— Ты и меня один раз чуть не побила. — Чарли повысила голос, словно заглушая плохие воспоминания.

Она имела в виду тот последний раз, когда они виделись. Сэм помнила испуганные глаза Бена, которому пришлось буквально собой отгородить их друг от друга.

— Прости меня, — сказала она. — Я была вне себя. Я могла бы тебя ударить, если бы ты не ушла. Допускаю, что такое и правда могло бы произойти, и очень об этом жалею.

— Я знаю, что ты жалеешь, — ответила Чарли без всякой язвительности, и от этого Сэм почему-то было только больнее.

— Я теперь не такая. Знаю, в это трудно поверить, учитывая, как я только что повела себя, но, когда я приезжаю сюда, во мне просыпается какая-то злоба.

— Значит, тебе надо вернуться в Нью-Йорк.

Сэм понимала, что сестра права, но сейчас, именно сейчас, в это короткое мгновение наедине с Чарли, она не хотела уходить.

Она сделала глоток чая. Вода совсем остыла. Она вылила ее на траву за скамейкой.

— Расскажи, зачем ты приходила в школу вчера утром, когда там началась стрельба.

Чарли сжала губы.

— Ты остаешься или уезжаешь?

— Твой ответ не может от этого зависеть. Правда есть правда.

— В этом деле нет сторон. Есть только добро и зло.

— Какая изящная логика.

— Да.

— Так ты мне расскажешь, почему у тебя лицо в синяках?

— Расскажу ли я? — Чарли поставила вопрос так, будто это был философский диспут.

Она снова скрестила руки. Оглянулась на деревья. Сжала зубы. Сэм видела, как на ее шее натянулись жилы. В Чарли сквозила такая невыносимая грусть, что Сэм хотелось пересесть к ней на скамейку и обнимать сестру, пока она не расскажет, что случилось.

Но Чарли, скорее всего, оттолкнула бы ее.

Сэм повторила свой вопрос:

— Что ты делала в школе вчера утром?

Детей у нее нет. Ей незачем было туда приходить, особенно до восьми утра.

— Чарли?

Чарли пожала одним плечом.

— Большая часть моих судебных процессов идет по делам несовершеннолетних. Я ходила в среднюю школу за рекомендательным письмом от одного из учителей.

Это было очень похоже на то, что Чарли действительно сделала бы для своего подзащитного, но в ее тоне слышалась фальшь.

— Мы были в его классе, когда раздались выстрелы, — продолжила Чарли, — а потом услышали, как какая-то женщина зовет на помощь, и я побежала к ней.

— Кто была эта женщина?

— Не поверишь, мисс Хеллер. Когда я прибежала туда, она была рядом с девочкой. Мы смотрели, как она умирала. Люси Александер. Я держала ее руку. Она была холодной. Не когда я прибежала, а когда она умерла. Ты знаешь, как быстро они остывают.

Сэм знала.

— Ну вот. — Чарли набрала в легкие воздуха и на мгновение задержала дыхание. — Гек забрал у Келли пистолет — это был револьвер. Он уговорил ее отдать ему оружие.

У Сэм вдруг волосы на затылке встали дыбом.

— Какой Гек?

— Мистер Гекльби. Тот учитель, с которым я встречалась. Для одного из подзащитных. А еще он раньше был учителем у Келли…

— Мейсон Гекльби?

— Я только фамилию запомнила. А что?

Сэм затрясло.

— Как он выглядит?

Чарли непонимающе мотнула головой.

— А какая разница?

— Примерно твоего роста, светло-коричневые волосы, чуть старше меня, вырос в Пайквилле? — По реакции сестры Сэм поняла, что все именно так. — Ох, Чарли. Держись от него подальше. Ты что, не знала?

— Не знала чего?

— Сестру Мейсона звали Мери-Линн Гекльби. Ее изнасиловал тот парень — как его звали? — Сэм напрягла память. — Какой-то Митчелл из Бридж Гэпа. Кевин Митчелл, что ли?

Чарли продолжала качать головой.

— Почему все это знают, кроме меня?

— Он ее изнасиловал, а потом она повесилась в амбаре, а наш отец помог ему избежать наказания.

Чарли внезапно озарило.

— Он сказал мне позвонить отцу. Гек, Мейсон или как его там. Когда Келли арестовали, полицейские вели себя… ну, как полицейские. А Гек сказал мне позвонить папе, чтобы он взял Келли под защиту.

— Видимо, Мейсон Гекльби знает, какими делами занимается Расти.

Чарли явно была потрясена.

— Я совсем забыла об этом деле. Его сестра училась в колледже.

— Да, и приехала домой на летние каникулы. Она ездила в Бридж Гэп в кино с друзьями. Пошла в туалет, и Кевин Митчелл на нее напал.

Чарли опустила глаза.

— Я видела фотографии в папиных документах.

Сэм тоже их видела.

— Мейсон тебя узнал? В тот момент, когда ты попросила его помочь со своим несовершеннолетним подзащитным?

— Мы особо не разговаривали. — Она снова пожала одним плечом. — Столько всего произошло. Все случилось очень быстро.

— Ужасно, что тебе пришлось это увидеть. Та девочка. Да еще и рядом с мисс Хеллер — представляю, какие у тебя были воспоминания.

Чарли продолжала смотреть на свои ладони, потирая пальцы.

— Было тяжело.

— Хорошо, что Бен тебя поддерживает. — Сэм ждала, что она скажет что-то про Бена и станет понятно, откуда взялась неловкость между ним и Чарли.

— Хорошо ты папе ответила про еще одну дырку в голове. — Чарли продолжала тереть большой палец.