Отношения под запретом Киланд Ви

Айрленд

Через неделю наши с Грантом отношения потеплели почти до такого же комфортного градуса, какими были до бранча Мии. Почти каждый день мы обедали в кабинете Гранта и ночевали то у него, то у меня. Но о детях мы больше не заговаривали – просто жили дальше, и все.

Я для себя решила пока не решать, что для меня важнее – дети или Грант. Положилась, как сказать, на волю случая: вдруг в будущем выяснится, что Грант – это не мистер Вечность или со временем он смягчится. Эта мысль удержала меня от того, чтобы просто уйти: к такому я была не готова.

В субботу я проснулась от покачивания. Я в первый раз ночевала у Гранта на яхте, и «Лейлани Мэй» ходила ходуном. Пошарив по кровати, я нащупала холодные простыни вместо теплого тела, поэтому натянула рубашку, в которой Грант вчера ходил на работу, и пошла искать ее обладателя. Он отыскался на корме.

Шалун ветер забрался под подол рубашки, и я поймала ее как раз вовремя, чтобы не сверкнуть задницей.

– Как ветрено!

Грант кивнул.

– Да, будет шторм.

Кое-где на небе пробивались солнечные лучи, но тучи быстро сгущались, приобретая зловещий темно-сизый оттенок.

Грант взял меня за руку и усадил перед собой, расставив колени.

– Ты часто остаешься на палубе в шторм?

– Смотря какой шторм. В этой бухте редко увидишь огромные пенные валы…

– А ты давно проснулся?

Он пожал плечами.

– Не знаю, несколько часов назад.

Я повернула голову и поглядела на него снизу вверх.

– Сколько сейчас?

– Около шести.

– И ты на ногах уже несколько часов?!

Грант слегка кивнул.

– Не спалось.

– Что-нибудь случилось?

– Да так, работа, мысли.

Мы посидели молча, глядя на небо. Неожиданно Грант проговорил:

– Я наврал.

– Насчет чего? – я наморщила лоб.

– Работа здесь ни при чем.

Я выпрямилась и обернулась. Поднявшись на палубу, я не успела толком присмотреться к Гранту, но теперь обратила внимание, какое у него напряженное лицо.

– Что происходит? Поговори со мной!

Он долго смотрел в пол, а затем поднял повлажневшие глаза.

– Сегодня день рождения Лейлани.

– Яхты? – опешила я.

Грант покачал головой, взглянул на небо за моим плечом и сглотнул, прежде чем снова посмотреть мне в глаза:

– Моей дочери.

– Что?!

Он зажмурился.

– Сегодня ей исполнилось бы семь.

Исполнилось бы… Я схватилась за сердце.

– Господи, Грант, я не знала! Мне очень жаль…

Он открыл глаза и кивнул.

Моя дочь. Два простых слова, которые все объяснили. Название яхты, нежелание заводить детей… Будто ветер принес недостающую деталь головоломки под названием Грант Лексингтон, и она, покружившись в воздухе, вдруг встала на свое место.

– Она… болела?

Грант, далеким взглядом смотревший в неспокойное море, помотал головой.

Мои глаза расширились.

– А что же тогда? Неужели несчастный случай?

По его щеке скатилась слеза, и он едва заметно кивнул.

Я обняла его и сжала изо всех сил.

– Боже мой… Прими мои глубочайшие соболезнования…

Боль Гранта была почти физически ощутимой, и у меня тоже полились слезы.

Не знаю, сколько мы так сидели, цепляясь друг за друга; мне показалось, больше часа. В голове вихрем носились вопросы: какой несчастный случай, почему он мне раньше не сказал, неужели из-за этого он семь лет сторонился серьезных отношений, а что же он не пошел к психологу, была ли дочка похожей на него? Но было видно, что Грант не в состоянии говорить на эту тему. Я понимала – только ему решать, когда заводить этот разговор.

Гранта окликнули с пристани, и он приподнял руку, помахал в ответ. Воспользовавшись возможностью, я немного отстранилась и посмотрела на него.

– Ты… хочешь об этом поговорить? Я бы очень хотела о ней послушать.

Глядя мне в глаза, он отрезал:

– Не сегодня.

Я подалась вперед и крепко поцеловала его в губы.

– В любой момент, как только ты захочешь…

Вскоре начали падать первые крупные капли дождя, и мы ушли в каюту. Грант выглядел измученным, поэтому я повела его в спальню, и мы снова легли. Он обнял меня сзади и стиснул так крепко, что мне стало почти больно. Но если, держа меня в объятиях, он чувствовал хоть немного облегчения, пусть хоть раздавит… В какой-то момент я почувствовала, что хватка Гранта ослабла, и дыхание замедлилось. Он снова заснул. А я не могла спать, переполняемая мыслями.

У Гранта была дочь.

Которой сегодня исполнилось бы семь лет.

Ее звали Лейлани, и в честь нее названа яхта.

И Грант живет на этой яхте и каждый день, возвращаясь с работы, видит имя своей дочери, выложенное большими золотыми буквами.

Тетя Опал говорила, что горе сравнимо с плаванием в океане. В хорошие дни мы держим голову над водой и подставляем щеки солнечным лучам, но в шторм, когда захлестывают волны, трудно не поддаться и не позволить затянуть себя в пучину. Единственное, что можно сделать, – научиться плавать и в шторм.

Но я знала, что существует и еще один способ не утонуть: надо найти спасательный плот. Я осиротела в раннем детстве, и тетя практически заменила мне мать. Не знаю, был ли у Гранта такой плот, но мне в голову пришла мысль, что, может быть, все происходит не без причины и наши дороги пересеклись, чтобы я приняла эстафету и стала спасательным плотом для него. Грант

Все хорошее когда-нибудь кончается.

Тот, кто придумал это изречение, был чертов гений. Я, кретин, размечтался, что ровное настроение Лили, длившееся всю беременность, теперь так и останется. После родов она еще немного держалась – два месяца назад мы выписались из больницы практически здоровыми, но потом ситуация начала ухудшаться с каждым днем. У Лили началась бессонница, она стала очень раздражительной. Но ведь у нас новорожденный младенец, и раз я вернулся на работу, Лили приходилось вскакивать к малышке по ночам. Кто бы не устал и не начал срываться по пустякам?

Через полтора месяца мы сходили на первую послеродовую консультацию. Когда врач спросил о перепадах настроения и депрессии, это я упомянул о перемене в Лили, потому что жена прочирикала – у нее все прекрасно. Доктор Ларсон ласково потрепал меня по руке и сказал, что период адаптации проходит нормально. Гормональный фон у Лили меняется, возвращаясь к обычному, плюс у нее стресс, как у всякой молодой мамаши, а Лейлани, кажется, перепутала день и ночь. Иными словами, это я чересчур беспокоюсь.

В последующие недели все буквально покатилось под откос, набирая обороты. Лили обуяла настоящая паранойя, будто с ребенком непременно случится что-то плохое. Когда мы в два месяца проходили осмотр, Лили даже не позволяла медсестре брать Лейлани на руки, утверждая, что медичка недостаточно поддерживает голову малышки. Врачи, как сговорившись, списывали поведение Лили на материнский инстинкт – гиперопека как следствие стараний быть лучшей в мире мамашей. И снова эти доводы казались разумными и логичными.

Но потом начался сущий ад. Лили потеряла сон – вообще, совершенно. Она едва не падала с ног, но почти не позволяла мне прикоснуться к малышке. Она утверждала, что Лейлани много чего любит по-своему, а я сделаю не так. Во мне крепло ощущение, что жена не доверяет мне заботу о моем же собственном ребенке. Маразм крепчал с каждым днем, и мы с Лили не раз спорили из-за этого. Впрочем, тогда мы только и делали, что спорили.

Вечером в субботу я твердо решил помириться и начать все налаживать. Я приготовил любимый ужин Лили. Погода стояла прекрасная, и жена, с виду совершенно спокойная (какое разнообразие), сидела на задней палубе, баюкая Лейлани на руках.

– Хочешь поужинать на свежем воздухе? – спросил я, высунув голову из каюты. – Или здесь накрыть?

– Я не хочу есть.

Я нахмурился.

– Ты за сегодня ничего не съела.

– Я же не могу есть, если я не голодна!

– Но тебе нужно питаться, Лили.

– Ладно, немного поем.

– В салоне или на палубе?

Она пожала плечами.

– Да без разницы.

Я вздохнул и спустился раскладывать еду. Так как стульчик-колыбель и с десяток прочих детских аксессуаров мы держали в салоне, я рассудил, что легче будет поесть тут. Я расставил тарелки на столе и водрузил любимые электрокачели дочурки на жесткий диван между нами.

– Лили, ужин на столе!

Лили спустилась и уселась, не выпуская Лейлани из рук. Я потянулся, чтобы взять дочку, но жена резко извернулась, не давая мне коснуться ребенка.

– Что за черт, Лили? Я хотел положить ее в качалку, пока мы будем есть.

– Я и с ней на руках могу поесть.

– Я не говорю, что не можешь, но нет никакой причины, отчего нельзя покушать нормально. Мы положим ее вот прямо между нами.

– Это кресло слишком неустойчивое, оно опасно для ребенка. Что, если яхту подбросит шальная волна и оно упадет?

Я нахмурился.

– Какая волна, мы вообще-то у пристани, яхта пришвартована! Лили, это же бухта, да и море сегодня спокойное, как зеркало.

– Ты совсем о нас не заботишься!

– Ты сама знаешь, что это неправда. Я хочу поужинать с моей женой. Неужели я прошу слишком многого?

Лили ничего не ответила, глядя на малышку.

Я вздохнул.

– Ну, давай я ее подержу, а ты ешь. Я поем, когда ты закончишь.

– Нет, я ее сама подержу. Ешь.

Напряжение последних недель дошло до точки кипения.

– Дай мне ребенка, Лили, – теряя терпение, сказал я.

– Нет!

– Это просто смешно! Не только ты в состоянии о ней позаботиться, Лейлани и моя дочь, чтоб ты знала!

Жена снова не отреагировала на мои слова. Я швырнул салфетку на стол и выскочил на палубу:

– Ну и ужинай с нашей дочерью!

Через пару часов мне стало стыдно своей несдержанности. Малютка спала в переносной люльке в нашей спальне, а Лили мылась в душе с открытой дверью, да еще и при включенном мониторе на раковине. Когда она вышла из кабинки, я сидел на кровати, собираясь извиняться, но отвлекся при виде глубоких черных провалов под глазами Лили, – и ее плеч в ночной сорочке на бретельках. Она чертовски похудела, потеряв не только набранный за беременность вес.

Блин…

Я взял Лили за руку, когда она хотела пройти мимо.

– Иди сюда.

Она с сомнением посмотрела на колыбель. Лейлани сладко спала, поэтому Лили не стала противиться, когда я усадил ее к себе на колени.

– Прости, что накричал на тебя.

Она покачала головой, глядя в пол.

– Ничего.

– Нет, это плохо. Просто я скучаю по тебе, Лили, хоть ты и рядом.

– Я же забочусь о ребенке, чего ты ожидал?

Я вздохнул.

– Да я понимаю. Я хочу помочь, но ты не позволяешь.

– Не нужна мне помощь!

– Дело не в том, нужна тебе помощь или нет. Ты и одна справишься, если понадобится, но зачем же рваться на части, если я вот, рядом! Позволь и мне помогать. Мне очень хочется тоже держать Лейлани на руках и общаться с ней. И по тебе я тоже стосковался. Ты не целовала меня уже несколько месяцев – всякий раз, как я ищу твои губы, ты подставляешь мне щеку или лоб.

Лили отвела мокрые глаза, нервно ломая руки. Я мягко приподнял ее за подбородок, заставив смотреть на меня.

– Я скучаю по тебе, детка. Ты здесь, но будто за миллион миль. Поговори со мной, расскажи, что творится у тебя в голове…

Я уже начал надеяться, что достучался до нее, пока не ляпнул эту фразу про голову. В глазах Лили точно полыхнуло пламя. Она вскочила с моих коленей.

– Я, блин, не дура сумасшедшая!

– Я и не намекал…

– Убирайся отсюда!

– Лили, я…

Она заорала, выбросив руку в сторону двери:

– Вон пошел!

Я поднялся, подняв ладони, пытаясь ее успокоить:

– Лили, перестань, я не хотел…

Неожиданно завопила Лейлани – наш скандал, видимо, ее разбудил. Лили решительно подошла к колыбельке и подхватила дочь на руки. Малышка тут же замолчала, однако Лили с ненавистью заявила:

– Видишь, что ты натворил?

– Лили, с ней же все в порядке. Посмотри, она уже снова спит.

– Уйди, Грант! Просто уйди отсюда!

Я заглянул в глаза своей жене – девчонке, которую знал с четырнадцати лет, – и то, что я увидел, напугало меня до глубины души. Я искал, но не находил в ее взгляде ни капли логики и разума. Лили казалась безумной.

– Я никуда не уйду без Лейлани.

Глаза Лили расширились.

– Ты ее больше не возьмешь!

Я с силой пригладил волосы. Бесполезно было уговаривать Лили в таком состоянии, но выражение ее глаз леденило кровь. Она не отвечала за себя, и я не мог оставить с ней свою дочь. Прерывисто выдохнув, я покачал головой.

– Я переночую в гостевой каюте. А утром, когда ты успокоишься, мы поговорим.

* * *

Спать я не мог. Полночи я ворочался, с горечью думая, во что превратились наши с Лили отношения. Но еще больше я боялся за нее. Из-за частых переездов, приютов и приемных семей она не обзавелась подругами, по возрасту уже не подлежала государственной опеке, и раз теперь моей мамы нет на свете, о Лили точно никто не позаботится. Никто, кроме меня. Это мне придется настаивать и доказывать, что ей нужна помощь, отлично зная, что, если Лили заставлять, она начнет брыкаться. В последнее время передо мной встал выбор – быть ее опекуном или мужем; совмещать эти две роли не представлялось возможным. Состояние ее ухудшилось настолько, что помощь ей требовалась больше, чем муж. Позаботиться о ней и о Лейлани было важнее, чем переживать, что Лили на меня рассердится.

Решив проведать, как они там, я поднялся с койки и пошел в спальню. Дверь была плотно закрыта; я попытался приоткрыть на щелочку, чтобы не разбудить ни Лили, ни Лейлани. Я лишь хотел убедиться, что жена спит. Вообще под палубой темно, как в подвале, поэтому я не мог ничего разобрать, даже когда распахнул дверь довольно широко. В спальне было абсолютно тихо – ни дыхания, ни посапывания, поэтому я решился подойти к кровати.

На постели угадывался какой-то бугор, но я не знал, Лили это или скомканные одеяла. Нагнувшись, я не уловил дыхания, поэтому осторожно погладил бугор в надежде наткнуться на теплое тело. Однако нащупал лишь остывшую постель.

Я замер. По спине побежали мурашки, сердце заколотилось в горле. Кинувшись к стене, я нащупал выключатель. Настоящий ужас охватил меня, когда я увидел, что и колыбелька тоже пуста.

– Лили! – вне себя заорал я.

В отчаянии я рванул дверцу туалета – разумеется, там никто не прятался. Я выскочил из спальни и кинулся по лестнице на палубу, выкрикивая:

– Лили! Ли-ли-и!

Ответа не было. Кухня и салон тоже оказались пустыми, и я забарабанил в дверь верхней ванной.

– Лили!

Ответом мне была тишина.

Сердце билось страшно быстро. Накатила необоримая, цепенящая тошнота – на секунду мне показалось, что меня сейчас вывернет. Да что за фигня происходит?

Я подбежал к двери, ведущей на палубу, и распахнул ее.

Слава богу!

Я зажмурился и с силой выдохнул. Лили стояла на задней палубе у самых перил, не обернувшись на звук открывшейся двери. Отдышавшись, я собрался с силами и перешагнул порог. Было темно, но я видел, что руки Лили согнуты в локтях, как я неизменно видел их уже несколько недель. Ну, хоть живы, слава Создателю…

Не желая пугать жену, я шепотом позвал:

– Лили!

Когда она не ответила и не обернулась, я двинулся к ней. Только тут я разобрал, что она плачет.

Ну, еще не хватало…

Я мягко взял ее за плечи.

– Не плачь, Лили, я здесь.

Она зарыдала сильнее, и я развернул ее к себе, чтобы обнять и прижать к себе.

Но когда она повернулась, я увидел, что она баюкает пустое одеяло.

Ледяной холод пробежал от темени по спине и врезался иглами в пальцы ног.

– Лили, где наша Лейлани?

Она затряслась в рыданиях.

Мой голос неудержимо шел вверх:

– Лили, что происходит, блин, где дочка?

Я обежал заднюю палубу, вернулся к жене, схватил ее повыше локтей и затряс:

– Где она, черт возьми? Отвечай, где она?!

Лили отвернулась к воде.

– Ее нет.

Айрленд

Иногда до полного изнеможения долбишь каменную стену – прогресса ноль, а порой вынешь один кирпич, и вся преграда начинает рушиться. Лейлани была кирпичом, на котором держалась стена вокруг Гранта. Все изменилось на рассвете того ненастного дня – внешне осталось как прежде, но отношение стало совсем другим.

Проснувшись, Грант отвез меня домой, объяснив, что ему нужно поделать кое-какие дела, но попросил меня собрать сумку с вещами для ночевки и быть готовой, когда он вернется через несколько часов. К моему удивлению, Грант отвез меня в центр города, в свой кондоминиум, располагавшийся в фешенебельном небоскребе недалеко от океана, со швейцаром и постом охраны.

Охранник в форме приветливо кивнул при нашем появлении:

– Обе ваши доставки прибыли, бригада только что ушла, мистер Лексингтон.

– Спасибо, Фред.

Дождавшись, пока за нами закрылись дверцы лифта, я спросила:

– У тебя есть бригада?