Главная
Фишман Михаил
Преемник. История Бориса Немцова и страны, в которой он не стал президентом
Читать онлайн бесплатно

Преемник. История Бориса Немцова и страны, в которой он не стал президентом Фишман Михаил

Удальцов собирался митинговать и 4 декабря, но с его опытом арестов он хорошо знал, что за ним следят. Поэтому третьего числа, накануне выборов, Удальцов замаскировался – надел шапку жены и чужую куртку, нацепил очки – и в назначенный час вышел на улицу. Оглянувшись по сторонам и не заметив хвоста, он быстро сел в машину к своему товарищу и поехал к нему домой – вроде бы незасвеченное место, за которым не была установлена слежка. Приехав, они даже вытащили батарейки из своих мобильных телефонов – в общем, соблюдали все меры предосторожности. Задача была в том, чтобы назавтра, в день выборов, добраться до Манежной площади, где на два часа дня был назначен несанкционированный протестный митинг. Около часа дня 4 декабря Удальцов – в том же виде: в очках и в шапке – вместе с товарищем вышли на улицу. Не успев дойти до машины несколько метров, Удальцов краем глаза увидел, как из припаркованного неподалеку автомобиля выскакивают четверо мужчин. Дальше все было очень быстро, как в кино: руки на капот – личный досмотр – арест. Сейчас особое положение, выборы, сказали ему потом в отделении полиции, задерживаем за переход улицы в неположенном месте и неподчинение требованиям полиции, так что придется потерпеть, вы уж не обессудьте. Под разными надуманными предлогами один арест будет перетекать в другой, и на свободу Удальцов выйдет только в январе 2012-го.

В остальном день выборов прошел в Москве относительно спокойно, если не считать многочисленных сообщений о каруселях и вбросах. Их было замечено больше, чем обычно, потому что и наблюдателей было беспрецедентно много, но, в принципе, к таким сообщениям все привыкли, а оценить масштаб нарушений было трудно. Случилась еще одна странная вещь: Фонд “Общественное мнение” опубликовал результаты экзитпола по Москве, проведенного в три часа дня (27,5 % у “Единой России”), а затем никаких результатов экзитполов не демонстрировал[66].

В 22.40, когда закрылись последние участки для голосования, Путин и Медведев вышли к прессе. Опубликованные к тому моменту итоги экзитполов в целом по стране демонстрировали, что “Единая Россия” получает около пятидесяти процентов. Это их устраивало. “Реальная демократия в действии, – так Медведев объяснял огромные потери партии по сравнению с прошлыми выборами, – но «Единая Россия» все равно ведущая сила в российском обществе”¹³. В первой половине дня понедельника были опубликованы результаты: “Единая Россия” получает 49,5 % голосов – 238 депутатских мандатов. У нее по-прежнему большинство в Думе.

В Москве, по этим данным, “Единая Россия” получила 46,6 процента. Это было подозрительно само по себе, потому что, к примеру, в Московской области “Единая Россия” набрала всего 32,5 процента. И в это же время – в первой половине дня понедельника – благодаря, с одной стороны, наблюдателям, а с другой стороны, соцсетям, где эта информация стремительно распространялась, как грибы после дождя стали появляться подробности происходившего ночью подсчета голосов. Перед москвичами разворачивалась картина жестокой битвы наблюдателей с избирательными комиссиями. Множились свидетельства того, как наблюдателей выгоняли с участков, как подменялись урны с бюллетенями. В сети появились видеоролики с урнами, заполненными еще до открытия избирательных участков, с председателями комиссий, заполняющими пустые бюллетени, и пр. и пр. И в массовом порядке очевидцы рассказывали практически идентичные истории о том, как председатели участковых комиссий просто исчезали с мешками бюллетеней в руках.

“Начался подсчет, – писал наблюдатель на одном из участков в Западном округе города. – В ходе этого подсчета я успел уловить, что у «Справедливой России» триста с копейками голосов, а у «Единой России» 458 … А потом я вижу, как в протоколе на стене написали, что у «Справедливой России» сто с чем-то голосов, а у «Единой России» 506! И это по данным этого «подсчета»! Я попросил пересчитать бюллетени. Мне ответили отказом. Я стал звонить в штаб «Справедливой России». В это время председатель комиссии схватил со стола неопечатанный пакет с бюллетенями и вместе с секретарем и какими-то еще членами комиссии ушел из зала. За ними пошел старичок из КПРФ, а вернувшись, сказал, что они уехали на машине. Какие, к черту, карусели?! Написали цифру от балды, спиздили мешок и убежали!”¹⁴

“Выборы были нагло фальсифицированы, – писал в фейсбуке наблюдатель с одного из участков на Арбате. – Нарисовали протокол, не имеющий ничего общего с реальностью. «Единая Россия» получила 296 голосов (26 %), ей в протоколе нарисовали 888 голосов, то есть увеличили в 3 раза!!! У коммунистов было 367 голосов, нарисовали 79. Председатель комиссии с секретарем после подсчета голосов сбежали с участка в прямом смысле этого слова”¹⁵.

Таких свидетельств было множество. Поражала разница между итогами голосования на соседних участках: на одном “Единая Россия” получает за 70 %, а по соседству – таких участков, впрочем, было мало – у нее от силы 25. Наблюдатели успели обнаружить уже спрятанный в архив (а затем и вовсе уничтоженный) итоговый экзитпол Фонда “Общественное мнение” по Москве, который был сделан в восемь часов вечера 4 декабря: 23,6 % у “Единой России”. После выборов общественная инициатива “Гражданин наблюдатель”, ссылаясь на свои расчеты, заявит, что из двух с лишним миллионов голосов, полученных “Единой Россией” в Москве, ей приписали больше миллиона. К такому же выводу придет и Шпилькин¹⁶.

“Случился крах путинизма, – так утром 5 декабря комментировал положение дел Немцов. – Свист, который был в «Олимпийском», прозвучал от Камчатки до Калининграда. Свистела вся страна. Если [Путин] будет делать вид, что никто не свистел, а за него все проголосовали, то этот человек как политик, как руководитель государства, закончился”¹⁷.

Митинг на Чистых прудах, заявленный “Солидарностью” и Левым фронтом, был назначен на семь часов вечера. Еще накануне, в день выборов, он никого особо не интересовал. Немцов сам обзванивал активистов, пытаясь их вытащить – “чтобы не стыдно было, чтобы было побольше людей”, объяснял он, – но без особого эффекта. Илья Яшин позвал Навального: “Приходи, Боря [Немцов] тебя просит”. Тот ответил что-то вроде “отстаньте от меня с вашей «Солидарностью» и вашим паршивым митингом, на него придут четыре калеки”¹⁸.

Все изменилось 5 декабря. “Формальным организатором митинга является «Солидарность», – писал Навальный у себя в блоге, – но это сейчас не имеет никакого значения. Нравится она вам или не нравится, надо приходить. Это касается всех. Националистов, либералов, левых, зеленых, вегетарианцев, марсиан. Партия жуликов и воров украла голоса у всех”¹⁹.

Митинг грязных ботинок

Дмитрий Медведев был в хорошем настроении: с рокировкой он уже внутренне свыкся, ведомая им партия только что выиграла – показала максимум возможного, – и пятого числа, под конец своего первого рабочего дня после выборов, он отмечал эту победу со своими помощниками у себя в резиденции в подмосковных Горках. Все-таки это была и его победа. Время текло за бокалом шампанского и разговорами ни о чем, пока Медведева не проинформировали, что на митинг протеста в центре Москвы собирается неожиданно много людей. Не стоит ли позвонить министру внутренних дел, спросили президента. Медведев отмахнулся: было бы серьезное дело, министр бы уже сам позвонил.

Демонстрация на Чистых прудах 5 декабря, на тот момент самая массовая акция протеста в столице с 1993 года, вошла в историю как “митинг грязных ботинок”: люди не помещались на тротуарах, и размякшие под ногами аллеи бульвара за два часа стояния превратились в черную жижу. В зимней темноте трудно было посчитать, сколько пришло народу, но 7000 человек были наверняка. Место для митинга было заранее огорожено, но люди внутри не помещались и стояли по обе стороны заграждений. Никакие марши несогласных не собирали столько народу. Да и народ на этот раз был другой. “Были студенты, которые прочитали о митинге в твиттере, были те, кто первый раз поработал наблюдателем на выборах, и целые семьи вместе с детьми. Многие признавались, что впервые пришли на протестное мероприятие”, – писала “Лента.ру”²⁰. Опоздавший Навальный, пытаясь пробиться к сцене, практически брал заграждения штурмом.

Немцов выступал первым. Такого прилива эмоций он не испытывал очень давно. Последние несколько лет он протестовал едва ли не в одиночку с небольшой горсткой соратников, и вдруг его стоят и слушают тысячи людей – и не где-нибудь, а в Москве. Еще накануне он не мог себе такое представить. “Мы все были ошарашены”, – вспоминает Владимир Рыжков²¹.

– Они объявили по своему зомбоящику, что у них 239 мест и 49,5 % голосов. Кто им верит? – восклицал Немцов под оглушительный свист и крики, и его голос срывался на характерный митинговый хрип. – Россия без Путина! Россия без Путина!

– Россия без Путина! – скандировал в ответ Чистопрудный бульвар.

Немцов выступил, послушал нескольких ораторов и ушел, а потому не увидел выступления Навального и всего того, что было дальше. Для Навального это был первый большой политический бенефис: перед такой аудиторией он еще не выступал никогда.

– Они могут называть нас микроблогерами, сетевыми хомячками. Да, я сетевой хомячок, – говорил Навальный, – и я перегрызу глотку этим скотам.

Навальному было ясно, что после обещания перегрызть всем глотки взять и просто разойтись по домам нельзя – люди не поймут. И он попросил Илью Яшина, который вел митинг, объявить шествие к зданию Центризбиркома. После небольшой дискуссии – Рыжков был против – Яшин вышел на сцену и призвал, свернув флаги и плакаты, как он выразился, прогуляться. Около шестисот человек пошли за ним и за Навальным. Добрались до Центризбиркома в итоге человек пятьдесят, не больше.

Дмитрий Медведев все еще пил шампанское с помощниками в своей резиденции, когда министр внутренних дел позвонил ему сам: на Мясницкой беспрецедентные уличные беспорядки, ОМОН задерживает людей. Таких арестов в Москве тоже никогда не видели: полицейские хватали людей одного за другим, тащили их в автозаки, и жесткие задержания продолжались даже после того, как была разогнана вышедшая на улицу толпа. Всего были задержаны около трехсот человек, и десятки задержанных вскоре получат от 5 до 15 суток ареста; Навальному и Яшину, разумеется, дадут максимальный срок.

Яшин уже сидел в автозаке, когда позвонил Немцов: почему его не предупредили и ничего ему не сказали? Потому что никакого плана не было, объяснял ему арестованный Яшин, нечего было уходить раньше времени пить коньяк с девушками. Немцову было стыдно, что он ушел, а всех повязали – конечно, он бы тоже присоединился к уличному маршу. Остаток вечера он провел у отделения полиции, пытаясь вызволить задержанных или хотя бы облегчить им жизнь. Не он один. Активистка “Солидарности” Надежда Митюшкина участвовала во всех митингах на Триумфальной площади и знала, что надо делать. Но с таким масштабом арестов она еще не сталкивалась: “Мы даже не понимали, в каких отделениях полиции находятся задержанные люди. И всю ночь сидела группа, которая обзванивала каждое ОВД, спрашивала, привозили ли задержанных. А несколько машин всю ночь мотались по Москве, и я в том числе: развозили воду, печенья, бутерброды. И нам все время звонили и говорили: ой, вот еще обнаружились люди, а вот еще”²².

Как устроить революцию

Двадцатичетырехлетний сотрудник рекламного агентства Илья Клишин избежал в тот вечер ареста лишь потому, что укрылся от погнавшегося за ним омоновца в ЦУМе. В отличие от многих своих сверстников Клишин интересовался политикой еще до рокировки Путина с Медведевым и часто ходил на митинги “Стратегии-31” на Триумфальной площади, благо снимал квартиру неподалеку. В конце 2010 года он вместе со своим приятелем завел блог, идея которого заключалась в том, чтобы соединить интерес к политике с модными городскими трендами – то есть рассказывать о политике, но так, как это было принято в тогдашнем московском глянце. Блог назывался Epic Hero и стал вполне успешным. Он пестрил “правильными” протестными лукбуками, объяснял, с каким кофе – фрапучино или кокосовым латте – и из какой кофейни лучше идти на митинг, советовал хипстерам писать “Россия без Путина” в молескинах, агитировал их идти наблюдателями на выборах, читать новости и так далее.

Вечером 6 декабря, на следующий день после митинга на Чистых прудах, Клишин снова пошел на Триумфальную площадь. Там – все-таки намоленное место – хаотично собирались протестующие после вчерашнего разгрома на Чистых прудах. Никакого плана у людей не было, и протест принял форму гуляний по окрестностям – до тех пор, пока полиция под гневное гудение автомобилей, выкрики “Путин вор!” и “Даешь новые выборы!” не принялась хватать всех без разбора. Людей били не глядя и так же не глядя бросали в полицейские автобусы. На этот раз задержали в том числе и Немцова, который тоже туда пришел. Всего было арестовано примерно столько же человек, сколько и накануне, – около трехсот. Невиданные цифры – как будто в городе началась война против горожан.

Здесь, на Триумфальной, Клишин и узнал, что, оказывается, на 10 декабря запланирован еще один митинг, и не где-нибудь, а в самом центре города, на площади Революции. Клишин удивился: про этот митинг он ничего не слышал. Вернувшись домой, он сел писать текст. “События 5 и 6 декабря на Чистых прудах и на Триумфальной, – писал Клишин, – показали, что из интернета, из социальных сетей, из офисов и университетов на улицы шагнула новая генерация протестующих. Их гораздо больше. Их протест скорее общегражданский, и вызван он конкретной вещью – фальсификацией выборов. Они не имеют никакого отношения к старой оппозиции, которая так долго звала людей на улицы и оказалась в итоге слабо готовой к координации действий в час «икс»”²³.

Одновременно Клишин рылся в интернете – что же это за митинг такой 10 декабря? – и наконец нашел единственную ссылку в какой-то новостной заметке.

Идея подать заявку кроме 5-го и на 10-е декабря – на всякий случай, как запасную – принадлежала Удальцову, и он был одним из заявителей. Должен был стать заявителем и другой радикальный оппозиционер, Эдуард Лимонов, но они с Удальцовым поругались, и в последний момент Удальцов вписал вместо него в заявку свою жену. (Останься Лимонов заявителем, и митинга на Болотной площади, вероятно, просто не было бы: Лимонов был решительно против переноса.) Третьим заявителем была Надежда Митюшкина. Она и забрала в мэрии подписанное разрешение – тоже на 300 человек – как раз 6 декабря. И вот теперь про этот митинг совершенно случайно узнал Клишин.

Площадь Революции? Ничего себе, подумал Клишин. Он спросил в твиттере: а кто в курсе, что через три дня прямо у стен Кремля будет согласованный с властями митинг? Никто ничего не знал. Тут Клишин вспомнил, что во время работы в рекламе часто устраивал в фейсбуке так называемые ивенты. А почему бы и нет, решил он и создал ивент митинга на площади Революции, потом закинул ссылку в соцсети своего блога и отправил нескольким друзьям. Было уже два часа ночи. Клишин без сил упал на кровать и заснул. Проснулся он утром от телефонного звонка. Звонили с какого-то канадского телеканала, и голос с сильным акцентом спросил: “Здравствуйте, а это вы организуете революцию в России?” ²⁴

Переговоры с мэрией

К утру 7 декабря на митинг через клишинский ивент в фейсбуке записалось уже 10 тысяч человек. Увидев, с какой скоростью идет запись, главный редактор “Афиши” Илья Красильщик опубликовал в фейсбуке призыв: 1) пусть митинг будет конкретно против фальсификаций; 2) пусть вместо активистов, которые выступали 5 декабря на Чистых прудах, на трибуне появятся новые лица – рок-певец Шевчук, популярный писатель Борис Акунин и им подобные; 3) пусть придет “в разы больше людей, чем в понедельник, сейчас уже кажется, что это возможно”²⁵.

Красильщик испытывал невероятный подъем. Он не собирался идти в политику или “свергать Путина”, но он чувствовал, что пришло его время – и его, и журнала “Афиша”, и всех тех, кто читает журнал “Афиша”, и всех остальных прогрессивных москвичей. “Было ощущение мягкой силы и что мирная московская среда доросла до мирного протеста, чтобы все изменить”, – вспоминает Красильщик²⁶. Он уже размышлял над тем, как все правильно организовать: надо, чтобы это было бодро, весело и модно, чтобы митинг был похож на праздник “Афиши”, чтобы это было большое общественное мероприятие, а не привычная унылая политическая демонстрация.

День 7 декабря стал днем больших дел и больших новостей: с легкой руки Клишина все обсуждали грядущий митинг и каким он должен стать. Уже появилась идея, что цветом митинга должен стать белый: белые цветы, белые воздушные шары и белые ленточки, которые можно повязать на машину, на сумку, на одежду и таким образом продемонстрировать свой протест. На самом деле белые ленты использовались для политического протеста еще с осени, но на этот раз идею подхватили все, а популяризовал ее недавно появившийся на кабельном телевидении прогрессивный – и неподцензурный – телеканал Дождь[67].

Страничкой в фейсбуке дело не ограничилось – уже днем у организованного Клишиным ивента появилось что-то вроде штаба. 25-летний сотрудник консалтинговой фирмы Илья Файбисович активно зазывал людей через фейсбук еще на предыдущий митинг 5 декабря – его помощь в распространении информации была огромной, ведь активисты “Солидарности” с соцсетями тогда обращались неумело. Как только Файбисович увидел в фейсбуке клишинский ивент, он тут же связался с Клишиным, и с тех пор они сотрудничали. Илья придумал создать чат в фейсбуке и позвал в этот чат нескольких московских журналистов, в том числе Красильщика и Сапрыкина, коллегу Красильщика по “Афише”. Единственным “взрослым” в этом чате – единственным человеком, связанным с политикой еще с 90-х, – оказался известный журналист Сергей Пархоменко.

Ко второй половине дня 7 декабря число изъявивших готовность идти на митинг перевалило на странице в фейсбуке за 15 тысяч человек. Примерно в это время глава московской полиции Владимир Колокольцев позвонил главному редактору радиостанции “Эхо Москвы” Алексею Венедиктову. Венедиктов был больше чем главным редактором популярной московской радиостанции – он был посредником, медиатором. С одной стороны, он был вхож в Кремль и общался с чиновниками; с другой – общался с оппозицией, давал ей эфир: тот же Немцов часто бывал на “Эхе”. “Можешь заехать?” – спросил Венедиктова Колокольцев. Он уже начинал понимать, что происходит. Венедиктов приехал, и Колокольцев разложил перед ним карту Москвы: “Вот площадь Революции. Столько людей она вместить не в состоянии. Митингующие неизбежно выйдут на проезжую часть, полиция будет выдавливать их обратно, это конфликт. Что делать?” ²⁷

Венедиктов посоветовал вступить в контакт с заявителями и организаторами и уехал. А в это время участники чата – Клишин, Файбисович, Красильщик, Сапрыкин и другие – собрались дома у Сергея Пархоменко. Обсуждали и формат митинга, и место: что будет, когда многотысячная толпа придет на площадь Революции, при том что согласованы только 300 человек? Уже седьмого из мэрии пошли тревожные новости: сначала – что площадь Революции закроют на ремонт, потом – что ремонта не будет, но больше трехсот заявленных митингующих на площадь все равно не пустят. “И тут мне пришла в голову мысль, – вспоминает Пархоменко, – что странно обсуждать это в отрыве от людей, которые занимались политикой все это время”²⁸. Пархоменко единственный был лично знаком с лидерами политического протеста – помогал Немцову организовывать “Комитет-2008” еще в 2004 году. “Штаб” поручил Пархоменко навести мосты. Утром следующего дня – счетчик ивента уже показывал почти 25 тысяч! – он объяснял за чашкой кофе Немцову и Рыжкову, почему 5 декабря на митинг пришло так много людей, что происходит в фейсбуке, что за люди все это организуют и откуда они взялись.

Немцов очень воодушевился. В организационную силу фейсбука он поверил сразу же и стал убеждать Рыжкова, что наступил важный момент и надо очень ответственно отнестись к делу. Затем он улетел на один день в Нижний Новгород, но перед этим опубликовал открытое письмо к мэру Москвы: “Уже сейчас очевидно, что число участников митинга будет намного превышать 300 человек. Обеспечение законности и правопорядка, а также безопасность граждан – это зона ответственности власти и Вас лично… Требую немедленно дать необходимые пояснения”²⁹. Пояснения были нужны срочно, потому что в четверг, 8 декабря, обстановка в Москве была уже почти паническая: что будет через день, в субботу, не понимал никто. Неужели повторятся недавние разгром и насилие, но на этот раз в отношении десятков тысяч людей? Интернет готовился к бою. По соцсетям – впервые – ходили памятки, что брать с собой на случай ареста и как защитить себя от избиений.

Идея перенести митинг на Болотную площадь через реку от Кремля принадлежала мэрии. Днем 8 декабря заявителей митинга Митюшкину и Удальцову (муж ее сидел под арестом) вызвали в департамент по общественной безопасности. Там-то им и предложили перенести митинг на Болотную, и они потом несколько часов бодались с чиновниками. Про Болотную сразу стало известно, и тут же ряд активистов, включая Лимонова, принялись решительно протестовать: нет, уступать нельзя, надо стоять на своем и добиваться площади Революции.

Чем глубже опытная активистка Митюшкина вникала в суть дела, тем скорее она была склонна уступить и согласиться с предложением мэрии. Что будет, размышляла она, когда тысячи москвичей, никогда не ходивших на митинги и не закаленных в битвах на Триумфальной, придут на площадь Революции? Как все они разместятся на небольшом пятачке? Как при необходимости хотя бы попросить этих людей подвинуться вправо или влево? Ведь никаких гарантий, что власти позволят установить сцену и усилители, нет. Кроме того, площадь Революции – замкнутое пространство, бежать некуда, прятаться негде. Все это может плохо кончиться, рассуждала Митюшкина. Не соглашалась она с предложением мэрии только по одной причине: она не понимала, как быть с теми, кто придет на площадь Революции, даже если митинг будет перенесен. Митюшкина требовала для таких людей возможности свободного перехода на Болотную, но тут уже уперлись чиновники.

К этому моменту заместитель мэра Москвы Александр Горбенко уже звонил Немцову и Рыжкову. Немцов звонил Митюшкиной и уговаривал согласиться, но та едва не посылала Немцова матом и стояла на своем – нужно обеспечить переход демонстрантов с площади Революции на Болотную. И убедила в этом и Немцова. Переговоры с мэрией закончились ничем: не получив гарантий, Митюшкина и Удальцова там же в мэрии написали письмо мэру Собянину с требованием расширить зону для митинга на площади Революции за счет парковок и ушли. Горбенко ничего не оставалось, кроме как действовать через их голову: как писал Немцов в своем блоге на следующий день, Горбенко звонил ему в полдесятого вечера и они опять не договорились. Причем разговор снова касался в основном демонстрантов, которые придут на площадь Революции.

Вечером фейсбучный “штаб” митинга собрался в одном из московских кафе. Туда же пришел Рыжков. Естественно, главной темой был провал переговоров: что теперь будет с митингом? “В какой-то момент, – вспоминает Пархоменко, – Рыжков сказал: давайте я позвоню Горбенко. Тот был еще на работе. Вы не очень понимаете, что будет на площади Революции, начал Рыжков. Горбенко сказал: приезжайте”³⁰. Рыжков позвонил Немцову, объяснил, что происходит. Немцов в это время как раз вылетал в Москву из Нижнего Новгорода. Рыжков с Пархоменко поехали в мэрию. Там же находился и Колокольцев. Вариант с Болотной уже лежал на столе, и разговор скоро уперся ровно в ту же проблему: если переносить митинг, то как обеспечить безопасность тех, кто все равно придет митинговать на площадь Революции? В конце концов договорились: основной митинг переносится, но тем, кто придет на прежнее место, беспрепятственно дадут перейти на Болотную. Еще как минимум час ушел на согласование маршрута: Колокольцев наотрез отказался дать проход непосредственно через Красную площадь. Затем по приглашению Горбенко приехал и Венедиктов – с бутылкой виски, чтобы отметить благополучный исход.

Под конец в кабинете внезапно появился Алексей Громов, преданный Путину бессменный заместитель главы Администрации президента. “Громов зашел и так исподлобья буркнул: «Ну, что вы здесь решили?»” – вспоминал потом Рыжков³¹. Громов появился в мэрии, конечно, не случайно. Обычно такие вопросы находились в ведении Суркова, но в декабре в Кремле творилась неразбериха. Болотная случилась как раз в тот момент, когда там наступил короткий период безвластия. Сурков, правая рука Медведева, фактически отошел от дел. Команда Медведева собирала вещи – команда Путина еще не въехала в кабинеты. Оперативное управление внезапным кризисом свалилось на плечи Громова. Именно с ним, конечно, а вовсе не с мэром города и согласовывал все свои шаги вице-мэр Горбенко. Громов с самого начала был настроен жестко, на уступки идти не хотел, и компромисса удалось достичь благодаря более мягкой позиции главы московской полиции Колокольцева. (Впрочем, само по себе появление Громова имело чисто символическое значение: даже если бы он не зашел в кабинет, активисты протеста не могли не понимать, что ведут заочный диалог с Кремлем.)

Пархоменко и Рыжков виски пить не стали – они хотели как можно скорее отвезти обратно в “штаб” подписанную Горбенко бумагу о переносе митинга на Болотную с разрешением на 30 тысяч человек. Документ был адресован, с одной стороны, заявителям Митюшкиной и Удальцовой, с другой – Немцову и Рыжкову. Красильщик, Клишин и остальные выдохнули с облегчением: миновала угроза разгрома, выглядевшая неизбежной еще несколько часов назад. Название ивента в фейсбуке тут же было изменено: теперь он назывался “Митинг за честные выборы на Болотной площади” (а не “на площади Революции”). Окончательную точку на следующий день поставила Митюшкина. В том же кабинете Горбенко она получила письменные гарантии, что людей на площади Революции не тронут, дадут им пройти на Болотную, и подписалась под переносом. Но на это уже никто не обратил внимания: Москва готовилась к большому мирному митингу на Болотной площади.

10 декабря

Москва готовилась, число записавшихся в фейсбуке участников продолжало расти, но на следующий день не поразиться было невозможно. 10 декабря на Болотную площадь вышли 50–60 тысяч человек. Еще несколько тысяч пришли на площадь Революции, хотя никто не знал, чем это может закончиться. Немцов накануне убеждал Анастасию Удальцову быть начеку, поскольку считал серьезным риск уже не административных, а уголовных арестов, чреватых тюремными сроками. Он сам пришел на площадь Революции, на всякий случай, и повел оттуда многотысячную толпу на Болотную – получилось что-то вроде победного марша.

На сцене были установлены обычные для митингов динамики, их мощности не хватало на такую аудиторию, и ораторов слышали только первые ряды, но это было неважно. Десятки тысяч людей вышли на Болотную, охваченные одной и той же эмоцией, одним и тем же порывом, и осознание единения, свежее и радостное чувство локтя было куда важнее. Во всем этом был элемент чуда. “Сегодня очень важный день в моей жизни. – говорил со сцены писатель Борис Акунин. – Я двадцать лет не видел такой Москвы. Честно говоря, я думал, что такой ее уже не увижу”. Акунин имел в виду события августа 1991 года.

Официальная пропаганда сразу поставит болотное движение в один ряд с цветными революциями, прокатившимися по Ближнему Востоку и Северной Африке. Владимир Путин прямо скажет, что “это наработанная схема дестабилизации общества”, которая “родилась не сама по себе”. И тут же вспомнит про “оранжевую революцию” в Киеве и про “некоторых из наших оппозиционеров” (имея в виду Немцова), которые “в это время были на Украине”, а теперь “переносят эту практику и на российскую почву”³².

Однако с событиями Майдана семилетней давности болотное движение имело немного общего: у него не было ни лидера, ни своей партии в парламенте, ни своего кандидата в президенты, ни надежды на смену власти. Москва митинговала против массовых фальсификаций на выборах, но видела в этих фальсификациях нечто более системное – присущее власти лицемерие и вранье. И в этом смысле события на Болотной, хотя и несравнимые по масштабу, действительно напоминали события августа 1991-го, когда москвичи вышли на улицы, протестуя против коммунизма и тотальной лжи, с которой отождествлялся советский строй. Как и в августе 1991-го, это была не революция, не попытка свергнуть правительство, а моральный бунт против застоя и унижения. Каковы бы ни были претензии к Горбачеву, путчисты, отстраняя его от власти, поворачивали страну назад, в советское прошлое. Каков бы ни был Медведев как президент, Путин своим возвращением в Кремль ставил крест на надеждах увидеть Россию цивилизованной и современной страной. Как и в 1991-м, в декабре 2011 года люди вышли на Болотную площадь не для того, чтобы защищать свои материальные интересы. “Мы здесь, потому что у нас есть чувство собственного достоинства”, – говорил со сцены Борис Немцов.

О достоинстве говорил не только Немцов. “Произошло нечто, – писал Илья Красильщик, – заставившее десятки тысяч успешных людей решить, что чувство собственного достоинства важнее, чем возможность купить холодильник”³³. Действительно, социологи потом отмечали, что зимой 2011/12 года на митинги в Москве выходили относительно обеспеченные люди (хотя вовсе не богачи, как утверждала официальная пропаганда). Семьдесят процентов вышедших на улицы имели высшее образование. Разумеется, они не собирались устраивать беспорядки и брать Кремль штурмом.

Cтратегия болотного движения строилась на том, что каждый раз на площадь будет выходить все больше и больше людей. Это был единственный шанс принудить власть удовлетворять требования протестующих. Потом, уже после подавления протестов, Немцова и других активистов будут обвинять в том, что, уведя митинг с площади Революции на Болотную, они совершили роковую ошибку – или даже предательство, – предопределившую поражение болотного движения: пошли на поводу у власти и “слили протест”. Но правда была в том, что болотное движение с самого начала имело абсолютно мирный характер. Речь шла о наращивании именно мирного давления на власть. Болотное движение родилось из-за кричащего разрыва между распространившимися в последние годы общественными практиками, где находилось место и диалогу, и взаимному уважению, и солидарности, – и авторитарной, грубой, наглой властью. Как я сам тогда писал, “Болотная площадь была подготовлена гражданской активностью, уже вполне рутинной, и стала частью этой активности. Она вовсе не сводится к митингам – это так вышло, что на Болотной площади ее, наконец, заметили”³⁴.

Главный редактор “Афиши” Илья Красильщик, много сделавший для организации митинга 10 декабря, вернулся в тот вечер домой и написал в фейсбуке: “Сегодня я увидел город моей мечты. В нем много красивых, веселых и разных людей. В нем вежливые полицейские. В нем люди чувствуют, что они вместе, и помогают друг другу. В нем даже телевидение профессиональное и объективное (во время Болотной цензура на телевидении ослабла. – М. Ф.). Я не знал, что этот город может быть таким… Скоро это произойдет снова – через неделю или две. Мы, наверное, выйдем снова. Нас, наверное, будет больше. И мы снова увидим тот город, в котором хотим жить”.

Политические требования Болотной сводились в основном к наказанию виновных в фальсификациях и к перевыборам парламента (или, как вариант, пересчету голосов). Даже уход Путина не стоял в повестке дня, хотя протесты, конечно, были направлены против него лично. Победа должна прийти мирным путем, на выборах, вспоминает логику своих рассуждений в те декабрьские дни Алексей Навальный: “Политический режим трансформируется, и нам всем станет проще. Нас пустят на выборы, мы сможем создать политическую партию. Мы будем постоянно выступать, они будут постоянно отступать, отступать, отступать – и мы их победим”³⁵. Немцов рассчитывал, что на президентских выборах в марте 2012 года Путин не сумеет выиграть в первом туре и потом долго у власти не продержится.

Вышедшие на Болотную составляли авангард протеста: по данным социологов, им и их требованиям сочувствовали около половины москвичей. Да и заметная часть страны с напряжением и интересом следила за тем, чем закончится противостояние “партии рассерженных горожан” с властями. Склонялась к поддержке Болотной системная оппозиция. Шесть лет назад, в 2004-м, лидер “Справедливой России” Сергей Миронов шел на выборы президента и при этом агитировал голосовать за Владимира Путина. Теперь вместе с другими депутатами он надел на лацкан белую ленточку и рвался выступать на очередном митинге. “Вы же говорили, что никогда не предадите Путина”, – вспоминали ему соратники. “Вы же видите, он невменяем”, – отвечал Миронов.

Немцову события декабря 2011 года принесли неожиданную и неприятную новость: на Болотной он далеко не самый популярный лидер. Он не вполне осознавал, что московские обыватели отторгали политиков как таковых, и объяснял свою непопулярность разочарованием в 90-х. “Немцов для них (для Болотной. – М. Ф.) – по-крупному из 90-х, где-то рядом с Чубайсом и Гайдаром, а это приговор”, – говорил он.

Немцову пришлось побороться за место в рейтинге, составленном пользователями фейсбука, чтобы попасть в число выступающих на следующем большом митинге – 24 декабря на проспекте Сахарова. В результате он занял 15-е место и получил слово (первым оказался тележурналист Леонид Парфенов). Через год, в октябре 2012 года, на выборах в Координационный совет оппозиции, тоже организованных в интернете, он уступит и далекому от политики главному редактору журнала “Большой город” Филиппу Дзядко, и Сергею Пархоменко, и молодой соратнице Навального Любови Соболь[68] (не говоря уж о самом Навальном, который с огромным отрывом победит в этом голосовании)[69]. И конечно, Немцову это будет обидно.

С другой стороны, болотное движение стало для Немцова мощным источником сил и энергии: он снова занимался любимым делом и был в эпицентре событий. Да, он не стал лидером протеста – зато он стал его главным организатором. И либералы, и левые, и националисты, и хипстеры (хотя они, пожалуй, в меньшей степени) – все шли к Немцову как к посреднику. 19 декабря таблоид LifeNews опубликовал компромат: большой массив прослушек телефонных разговоров Немцова. В этих прослушках оказалось много мата и несколько обидных для других активистов эпитетов, но всерьез скомпрометировать Немцова эти публикации не могли – наоборот, они демонстрировали честность его намерений: то, что он говорил по телефону, совпадало с тем, что он говорил и делал публично. И эти прослушки подтверждали, что в организации протестов зимы 2011/12 года Немцов действительно играл ключевую роль, какой бы ни обсуждался вопрос – от установки сцены до поиска компромисса с националистами и формулирования требований протестных митингов.

Глава 32

Разгром Болотной. 2012

Умремте ж под Москвой

“Те, кто находятся сейчас в Кремле и в Белом доме, находятся там потому, что у них есть телевизор, немного милиции и парочка продажных судей, но у них нет нас, у них нет источника власти. Мы здесь власть!” – скандировал со сцены Алексей Навальный, освободившийся из-под пятнадцатидневного административного ареста. “Мы здесь власть!” – кричали в ответ как минимум сто тысяч человек, пришедшие 24 декабря на проспект Сахарова в Москве. На этот раз сцена и динамики были какие нужно, так что Навального было видно и слышно всем. После его выступления сомнений в том, что именно он лидер Болотной площади, не осталось уже ни у кого.

Зимой 2012 года в Москве пройдет много протестных акций и один очень крупный массовый митинг, но именно демонстрация 24 декабря стала кульминацией, высшей точкой московских протестов. И как раз в эти дни подойдет к концу короткий период пересменки в правительстве и в Кремле: команда Путина – Сергей Иванов, руководитель его будущей администрации, и сменивший Суркова во главе политического блока Вячеслав Володин – уже готовилась занять положенные ей кремлевские кабинеты. Весь декабрь власть мыслила и действовала вразнобой: Медведев, все еще президент, был готов идти на уступки; Путин, без пяти минут президент, с самого начала не собирался уступать врагу ни пяди. Через несколько дней после митинга на Болотной площади в ходе своей “Прямой линии” он сравнил белые ленточки с контрацептивами, протестующих – с бандерлогами, и тогда же с придуманной в аппарате Путина и заранее отрепетированной речью в эфир включился рабочий одного из машиностроительных заводов Нижнего Тагила Игорь Холманских: “Я хочу сказать про эти митинги. Если наша милиция, или, как сейчас она называется, полиция, не умеет работать, не может справиться, то мы с мужиками готовы сами выйти и отстоять свою стабильность, но, разумеется, в рамках закона”¹.

Сурков в это время дорабатывал проект политической реформы, о которой Медведев объявил буквально накануне митинга на проспекте Сахарова: прямые выборы губернаторов и переход от запретительного к разрешительному порядку регистрации политических партий (новый необходимый минимум численности – всего 500 человек вместо былых сорока тысяч!). Про последний пункт Володин и его помощники узнали постфактум и очень возмутились: “Мы еще даже не сели за стол переговоров, а вы уже все сдаете?” – так пересказывает настроения, царившие в конце декабря в штабе Путина, один из его сотрудников.

Путин хотя и растерялся после первых митингов – он не ожидал, что события примут такой оборот, – но быстро взял себя в руки и вступать в переговоры с Болотной площадью не собирался. В роли посредника между ним и протестующими попробовал себя его старинный товарищ, бывший министр финансов Алексей Кудрин. Он пришел и выступил на митинге 24 декабря, призвал к диалогу с властью: “Иначе революция и мы потеряем тот шанс мирной трансформации, который есть сегодня”. Через несколько дней Кудрин сначала встретился с лидерами протеста в офисе у Рыжкова, а затем повез Путину требования Болотной, среди которых главным было, конечно, требование досрочных выборов. Кудрин был тогда настроен очень серьезно. “Я его на Сахарова в лоб спросил, – рассказывал потом Немцов: «Леш, можешь мне честно сказать, тебя прислали сюда или ты сам?» Он мне ответил: «Клянусь, я сам». Потом выяснилось: сущая правда”².

И с активистами, и с Путиным Кудрин встречался как минимум дважды. После новогодних каникул он вернулся к лидерам Болотной с окончательным ответом: “Ребята, я ничего не могу сделать”. Путин свою позицию сформулировал очень просто: на Болотной разговаривать не с кем. Кто такой Навальный? Блогер? Кто такой Немцов? Кто они все такие?

К середине января пересменка во власти кончилась, Сурков переехал в Белый дом, в правительство, Володин обосновался в Кремле, и предвыборную кампанию Путина решено было строить на пафосе выступления Холманских: встречная мобилизация, улица против улицы. Мы не только не пойдем на переговоры, объяснял Володин одному из лидеров протестного движения депутату Геннадию Гудкову, мы будем от вас отстраиваться, мы будем использовать Болотную как мишень. Ни одно требование протестующих так и не было удовлетворено. Вернулась суверенная демократия (хотя само название осталось в прошлом): болотное движение, по сути, было объявлено антинародным, передовым отрядом враждебных сил, наступающих на Россию с Запада. На организованных по разнарядке альтернативных митингах призывали к борьбе с оранжевой чумой. “Битва за Россию продолжается”, – говорил сам Путин со сцены на стадионе “Лужники” за неделю до президентских выборов и закончил свою предвыборную речь известными строчками из “Бородина” Лермонтова:

Умремте ж под Москвой,
Как наши братья умирали!
И умереть мы обещали,
И клятву верности сдержали…³

Это было объявление войны. Расчет протестующих на постоянное увеличение своих рядов не оправдался. Под давлением Кремля системная оппозиция отходила от протеста и снимала с лацканов белые ленточки. На митинге 4 февраля – последней по-настоящему крупной демонстрации той зимы – собирались выступать и лидер коммунистов Геннадий Зюганов, и лидер “Справедливой России” Сергей Миронов. Сначала отказался Зюганов. Следом за ним передумал Миронов, несмотря на то, что полтора месяца назад он рвался на Болотную площадь. Снова набирала силу цензура. В начале февраля популярный телеведущий Первого канала Владимир Познер, сославшись на личное разрешение Путина, обещал позвать Немцова к себе в программу, но Немцова в эфир так и не пустили.

Власть пока еще терпела большие митинги в центре города, но цацкаться с протестующими Путин больше не собирался. Уже в декабре в Кремле задумались об ужесточении законодательства о митингах. По ходу предвыборной кампании рейтинг Путина стал подрастать снова. Теперь у Кремля был план: переизбрать Путина в президенты и после инаугурации, окончательно избавившись от Медведева, закрутить гайки и подавить недовольство уже решительно.

В ожидании Майдана

Стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, 4 мая лидеры протеста встретились на Болотной площади, где через день, накануне торжественной инаугурации Путина, должен был состояться очередной массовый митинг. Обсудить было что. Подсчет голосов на президентских выборах прошел относительно гладко, и Путин праздновал убедительную победу в первом туре, в том числе над своим главным противником – деморализованным этой победой болотным движением. После его переизбрания возобновились аресты, которых не было с 6 декабря 2011 года. Иллюзии декабря развеялись: многие москвичи – особенно те, кто и раньше был далек от политики, – приходили к выводу, что в митингах смысла нет. Надежды сменились разочарованием. “Будет что-то другое, но эта битва уже проиграна”, – вспоминает Илья Красильщик свои эмоции той весны⁴. 6 мая он собирался провести на даче. И многие другие участники протестов минувшей зимы тоже разъехались кто куда на майские праздники.

На фоне этого уныния стали громче звучать призывы перестать договариваться с властью – другими словами, не согласовывать акции протеста вовсе: какой смысл в односторонних компромиссах, если власть ни в чем не идет навстречу? Наиболее радикальные активисты даже планировали встретить инаугурацию на одной из центральных площадей под лозунгами “Не пустим вора в Кремль”, и эта информация активно распространялась в соцсетях. Именно в таких условиях и в самый последний момент, то есть 4 мая, мэрия наконец согласовала протестное шествие и митинг, буквально повторяющие маршрут демонстрации 4 февраля, когда в последний момент отказались выступать Зюганов и Миронов. Как и 4 февраля, шествие должно было начаться у Октябрьской площади и закончиться митингом на Болотной площади. По предложению Удальцова, акция получила название “Марш миллионов” – название, которое звучало скорее иронически, если учесть, что никто из организаторов не ожидал, что придет много народу. Уличный протест выдыхался в течение всей весны, а тут еще праздники, Москва пустая. Опять никто не верил, что придут больше шести – восьми тысяч человек.

Четвертого мая Удальцов, Навальный, Немцов, Каспаров и еще двое-трое активистов стояли на Болотной площади и размышляли, что делать дальше. Все соглашались, что протест надо обострять – возмущение из-за возвращения Путина в Кремль должно прозвучать громче обычного. При этом все собравшиеся по-прежнему рассматривали только мирные формы протеста и в итоге пришли к выводу, что самый осмысленный вариант – остаться на месте митинга после его окончания. Спор был лишь по поводу деталей, вспоминает участник разговора, активист “Солидарности” Сергей Давидис: сторонники более мягкого варианта предлагали провести митинг в запланированном месте, в сквере на Болотной площади, а затем там же, в сквере, и остаться. За мягкий вариант выступал, как ни удивительно, Удальцов, которого с начала весны считали неформальным лидером радикального крыла в болотном движении. Остальные, в том числе и Немцов с Навальным, считали, что сам митинг и, соответственно, сцену лучше перенести на проезжую часть – к кинотеатру “Ударник” и началу ведущего к стенам Кремля Большого Каменного моста, – с тем чтобы и остаться потом уже на проезжей части. На следующий день Удальцов попытался согласовать перенос сцены из сквера к “Ударнику”, но так и не смог дозвониться до ответственных за это чиновников. От переноса сцены пришлось отказаться.

Что с этим митингом все не так, как обычно, было заметно по разным признакам еще на стадии подготовки. Во-первых, его очень поздно согласовали. Во-вторых, на монтаж сцены дали всего три часа – это значило, что большую сцену с мощными динамиками установить не удастся. В-третьих, Удальцов не случайно не смог ни до кого дозвониться: в отличие от прежних митингов, мэрия так и не сообщила организаторам, кто с ее стороны будет отвечать за мероприятие, и уклонялась от любых разговоров. Атмосфера накануне была тяжелая, полная мрачных предчувствий. “Сегодня я впервые с декабря НЕ иду на протестный митинг”, – написала Ксения Собчак в твиттере утром 6 мая[70]. До этого она активно участвовала в протестах.

Уже в день митинга автомобили со звуковым оборудованием не были пропущены к сцене и подверглись обыску: полиция обнаружила две палатки и задержала нескольких активистов. А на старте шествия перед рамками металлоискателей из-за усиленного досмотра образуется огромная очередь – по свидетельствам очевидцев, у пришедших будут главным образом искать палатки.

С 2004 года “оранжевая угроза” стала наваждением для Кремля. На Майдане было много палаток. Слухи, что на Болотной будут палатки, гуляющий по соцсетям лозунг “Не пустим вора в Кремль!”, оперативные справки спецслужб, наконец, намеченная на следующий день инаугурация Путина – все подталкивало Кремль к мысли, что в Москве планируется Майдан. Не случайно прокремлевская пресса будет потом описывать события митинга на Болотной именно как неудавшуюся попытку государственного переворота. И любой выход за рамки согласованной процедуры власть в тот момент воспринимала чуть ли не как попытку вооруженного восстания. Полиция на Болотной площади встречала не мирную демонстрацию – полиция встречала бунтовщиков.

Что случилось 6 мая

Неожиданным образом “Марш миллионов” больше соответствовал своему названию, чем предполагали организаторы: на митинг снова вышли десятки тысяч людей. Шествие 6 мая должно было начаться в 4 часа дня и закончиться митингом в 7.30 вечера. В организации митинга депутат Геннадий Гудков не участвовал. Оставаться на митинг он тоже не собирался: он приехал с дачи вместе со своим сыном Дмитрием Гудковым, тоже депутатом, и к раннему вечеру они уже собирались вернуться обратно: “Поддержим как граждане, немного побудем на митинге, в толпе. Жене сказал, что будем на шашлыки, пусть оставят нам пару-тройку шампуров. К половине седьмого будем”⁵.

Гудковых как депутатов пропустили через кордоны. Выйдя еще до митинга на Болотную, они обомлели: такой концентрации полицейских сил они никогда не видели. Впечатление было такое, что Москва готовится к вторжению вражеских войск. Большой Каменный мост был перегорожен двумя плотными рядами ОМОНа и дорожной техникой. Потом, в декабре 2013 года, Международная общественная комиссия, которая будет расследовать обстоятельства случившегося на Болотной разгрома, укажет в своем докладе, что только в районе Болотной площади в этот день было сосредоточено 8000 полицейских, экипированных самым широким арсеналом спецсредств для подавления беспорядков – от шумовых гранат и газовых карабинов до противогазов и дубинок. Отдельно, как будет написано в докладе, был сформирован боевой отряд из 350 полицейских, частично укомплектованный “сотрудниками, имеющими спортивные разряды по видам боевых единоборств”, который должен был хватать в толпе “укрывшихся там организаторов несогласованных акций и активных участников”⁶.

Болотная площадь расположена на острове. С одной стороны к Кремлю от нее ведет Большой Каменный мост, тот самый, на котором уже стояли ряды ОМОНа и техника, с другой стороны с районом Замоскворечье ее соединяет Малый Каменный мост. Поначалу ничто не предвещало беды. Роковой момент в событиях того дня случился примерно в пять часов вечера, когда первые колонны манифестантов вышли на Малый Каменный мост и вдруг увидели прямо перед собой полицейский кордон. Оцепление оставляло им узкий коридор – шириной максимум десять метров, – чтобы повернуть направо и пройти вдоль канала к сцене, но на саму Болотную площадь выйти было нельзя. В согласованной схеме, полностью повторявшей маршрут шествия и митинга 4 февраля, кордона в этом месте не было: Болотная площадь должна была быть открыта. Но страх повторения Майдана оказался сильнее договоренностей. За всеми лидерами протеста давно была установлена слежка, их телефоны прослушивались. Конечно, спецслужбы знали, что организаторы договорились остаться после митинга на проезжей части перед Большим Каменным мостом. Поэтому и было решено с самого начала перекрыть и проезжую часть, и прилегающий к ней сквер Болотной площади. Ничто не должно было помешать намеченной на следующий день инаугурации Путина.

Посовещавшись, Удальцов, Навальный, Немцов, Яшин и остальные объявили сидячую забастовку и демонстративно сели на мостовую прямо перед полицейскими, требуя убрать кордон и дать участникам митинга пройти на площадь оговоренным маршрутом. Геннадий Гудков хорошо запомнил, как это было: “Я стою на Малом Каменном мосту. Вдруг вижу, Боря Немцов машет: Гена, давай сюда. Иди к нам. Мы решили не идти на сцену, смотри, какой они оставили проход. Не дают пройти. Садись с нами”⁷.

Удальцов и другие призывали сесть всех вокруг, и действительно, несколько десятков человек вслед за ними сели на асфальт. Гудков садиться не стал, тем более что тут к нему подбежал начальник департамента безопасности мэрии Алексей Майоров: “Подбежал и говорит: Гудков, пойдем с нами. Мы идем сквозь ряды ОМОНа. Он спрашивает: что они хотят? – Они обиделись, что им оставили такой узкий проход, и сели. Давайте расширим? – А сколько нужно расширить? – Ну, отступите метров на двадцать. – Сейчас доложу, постой пока здесь”⁸.

На следующие полчаса отец и сын Гудковы стали переговорщиками между демонстрантами и властями. Вскоре подошел представитель ГУВД Москвы Виктор Бирюков. “Я ему говорю: мужики, вам же не нужны скандалы, – вспоминает Гудков, – а он отвечает: а мы их трогать не будем, пусть сидят, погода хорошая, солнце, тепло, никто не простудится. То есть с юмором. Я говорю: но лучше давайте отодвинем, начнем митинг”⁹.

Гудков стал обсуждать с Бирюковым, как можно расширить проход с моста к месту митинга. Из-за резкого сужения маршрута на проходе к сцене образовалась большая пробка: рамок металлоискателей было вдвое меньше, чем договаривались, не пролезали транспаранты, изготовленные под обговоренную заранее ширину колонны. Гудков несколько раз ходил туда-обратно через цепь ОМОНа: на видеокадрах видно, как Немцов встает и показывает подошедшему Гудкову, где и как надо расширить проход, и Гудков уходит. Вокруг Немцова, Навального, Удальцова и Яшина с десяток фото– и видеорепортеров, и уже очень тесно. На часах – 17.30. К этому времени Гудков наконец добрался до заместителя мэра Александра Горбенко, того самого, с которым Рыжков и Пархоменко договаривались о переносе митинга с площади Революции на Болотную поздним вечером 8 декабря. “Ладно, – пересказывает Гудков слова Горбенко, – мы сейчас цепь отодвинем, только пусть они нам подпишут изменение схемы. Пусть кто-то из заявителей подойдет, подпишет, и мы сдвинем цепь. И я иду обратно, ищу ребят, а толпа уже спрессована. Кричу: Леша, Боря, Серега. А их там нет. И пока я их зову, начинается…”¹⁰

Гудков опоздал, вероятно, на пару минут, не больше. На видеопленке хорошо видно, как в это время росло давление толпы вокруг севших на асфальт Немцова и остальных. Концентрация людей в кадре становится все выше, фотографы уже буквально висят над теми, кто сидит, и в 17.50 многим приходится встать – просто чтобы не быть раздавленными. Самые стойкие и принципиальные еще сидят, но и они встанут в течение трех – пяти минут: давление толпы неумолимо нарастает.

“Мы, и я как один из заявителей митинга, были готовы подписать предложенные изменения схемы, – вспоминает Удальцов. – И я прекрасно помню этот момент. Мы сидим на асфальте. Народу много, обстановка напряженная, но все на позитиве, все шутят. И в этот момент я увидел, как чуть впереди слева начинается хаотическое движение, люди начинают вскакивать, какой-то дым пошел, как потом стало понятно, от фаера, началась толкучка, мы встали на ноги, и в давке я потерял из виду Немцова и Навального…”¹¹

Гудков утверждает, что он видел группу молодых людей в капюшонах, которые, со слов его охранника, спокойно прошли через кордоны в толпу, а потом уже изнутри принялись толкать людей на цепи ОМОНа. Немцов был уверен, что это были обученные и проинструктированные спецслужбами провокаторы. Но утверждать это наверняка нельзя. Возможно, все случилось само собой. В 17.55 толпа прорвала оцепление, но на видеозаписи хорошо видно, что это не намеренный прорыв – людей просто выталкивает сквозь цепь ОМОНа образовавшееся в толпе давление. Давление настолько велико, что люди не могу дышать, падают, кричат от боли и страха. Видно, как Удальцов пытается достать мегафон и кричит что-то в толпу, но его просто сносит людским течением. Люди вокруг падают на асфальт. Немцов попал в такое же положение: “Я оказался в дикой давке. Я человек физически здоровый, поэтому меня задавить довольно сложно, но я почувствовал, что дело плохо. Передо мной падали люди, по ним шли. Я Ходынку вспомнил. Я вдруг увидел, что парень, который стоял рядом, абсолютно синий, у него течет пена изо рта, и он мне сказал: «Немцов, я сейчас умру». Я понял, что мне его просто спасти надо. Я его невероятными усилиями вырвал”¹².

В докладе общественной комиссии этот момент описан так: “В 17.55, когда люди пытались пройти через узкий проход между полицейским оцеплением и набережной, чтобы попасть на Болотную площадь, полицейские в цепочке сделали два шага вперед, еще больше поджимая толпу. В свою очередь, это привело к возникновению встречного движения из глубины толпы, люди начали подталкивать стоящих вперед. В нескольких местах полицейская шеренга разорвалась, и несколько десятков человек оказались в пустом пространстве за первой полицейской цепью”¹³.

И прорвавшие оцепление, и ОМОН в этот момент были растеряны, и это тоже видно на видео. Еще минуты через три, когда ОМОН начнет рассекать протестующих, а кого-то уже схватят и засунут в полицейский автобус, в полицейских полетит бутылка с зажигательной смесью. На видео будут видны молодые люди в капюшонах и в масках под анархистскими флагами. В 18.00 в ход пойдут первые дубинки. Гудков все это наблюдал своими глазами: “Бутылка падает под ноги пожилому человеку, и у него загораются ботинки с брюками. Толпа визжит, омоновцы его валят на землю и тушат. Отделался легким испугом. Это то, что я видел. И дальше пошла махаловка”¹⁴.

Навального, Удальцова, а следом за ними и Немцова задержали примерно через полчаса у сцены, куда они пытались вывести людей из давки. Аппаратура на сцене уже была отключена. Немцов с мегафоном в руках залез на вышку для телесъемки. “Они арестовали Удальцова. Они арестовали Навального. Они только что задержали огромное количество народу. Я вас прошу, не расходитесь. Россия будет свободной”, – прокричал Немцов, и на этих словах трое полицейских в шлемах потащили его вниз. Он успел еще прокричать “Прорвемся!”, прежде чем оказался в автозаке. Через два часа разгром был довершен. ОМОН бил направо и налево, несколько десятков человек получили серьезные травмы. 650 участников митинга будут задержаны.

Хотя вопрос о провокациях в тот день так и остался без ответа, скорее всего, жестокий полицейский разгром не был спланирован заранее. Совпали два мощных фактора: стремление лидеров болотного движения обострить мирный протест на фоне полного игнорирования требований протестующих и стремление властей действовать как можно жестче перед инаугурацией Путина.

Изначально в Кремле планировали подавить протесты, во-первых, резким ужесточением самой практики согласования митингов, во-вторых, резким повышением штрафов за организацию несанкционированных демонстраций и участие в них. К 6 мая у Володина на столе уже лежал пакет законопроектов, повышающих эти штрафы в сотни раз. “Готовьте кэш, аппазиционэры”, – сразу после майских праздников писал в твиттере один из депутатов Думы, когда эти законы были молниеносно приняты¹⁵. (С тех пор за парламентом закрепится название “взбесившийся принтер” – за скорость, с которой он будет выдавать один репрессивный закон за другим.) Однако разгром Болотной площади пришелся весьма кстати. Аресты участников шествия 6 мая – по смехотворным и явно надуманным обвинениям – позволят примерить их на себя любому участнику любого митинга. Эти аресты быстро превратятся в уголовные дела, которые получат одно общее название – “болотное дело”.

В гостях у Собчак

На 12 июня был запланирован очередной митинг. Накануне в семь утра Илья Яшин проснулся от звонка в дверь. Он был дома не у себя, а у своей девушки – Ксении Собчак.

Они познакомились в очень романтической обстановке – 24 декабря во время митинга на проспекте Сахарова. Собчак должна была выступать одной из последних. Было холодно, она очень замерзла, и только что вышедший из-под ареста Яшин уступил ей свою очередь. Собчак уже тогда была очень известна – и как ведущая популярных шоу, и как постоянная героиня светской хроники. К политике она тоже проявляла интерес. Поэтому позвала Яшина в свою программу на телеканале MTV – даже на MTV тогда обсуждали политику. После эфира Яшин предложил ей выпить кофе, и уже скоро роман между Собчак и Яшиным стал главной светской новостью всего болотного движения. С тех пор Яшин и Собчак были все время вместе: вместе протестовали, вместе давали интервью. Немцов переживал за своего друга и соратника: он слышал, что Путин смотрит на этот роман как на провокацию. Путин хорошо знал Ксению Собчак еще маленькой девочкой, для него она была прежде всего дочерью его шефа, человека, которому он был обязан своим приходом в политику и в итоге своей невероятной карьерой, приведшей его на российский трон. Теперь Путин считал, что Собчак используют: специально заморочили ей голову и вовлекли не только в протест, но даже и в отношения с Яшиным, чтобы таким образом досадить ему лично.

Наверное, домработница, услышав звонок, решила Ксения и пошла открывать дверь. Яшин перевернулся на другой бок и снова заснул. Но быстро проснулся от того, что в него тычут каким-то тупым предметом и грубый мужской голос говорит: “Просыпайтесь”. Открыв глаза и увидев трех полицейских в шлемах, бронежилетах и с автоматами, Яшин сначала подумал, что это розыгрыш – от Ксении такой шутки вполне можно было ждать. Нет, не розыгрыш, понял Яшин, когда ему вручили постановление об обыске, как подозреваемому в организации беспорядков 6 мая. Одевшись, Яшин спросил:

– Почему же вы меня здесь ищете? Я здесь не прописан.

– Оперативные данные, – отвечал майор.

Обыск проходил по всем правилам – оперативники перевернули все. Опытному Яшину удалось спасти только мобильные телефоны, которые он спрятал в кошачьем наполнителе, отпросившись в туалет. В шкафу оперативники нашли огромное количество конвертов с наличными – гонорары за корпоративы, которыми подрабатывала Собчак, – всего на сумму больше полутора миллионов долларов. Лучшей улики, что протесты оппозиции финансируются из-за рубежа, для очередной пропагандистской кампании было не найти. Деньги следователи унесли с собой.

В Следственном комитете едва ли рискнули бы без санкции Путина врываться домой к Ксении Собчак с обыском по уголовному делу, в котором она даже не фигурирует. (Следователи могли прийти домой и к самому Яшину. Но обыск в квартире Собчак явно задумывался как сигнал, адресованный лично ей: хватит иметь дело с уличной оппозицией.) В тот же день прошли обыски у Навального и у четы Удальцовых. Всем вручили повестки на допросы. Обыск у Навального длился 12 часов. “Изъято большое количество агитационной продукции и литературы с антигосударственными лозунгами, электронные базы данных и компьютеры, содержащие информацию, имеющую значение для уголовного дела. Кроме того, у Удальцовых изъяты списки лиц, поддерживающих их взгляды, так называемый актив”, – сообщал в пресс-релизе Следственный комитет¹⁶. Немцова оперативники просто не застали дома – он был на даче у Касьянова. Скрылся от следствия, пояснили в Следственном комитете.

На следующий день был митинг. Это был праздничный день – День России. 22 года назад, 12 июня 1990 года, Немцов вместе с другими депутатами Первого съезда народных депутатов РСФСР (еще в составе СССР) голосовали за декларацию о суверенитете. 22 года назад Россия открывала новую страницу, освобождалась от тоталитарного советского прошлого, шла вперед в будущее, к свободе. “22 года назад, – говорил с митинговой сцены Немцов, – я в страшном сне не мог подумать, что, голосуя за свободную Россию, получу под окнами своего дома вооруженный до зубов взвод ОМОНа. Они нас пугают. Они 2000 человек посадили в автозаки после 6 мая. (После 6 мая полиция почти в ежедневном режиме задерживала участников стихийных митингов в центре города, в основном на Чистых прудах, у памятника казахскому поэту и просветителю Абаю Кунанбаеву, где образовался стихийный протестный лагерь, получивший название «Оккупай Абай». – М. Ф.) Они мучают наших товарищей. В эти часы они мучают Лешу Навального. Они мучают Яшина. Они мучают Собчак. Но мы не должны отвечать на их подлость и гнусность гнусностью и подлостью. Мы должны действовать солидно, ответственно и мирно”¹⁷.

Нарядно одетый по случаю праздника Дня России полицейский вручил Немцову повестку на допрос прямо на сцене митинга. И прямо с митинга Немцов поехал к себе домой – на обыск. В свою квартиру – уже опечатанную – он вошел в сопровождении следователя и трех оперативников. Их интересовали деньги, телефоны, компьютеры и политическая литература.

– Борис Ефимович, поверьте, мы не хотим тут у вас ураганить, – объяснил следователь. – Вы все-таки известный человек, в правительстве работали. Предлагаю добровольно выдать интересующие следствие предметы, и мы сэкономим друг другу время и нервы.

– Мемуары Тэтчер тоже изымать будете? – шутил Немцов¹⁸.

Пачки докладов “Путин. Итоги” и обнаруженные в сейфе 30 тысяч долларов следователь изымать не стал. Сказал: “На Госдеп не тянет”. Немцов даже угостил оперативников коньяком. “Приятно, что вы так по-человечески”, – сказал следователь. А один из оперативников сфотографировался с ним напоследок: “Жене покажу, а то не поверит”.

Болотное дело

Это был очень напряженный момент. Яшина, например, на допрос вызывали дважды, и, направляясь к следователям во второй раз, он всерьез полагал, что дело кончится арестом, и накануне даже обсуждал с Немцовым возможность бегства. Над “болотным делом” в тот момент работали две сотни следователей. Придуманный в Кремле образ подавленного мятежа теперь воплощался в масштабном показательном уголовном процессе.

В конце июня Следственный комитет фактически назвал Навального, Удальцова, Яшина и Немцова главными подозреваемыми. “Проводятся мероприятия, направленные на установление их роли в организации массовых беспорядков, а также источников финансирования указанных мероприятий”, – говорил представитель Следственного комитета¹⁹. Собчак пыталась вернуть изъятые у нее наличные через суд, но на заседании суда следователи утверждали, что эти деньги могли быть предназначены для финансирования беспорядков. “Было твердое ощущение, что нас посадят”, – вспоминает Яшин²⁰. К тому моменту уголовные дела были возбуждены против тринадцати рядовых демонстрантов.

Дела в отношении лидеров протеста возбуждались одно за другим – по любым поводам, какие можно было найти. Немцов получил обвинение в нанесении побоев (еще зимой он отобрал и передал полиции телефон донимавшего его активиста “Наших”). Навальному предъявили обвинения в хищениях, и с конца июля он уже был под подпиской о невыезде[71]. Гарри Каспарова скоро обвинят в том, что он укусил полицейского, нависнет уголовное дело и над Геннадием Гудковым. В сентябре коллеги-депутаты лишат его депутатского мандата и выгонят из Государственной думы.

Примерно в это время Путин дал задний ход. Очевидно, он пришел к выводу, что протесты нейтрализованы и можно смягчить удар. В конце сентября Собчак получила свои деньги обратно (ее потом накажут лишением возможности вести шоу на центральных телеканалах). Масштаб намечаемых репрессий был изменен. Главными фигурантами “болотного дела” остались рядовые активисты – к середине октября были арестованы 17 человек. В ноябре начал свой отсчет первый настоящий тюремный срок по “болотному делу”.

Самым известным арестантом стал Удальцов. Его обвинили в организации беспорядков на Болотной площади, в подготовке мятежей и вербовке заговорщиков в ходе поездок по России весной 2012 года – и все по заказу влиятельных иностранцев. Уголовное дело было возбуждено после того, как на телеканале НТВ вышел фильм-компромат “Анатомия протеста”, построенный на съемках скрытой камерой и рассказывающий о том, как грузинский политик и “конструктор цветных революций” Гиви Таргамадзе подговаривает Удальцова свергнуть власть в России. На самом деле Удальцов обсуждал с Таргамадзе возможности начать совместный бизнес – чтобы как-то финансировать свою протестную деятельность, – а свел их активист Константин Лебедев, который, как потом выяснится, был завербован спецслужбами и приходил на эти встречи со спрятанным под одеждой диктофоном. Вскоре после показа фильма третьего участника этих встреч, соратника Удальцова Леонида Развозжаева, российские спецслужбы похитят в Киеве, куда тот сбежит от преследования, и Развозжаев подпишет явку с повинной, но потом от нее откажется, сославшись на пытки. “Пытки – не новость в новейшей истории, но новость в российской политике”, – писала тогда газета “Ведомости”²¹. С Удальцова сначала возьмут подписку о невыезде, а в 2014 году, после длительных разбирательств, приговорят к четырем с половиной годам тюрьмы.

Так после четырех лет оттепели и модернизации вместе с Владимиром Путиным возвращалась суверенная демократия, но в куда более тяжелой форме – в форме полноценной политической реакции. Неожиданно столкнувшись с первыми в своей политической карьере массовыми общественными протестами, Путин сначала опешил, но быстро пришел в себя и подавил недовольство силой.

Часть седьмая

Глава 33

Две кампании. 2013

Спецоперация в Ярославле

В Ярославле, одном из древнейших русских городов, расположенном в 250 километрах от Москвы, Евгения Урлашова узнали, еще когда в первой половине нулевых он стал членом фракции местных политиков-прогрессистов в городском муниципалитете: не похожие на привычных бюрократов, молодые инициативные депутаты остро критиковали мэрию и быстро стали заметны в городе. Потом Урлашов входил во фракцию “Единой России” в ярославском парламенте, но в конце 2011 года из нее вышел. А через несколько месяцев, когда мэр, управлявший городом еще с конца 80-х годов, решил уйти в отставку, Урлашов сотворил сенсацию: разгромил на выборах его ставленника, крупного местного бизнесмена. Так сошлись звезды. С одной стороны, ярославцы возмутились, что все опять решили за них: мало того, что бывший мэр просидел в своем кресле больше 25 лет, так еще и хочет подсунуть им преемника, заранее назначив его исполняющим обязанности главы городской администрации. С другой – сам Урлашов провел очень успешную предвыборную кампанию под лозунгом “Верну город людям”. День за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем он ходил по дворам и встречался с людьми: пока ботинки не стопчет, домой не уйдет, говорили про Урлашова журналисты. Наконец, ему в спину дул ветер протеста, гуляющий по стране, ветер с разгромленной Болотной площади. К “Единой России” прочно приклеилось название, которое ей дал Алексей Навальный: партия жуликов и воров. По опросам, с этим определением была согласна половина страны.

Так и родился уникальный для того времени политический феномен: во главе одного из крупнейших городов Центральной России встал независимый, не связанный с номенклатурой и к тому же популярный политик. Сам Урлашов поначалу не хотел воевать ни с городским парламентом, ни с губернатором, ни тем более с Кремлем, но местная элита практически сразу стала ему мстить и ставить палки в колеса: то муниципальные депутаты объявят выговор, то коммунальщики не выйдут на уборку города от снега, то еще что-нибудь эдакое. И вышло так, что летом 2013 года к своей следующей победе – на выборах в областной парламент в сентябре – Урлашов уже шел не как белая ворона, а как лидер оппозиции, по крайней мере на областном уровне.

Нашлась для Урлашова и партия. Дело в том, что после событий на Болотной площади в декабре 2011-го Владимиру Путину на президентских выборах в марте 2012 года был необходим удобный спарринг-партнер на либеральном фланге, чтобы его победа смотрелась более убедительно. И Кремль договорился с миллиардером Михаилом Прохоровым, что тот пойдет на выборы. Прохоров выступил на удивление успешно: занял третье место с 8 % голосов, в Москве и вовсе получил 20 %, а в отдельных районах Москвы даже обошел Путина. На волне этого успеха Прохоров основал новую либеральную партию под названием “Гражданская платформа”, и ее даже зарегистрировали по кивку из Кремля. В партию по всей стране потянулись демократические активисты и предприниматели, которые хотели идти в политику. В Ярославле партию возглавил Урлашов, и уже на старте предвыборной кампании было понятно: если ему и его соратникам не мешать, “Единая Россия” проиграет и потеряет контроль над областным парламентом. Прекрасный оратор, Урлашов выступал так красноречиво и убедительно, что местные бабушки бросались его целовать, когда он сходил со сцены. В Ярославле он был политик номер один, и его амбиции не ограничивались Ярославлем. Урлашов цитировал Навального, не стесняясь: “Партия коррупционеров… Посмотрите, как легко к ним привязались эти слова: партия жуликов и воров! Они погрязли в коррупции, и они боятся. Они трусы, они будут стараться не допустить или снять с выборов другие партии, – говорил 19 июня 2013 года Урлашов с митинговой трибуны на центральной площади Ярославля, упомянув, что «Единая Россия» предлагала и ему войти в ее партийный список на выборах, но он отказался, и с тех пор ему мстят. – Это последняя их попытка удержаться у кормушки и жрать в три горла, у них уже из ушей все валится!.. Как они вообще собираются идти на выборы, когда у них у половины счета за границей? Мы все их счета проверим!..”¹ Каждому слову Урлашова аплодировали тысячи человек. А когда он объявил, что “поднимает брошенную ему перчатку” и будет баллотироваться в губернаторы, площадь взорвалась овацией.

Две недели спустя, поздним вечером 2 июля, машине, на которой ехал Урлашов, вдруг перегородил дорогу полицейский автомобиль, выскочившие из него оперативники скрутили ему руки и увезли. На следующее утро ему были предъявлены обвинения в вымогательстве крупных взяток, а еще через пару недель партию Прохорова сняли с выборов в Ярославле. Спецоперация была разработана непосредственно в Кремле: слишком велик был риск потерять важнейший регион в двух часах езды от Москвы. Урлашов с тех пор на свободу так и не выйдет. Несмотря на отсутствие в деле вещественных доказательств, суд вынесет беспрецедентно суровый приговор – двенадцать с половиной лет тюрьмы[72]. Мэров в России сажали часто, но никогда еще так надолго.

Немцов снова идет на выборы

К выборной кампании осени 2013 года Немцов, Касьянов и Рыжков оказались в привилегированном положении. Дело в том, что Европейский суд по правам человека признал незаконным роспуск Республиканской партии, которую Рыжков возглавлял с середины нулевых, и российским властям пришлось вернуть ей государственную регистрацию. Немцов и Касьянов объединили свой ПАРНАС с партией Рыжкова и теперь могли идти на выборы в любой областной парламент – большая удача к началу десятых годов, когда Кремль уже давно и открыто давил любую несистемную оппозицию. Более того, в случае успеха на областных выборах (для чего нужно было преодолеть пятипроцентный барьер хотя бы в одном регионе) партия получала еще одну важнейшую льготу – гарантированное право идти на выборы в Государственную думу в 2016 году без обязательного в ином случае сбора подписей. Но где выдвигаться? Куда идти?

Благодаря Урлашову Ярославль уже давно выделялся на политической карте страны. И в один из весенних дней, то есть задолго до официального старта предвыборной кампании, ярославский активист РПР-ПАРНАС (так теперь называлась объединенная партия) Василий Цепенда позвонил Владимиру Рыжкову: осенью выборы, и тут сильны протестные настроения, тут можно победить. Есть избиратели, объяснял Цепенда, у которых Прохоров вызывает отторжение – миллиардер, олигарх, – и они не проголосуют за Урлашова (тот был еще на свободе). А запрос на перемены большой, есть шанс набрать пять процентов. Рыжков отказался: он в любом случае собирался идти на выборы на родном для него Алтае. Он позвонил Немцову, с которым они жили рядом, через двор. Скоро заспанный и слегка опешивший Немцов уже был у него – в халате и едва ли не в тапках. Что случилось? Рыжков объяснил. “Немцов в ответ: ты что, с дуба рухнул? – вспоминает Рыжков. – Какой Ярославль?” ²

Реакция Немцова была понятна. Если в Сочи, где он вел свою прошлую кампанию, он хотя бы родился, то с Ярославлем его ничего не связывало. К тому же у ярославцев есть признанный лидер – Урлашов, и он уже объединился с Прохоровым.

Немцов и Прохоров по-прежнему приятельствовали, но связывали их все те же отдых и спорт. О политике они говорить избегали. “Я иногда ему говорил: Борь, ты что видишь, о том поешь, – вспоминает Прохоров. – То есть какой ты политик? Политик – это человек, который в некотором смысле говорит то, что от него хотят услышать. И это тоже форма профессионализма. А ты – борец за права человека. Политика – это искусство возможного, компромиссы. А ты, говорил я ему, человек бескомпромиссный. Потому что, если ты в чем-то убежден в эту конкретную минуту, с тобой договориться невозможно ни о чем. А он отвечал: «Ты ничего в этом не понимаешь, чего ты ко мне лезешь?» И мы договорились, что никогда политику не обсуждаем”³.

Немцов открыто критиковал Прохорова, когда тот шел на компромиссы с Кремлем (и, наоборот, поощрял его, когда тот выходил из-под кремлевской опеки), но на их отношения это не влияло: Немцов подходил к своим друзьям и приятелям с другой меркой.

Однако выборы в Ярославле продолжали вызывать сомнения. Зачем конкурировать с Урлашовым? Участие Немцова обсуждалось, но в РПР-ПАРНАС были склонны отдать кампанию в руки местных активистов. “Мы пока не готовы назвать лидера списка”, – в конце мая говорил Рыжков ярославским журналистам⁴.

Все изменил арест Урлашова и отстранение от гонки “Гражданской платформы”. (Быть лидером оппозиции Михаилу Прохорову позволят очень недолго: его партию дисквалифицируют не только в Ярославле, но и почти во всех регионах страны.) За кого теперь голосовать недовольным ярославцам? Немцов все еще колебался: если они проиграют в Ярославле, это будет его личный проигрыш. В Ярославль поехал Илья Яшин – выступить на митинге в поддержку Урлашова и заодно оценить обстановку: как его арест повлиял на настроения избирателей? Приехав на митинг, Яшин сразу почувствовал, что толпа настроена заметно радикальнее выступавших на нем местных предпринимателей: они призывали писать Путину, чтобы тот разобрался и выпустил Урлашова. “Мы можем сколько угодно посылать Путину челобитные, – начал Яшин, когда пришла его очередь выступать, – но давайте называть вещи своими именами: это Путин несет ответственность за аресты. Это Путин создал систему, в которой оппозиционеров сажают в тюрьмы и избивают дубинками. И это Путин главный вор в стране”⁵.

Толпа откликнулась аплодисментами и речовкой “Путин – вор!”, которая была очень популярна полтора года назад на Болотной площади. Яшин спустился с трибуны и выехал из города, чудом избежав ареста – полиция следила за ним уже во время его выступления на площади. Это было 16 июля. Из Ярославля Яшин направлялся в Киров, полумиллионный город почти в тысяче километров к северо-востоку от Москвы, где они договорились встретиться с Немцовым. В Ярославле вполне можно вести кампанию, сказал он Немцову через день, 18 июля, когда они вдвоем ехали из Кирова обратно в Москву. Тогда Немцов принял решение: он снова идет на выборы.

Их поездка домой из Кирова получилась очень мрачной. Оба были подавлены: только что у них на глазах местный суд приговорил Алексея Навального к пяти годам колонии – они, собственно, и поехали в Киров, чтобы присутствовать на процессе. Накануне Навальный был официально зарегистрирован кандидатом все от той же партии РПР-ПАРНАС на выборах мэра Москвы. Но 18 июля судья зачитал приговор – “взять под стражу в зале суда немедленно”, – и Навальный едва успел обнять свою жену Юлию, перед тем как приставы защелкнули на нем наручники и отвезли в кировскую тюрьму. Это был шок для всех: впервые лидер оппозиции в России отправлялся за решетку всерьез и надолго – и по очевидно сфабрикованному судебному делу.

Как Кремль помогал Навальному

“Несмотря на их иногда хамоватое поведение, я смотрю на это спокойно и очень надеюсь, что в конце концов появятся серьезные люди” – Владимир Путин демонстрировал благожелательный и даже дружелюбный настрой⁶. Так он впервые ответил на вопрос о Навальном. Это было 4 октября 2012 года на борту президентского самолета, и ответ вошел в телефильм, приуроченный к юбилею: 7 октября Путину исполнилось 60. Он не назвал Навального по имени – и с тех пор не назовет никогда (чем дальше, тем комичнее и загадочнее будет выглядеть этот странный зарок). Но в ответе сквозили две мысли. Во-первых, Путин давал понять, что хорошо знает, о ком его спрашивают. Во-вторых, он как будто давал Навальному аванс, подбадривал, приглашал к сотрудничеству: мол, давай, парень, покажи, на что ты способен. “Одно дело подвергать что бы то ни было критике, даже справедливой, – говорил Путин, – а другое дело – предложить какую-то конструктивную повестку”⁷. Его слова звучали как намек: он, Путин, держит дверь открытой, и если Навальный будет дальше играть по правилам, для него тоже найдется место под солнцем – для того самого Навального, который еще полгода назад возглавлял антипутинский протест на Болотной площади. Как раз тогда Путин вдруг придержал руку, уже занесенную для удара, и перенацелил следствие с лидеров протеста на рядовых активистов.

Навальный уже прочно занимал место главного лидера антипутинского движения. Тогда же, в октябре 2012-го, прошли выборы в Координационный совет оппозиции. Уличные протесты были задушены, и лидеры решили создать сколько-нибудь легитимную политическую структуру: выдвигаться мог любой, были организованы дебаты и электронное голосование, в котором приняли участие 170 тысяч человек. Немцов занял 16-е место – Навальный, с огромным отрывом, первое. Формально в Координационном совете все были равны, но его лидерство было очевидно. В январе 2013-го Навального спросили о его планах: “Будут свободные выборы, я буду бороться за лидирующие позиции”⁸. В апреле он отвечал уже четко: да, он хочет стать президентом, хочет изменить жизнь в стране. Но президентские выборы только что прошли, ждать следующих еще целых пять лет. Зато вдруг стартовала другая важная избирательная кампания: Дмитрий Медведев перед уходом с президентского поста вернул выборы губернаторов, и в Кремле решили первые за многие годы выборы мэра в Москве провести показательно, не прибегая к масштабным фальсификациям, и избрать градоначальником действующего мэра Сергея Собянина.

Собянин пришел в политику в ранних 90-х. Когда-то мэр Когалыма, нефтяной столицы Сибири, а затем глава сибирской же Тюмени, он сработался с Путиным еще на заре его власти, когда помогал ему провести первую политическую реформу – выгнать губернаторов из верхней палаты парламента. И перед тем как осенью 2010 года он был назначен мэром Москвы, Собянин много лет проработал главой аппарата Путина, сначала в Кремле, а потом в правительстве. Его самого, как и Путина, протесты на Болотной застали врасплох. Почти два года Москва была под его началом и, благодаря огромным финансовым вливаниям, менялась на глазах: облагородились парки и общественные пространства, появились пешеходные улицы, новые удобные автобусы и каршеринг, реформированные центры госуслуг и т. п. Рейтинг Собянина в городе рос, и, по мысли Вячеслава Володина, заменившего на позиции куратора внутренней политики Владислава Суркова, его убедительной победой Кремль поставил бы точку в московских протестах. Поэтому в начале июня Собянин подал в отставку – опять-таки только формально: Путин сразу назначил его исполняющим обязанности – и тут же объявил, что идет на внеочередные выборы, которые состоятся через три месяца. Навальный тоже не раздумывал: конечно, он будет участвовать в этих выборах.

Для этого Навальному надо было преодолеть два препятствия. Во-первых, нужно было заручиться поддержкой официальной партии. Выбора не было: кроме РПР-ПАРНАС, ни одна партия его бы не выдвинула. В самом ПАРНАСе эта идея большого энтузиазма тоже не вызывала, но на помощь пришел Немцов: он горячо поддержал выдвижение Навального и ратовал за то, чтобы готовить его в кандидаты в президенты к выборам 2018 года. В конце концов Немцов убедил Касьянова, и Навальный стал кандидатом в мэры от ПАРНАСа.

Однако второе препятствие казалось непреодолимым. После того как Медведев в разгар протестов на Болотной площади вернул выборы губернаторов, в аппарате Путина придумали, как поставить их под контроль. Путин еще не принес президентскую присягу, а для губернаторских выборов уже был введен так называемый муниципальный фильтр: кандидатов обязали собирать в свою поддержку подписи части муниципальных депутатов в том регионе, где они собирались баллотироваться. На словах фильтр добавлял кандидату легитимности. На деле подавляющее большинство муниципальных депутатов в стране принадлежали к “Единой России”, и это значило, что, кого пускать на выборы, а кого не пускать, по-прежнему решают в Кремле. Штаб Навального тут же начал искать сторонников в московских муниципалитетах, но шансов собрать подписи не было никаких. И тут на помощь Навальному неожиданно пришел Кремль. Володин посмотрел на цифры соцопросов и рассудил так: у Навального серьезной поддержки нет, так почему бы не пустить его на выборы? Мало положить конец болотному протесту репрессиями – надо подавить его политически, на электоральном поле. Путин кивнул, и Володин сначала лично поручил “Единой России” собрать для Навального нужные ему подписи, а затем позвонил в Центризбирком и приказал утвердить его кандидатом. Сказано – сделано: 17 июля Навальный был официально зарегистрирован кандидатом в мэры. До дня голосования оставалось чуть меньше двух месяцев.

С вещами на выход

Доподлинно так и неизвестно, как случилось, что власть одной рукой зарегистрировала Навального кандидатом на выборах, а другой на следующий день посадила его в тюрьму. По одной версии, Володин даже попросил о встрече с Путиным, чтобы предупредить: надо дать отмашку силовикам, чтобы не сажали Навального, он теперь нужен на свободе, – но опоздал, и, когда Путин принял Володина, приговор уже был зачитан. По другой версии, до Путина было не добраться: он ловил рыбу в тувинской тайге. Силовики между тем были настроены всерьез. Еще в апреле, когда пресс-секретаря Следственного комитета Владимира Маркина спросили, не получится ли из Навального новый Нельсон Мандела, тот ответил со смехом: конечно нет, ведь Манделу посадили за борьбу с апартеидом, а не за финансовые махинации, а что касается борьбы с коррупцией, то “даже на зоне многие осужденные пишут письма и заявления, борются с недостатками системы”⁹.

Дело о хищениях в государственном лесхозе “Кировлес”, который был фактически монополистом лесозаготовок в Кировской области, появилось еще в 2009 году, когда Навальный работал советником у единственного официального либерала в стране среди чиновников: Никита Белых перешел в губернаторы Кировской области прямиком из Союза правых сил. Впрочем, тогда дальше доследственной проверки дело это не пошло: следователи состава преступления не нашли. Но в мае 2012 года, после разгрома Болотной, дело “Кировлеса” воскресло, Навальный стал в нем главным обвиняемым, а в марте 2013-го начался судебный процесс. Еще в 2009 году знакомый Навального по имени Петр Офицеров решил заняться в Кирове торговлей лесом, и суть обвинения заключалась в том, что через основанную им посредническую фирму, которая купила у этого лесхоза лес, а затем перепродала его, Навальный и Офицеров украли всю ту сумму, за которую лес был продан. Обыкновенное предпринимательство было приравнено к воровству – к такому выводу три года спустя и придет Европейский суд по правам человека. В том, что дело политическое, признавались даже в Следственном комитете: расследование велось с особым рвением, говорили там, потому что Навальный “дразнит власть”¹⁰.

Шок от приговора, зачитанного судьей 18 июля, был тем сильнее, что сам судья в течение всего процесса демонстрировал дружелюбие и даже смеялся шуткам Навального, а накануне его и вовсе зарегистрировали кандидатом на выборах. “На улице плакал каждый третий из тех, кто был в зале, и из тех, кто ждал приговора у дверей суда. Появились плакаты с одним только словом: «Манежка»” (то есть призывы выходить на Манежную площадь. – М. Ф.) – так описывала Лента. Ру кировскую атмосферу¹¹. Немцов до приговора тоже не верил, что Навального посадят. “Это расправа, – говорил он после того, как Навального и Офицерова увезли в тюрьму. – Сейчас все будет зависеть от того, как люди отреагируют на это решение. Если мы это проглотим, то репрессии продолжатся”¹².

Ближе к вечеру Немцов с Яшиным уже ехали домой, в центре Москвы собирались сторонники Навального – всего на Манежную площадь в тот день выйдут около 30 тысяч протестующих, – а ошарашенные журналисты, приехавшие в Киров на суд, ждали поезда на Москву в ресторане недалеко от вокзала, который они облюбовали за четыре месяца судебного процесса. Как вдруг адвокатам Навального позвонил известный московский юрист Генри Резник и посоветовал им обжаловать приговор суда – точнее, не сам приговор, а меру пресечения в виде заключения под стражу, поскольку еще не рассмотрена апелляция и судебное решение не вступило в законную силу. Адвокаты покрутили пальцем у виска: отпускать из СИЗО подсудимого, приговоренного к реальному сроку? Такого в истории российской юриспруденции еще не бывало. Каково же было всеобщее изумление, когда буквально за 20 минут до отхода поезда вдруг выяснилось, что такую же жалобу подали и прокуроры: еще накануне они делали все, чтобы упечь Навального и Офицерова за решетку, а теперь требовали заменить им тюремное заключение на подписку о невыезде! Более того, рассмотрение их жалобы было назначено уже на следующий день! Журналисты побежали сдавать билеты.

Наутро ничего не подозревающий Навальный был сильно удивлен, когда к нему в камеру пришли и сказали: “С вещами на выход”. Вскоре он уже шутил в суде, требуя проверить, не подменили ли прокурора двойником, уж очень резко за сутки изменилась его позиция. Суд отпустил Навального на волю – под аплодисменты журналистов. Те были совершенно обескуражены: только что Навального сажали – теперь выпускают. Сам Навальный потом будет объяснять этот беспрецедентный поворот силой общественного давления: не вышли бы на улицу его сторонники, остался бы он сидеть. В реальности система таким образом, очевидно, исправляла допущенный ею сбой. Сомнений в том, что Навального отпустили по отмашке Путина, не было никаких. Да он и сам две недели спустя косвенно в этом признался, заметив, что ему показалось странным: одному из фигурантов дают условный срок (оговорившему Навального директору лесхоза, на показаниях которого и было построено уголовное дело), а другому – Путин по-прежнему не называл его по имени – “вломили пять лет реально”¹³.

Праздник по случаю освобождения Навального плавно перетек сначала из суда в ресторан, затем в поезд, и поездка из Кирова назад в Москву из похоронной превратилась в триумфальную. На вокзале Навального с криками “ура!” встречала толпа сторонников. Избирательная кампания еще не началась, а он уже вступал в нее победителем.

Голосуй за оппозицию

Со стороны кампания Немцова в Ярославле выглядела перспективной. Но на месте первый же социологический опрос дал печальные результаты: за ПАРНАС и Немцова не собирался голосовать никто. Ярославские избиратели встретили его выдвижение скептически. Во-первых, высокий антирейтинг: все-таки Немцова уже годами травят и полощут на телевидении. Во-вторых, никому не известная партия. В-третьих, зачем Немцов вообще к ним приехал? Что он тут забыл? В-четвертых, он как приехал, так и уедет, а проблемы останутся. До голосования оставалось чуть больше месяца, и Немцов опять стал сомневаться. Энтузиазм его поугас, и он задумался о том, не завязать ли вообще с политикой. Сначала поражение в Сочи – пусть и подтасованное, но тем не менее реальное, – затем разгром болотного движения. Теперь он, в прошлом губернатор, первый вице-премьер, вице-председатель парламента, вероятно, не сможет преодолеть избирательный барьер в Ярославле. Наверное, на этом надо будет ставить точку.

Немцова взбодрил Яшин, снова, как и в Сочи, возглавивший его предвыборный штаб. Они договорились, что Немцов отложит свои планы поехать на море – август же, – переедет практически в Ярославль, и они будут работать каждый день. Немцов подготовил программу: от отмены цензуры на областном уровне до обязательного аудита жилищно-коммунальных компаний при повышении тарифов ЖКХ. Но главное, надо было обойти ногами если не область, то хотя бы ее столицу, где находилась половина всех избирателей. И конечно, надо было убедить людей в том, что Немцов, если победит, не уедет, а будет работать в области. Так родилась идея: в случае победы Немцов обещает купить в Ярославле квартиру. Если они его выберут, говорил Немцов на встречах с избирателями, то он будет тут жить и работать. По сравнению с сочинской кампанией ритм ускорился: Немцов проводил в Ярославле два-три дня в неделю и по несколько встреч в день – в основном во дворах. К вечеру такого дня он обычно падал с ног.

Конечно, интерес к известному политику в городе был большой. “Вы тот самый Немцов или сын Немцова?” – иногда спрашивали его на встречах. Но поначалу Немцову приходилось ломать образ, созданный ему за эти годы государственной пропагандой: неудачник из 90-х, прожигатель жизни, любитель женщин. “Вот он выходит на центральный рынок. Вокруг люди. По отношению к нему большой скепсис. Но уже через 15 минут монолога начинают улыбаться и принимать его”, – вспоминает ярославский активист ПАРНАСа Василий Цепенда, который потом стал помощником Немцова¹⁴. Другой местный политик Сергей Балабаев тоже шел на выборы и столкнулся с Немцовым в одном из спальных районов. После выборов они станут союзниками в областной думе. “В телевизоре это один человек, – рассказывает Балабаев, – а не земле оказался совсем другой. Открытый, добродушный, без снобизма. Простой в общении. Может быть, слегка резковат в высказываниях для провинциального города, но нормальный мужик”¹⁵.

Не везде, однако, Немцова встречали дружелюбно. Например, рабочие в Рыбинске, втором по величине городе в области, известном своим заводом авиационных двигателей, стояли с каменными лицами и твердили, что он агент Госдепа. Но Немцов с Яшиным рассчитывали в основном на сам Ярославль. Кампанию они построили, во-первых, на лозунге “Свободу Урлашову!”, и Немцов лично приходил в суд, чтобы поручиться за арестованного мэра и внести залог. Это было рискованно: никто не мог знать, не появится ли вдруг на Урлашова какой-нибудь убийственный компромат. Во-вторых, на простой и близкой Немцову идее бюджетного федерализма: налоги должны оставаться в областной казне, а не перетекать в федеральную. Почему регион-донор стал регионом-реципиентом? Почему Москва пухнет от денег, а Ярославль прозябает? Потому что налоги уходят в центр – часть налогов, хотя бы акцизы, должны оставаться в области. В-третьих, на борьбе с коррупцией. Почему Ярославская сбытовая компания, которая устанавливает тарифы ЖКХ в городе, зарегистрирована в кипрском офшоре и перечисляет миллионы рублей в фонд поддержки “Единой России”? Как сам Немцов скажет перед выборами в одном из интервью (а Следственный комитет тут же примется проверять эту фразу на экстремизм): “Программа наша очень простая – демонтаж путинского режима на региональном уровне”¹⁶.

Несмотря на небольшой бюджет – Немцов за все платил сам, – эту кампанию они с Яшиным организовали лучше, чем пять лет назад сочинскую. С одной стороны, они сами набрались опыта. С другой – удивительным образом, на этот раз предвыборная кампания шла в легальном поле – после Болотной Кремль хотел по возможности избежать скандалов. Да, Немцова по-прежнему преследовали “Наши”, и одна из потасовок, когда Немцов под камеры ударил кулаком провокатора, который бросил в него яйцо, едва не закончилась судебным процессом. Но в целом в Ярославле перед ним открылись более широкие возможности. Немцов дебатировал – и весьма успешно – с руководителями области. У него был доступ и к наружной рекламе, и к местной прессе. В городе штаб Немцова выкупил около двадцати билбордов. С каждого смотрел Немцов с призывом: “Голосуй за оппозицию!” “Хозяева фирмы наружной рекламы упорно уговаривали нас убрать с билбордов слово «оппозиция», 50 раз звонили начальнику моего штаба Илье Яшину, тот настаивал, – рассказывал Немцов ближе к финалу кампании. – В итоге сказали: «Черт с вами, повесим!»”¹⁷

Сняли несколько рекламных роликов. В одном из них Немцов за рулем асфальтоукладчика прокладывал несколько метров дороги, демонстрируя, что справится с одной из главных городских бед. В другом они вместе с дочерью Жанной, специально по этому поводу приехавшей в Ярославль, занимались спортом: сначала делали пробежку по стадиону, а потом Немцов исполнял подъем-переворот на турнике. Идея была в том, чтобы противопоставить сильного, здорового, энергичного Немцова неповоротливым бюрократам из местного парламента. (Ближе к финалу кампании, когда победа ПАРНАСа будет выглядеть уже вполне вероятной, Немцову перекроют доступ к телеэфиру.) Спортивная часть агитации проходила под лозунгом “Мужики, хватит бухать” (сначала лозунг должен был звучать так: “Русские, хватит бухать”, но Немцов решил, что так не годится: мало того что еврей по матери, так и сам не прочь выпить). Спорт и здоровый образ жизни потом станут одним из направлений работы Немцова в Ярославле: свою депутатскую зарплату он будет целиком отдавать на строительство стройплощадок и турников у ярославских школ. Когда в тот день, снявшись для ролика, они с Жанной возвращались в Москву на поезде, дочь сказала отцу, что он победит на выборах, она это чувствует.

– Да ладно, – отмахнулся Немцов.

– Точно тебе говорю, – продолжала Жанна. Она видела, что ярославцы уже потеплели к отцу. У нее было чувство победы.

– Я уже больше десяти лет не побеждал на выборах, – опять отмахнулся Немцов. Если быть точным, почти 14: последний раз он побеждал в декабре 1999 года.

– А сейчас победишь, – настаивала Жанна.

– Я тебе не верю.

– Ну вот увидишь¹⁸.

Триумф Навального

“Он реально ходил по ярославским дворам, уговаривал бабушек. Это казалось просто какой-то чушью, и я смеялся над его кампанией, – вспоминал потом Навальный. – Ты со своей приватизацией и белыми штанами, со своей московской физиономией, с газетами и телевидением, которые рассказывают, что у тебя 15 жен, – ты никогда в глубинке ничего не сделаешь”¹⁹.

Навальный выражал общую точку зрения: Немцов – сбитый летчик. Навальный рассказывает даже, что сам просил Немцова не помогать ему на выборах в Москве: его поддержку он тогда воспринимал как обузу. Такой предвыборной кампании, как у Навального, в России еще не бывало. Она как будто воспроизводила какое-то американское кино или сериал. В 1996 году Ельцин и его штаб впервые прибегли к помощи профессиональных политтехнологов и использовали западный опыт, но это были опыт и политтехнологии, купленные за деньги и поставленные на службу власти. Теперь же, 17 лет спустя, на выборах в огромном многомиллионном городе у Навального не было других ресурсов, кроме поддержки его сторонников: экспертов, которые писали ему программу, бизнесменов средней руки, которые поддержали его морально, программистов, которые помогали с разработкой сервисов в интернете, волонтеров, которые дежурили у агитационных кубов на улицах и разносили по подъездам предвыборные газеты, активистов, которые расклеивали стикеры и афиши, наконец, обыкновенных москвичей – и не только москвичей, – все это профинансировавших: пожертвования физических лиц составили чуть меньше трех миллионов долларов.

Как и Немцов в Ярославле, Навальный как будто принадлежал одновременно к двум мирам: с одной стороны, крикун из интернета и враг режима, против которого уже возбуждено несколько уголовных дел, которому закрыт доступ на федеральные телеканалы (единственным исключением стали теледебаты, на которые его не могли не допустить по закону) и которого глава государства отказывается называть по имени; с другой стороны, зарегистрированный кандидат на выборах, а следовательно, легальная оппозиция, за которую можно открыто агитировать и болеть. Впервые на московских улицах появились предвыборные кубы – больше сотни агитационных пикетов, у которых волонтеры раздавали газеты и листовки. Владельцы автомобилей клеили на заднее стекло слоганы “За Навального”, а на дверях вагонов метро рядом с надписью “не прислоняться” появились стикеры с его девизом: “не врать и не воровать”. Впервые была разработана интернет-программа, объединяющая сторонников Навального и позволяющая им с помощью геометок увидеть своих союзников среди соседей по дому. “Мне сложно представить себе, чтобы в штабе Собянина собирались толпы людей с горящими глазами, готовые искренне работать на своего кандидата 24 часа в сутки, ничего не получая взамен; штаб Навального ровно из таких людей и состоит”, – писал публицист Юрий Сапрыкин²⁰. Разогретая общественным энтузиазмом, предвыборная машина Навального вовсю работала с середины июня. И после того как он волшебным образом вышел на свободу и победителем вернулся в Москву из Кирова, эта машина заработала с удвоенной силой.

Ничего из этого невозможно было себе представить ни до, ни после этих выборов: до этого никто такого никогда и не делал, а после стало уже нельзя – вскоре Кремль крепко закрутит гайки. В предвыборной программе Навального, разработанной с помощью вполне серьезных экспертов, основной акцент был сделан – ожидаемо – на борьбе с коррупцией и на децентрализации системы власти: в огромном городе выборные муниципальные органы давным-давно потеряли сколько-нибудь серьезные полномочия. Но всем его сторонникам было понятно, что борьба идет не за поиск верных управленческих решений для Москвы, а за право участвовать в политике. Главным пунктом предвыборной программы Навального был сам Навальный: кандидат от народа, бросивший вызов власти и бюрократии. С какой стороны ни посмотри, он был полной противоположностью и своему сопернику Сергею Собянину, и его начальнику Владимиру Путину. Они уже на пороге старости – он молодой. Они мрачные – он веселый. Они говорят на сухом казенном языке – он шутит и разговаривает как нормальный человек. Они ходят в Loro Piana и Kiton – а он в Tommy Hilfiger и Uniqlo. Они живут в роскошных особняках на Рублевке, за заборами и в окружении охраны – его квартира тут, рядом, в самом обычном московском микрорайоне. У него есть семья, дети, и он не прячет их, а, наоборот, ими гордится. “Я родилась и выросла в Москве, и я хочу, чтобы мои дети мечтали жить здесь, – в ходе московской кампании Юлия Навальная впервые вышла на сцену политического митинга. – И я хочу видеть мэра, который не боится говорить правду. Я хочу видеть мэра, за которого я сама готова выйти на улицы и раздавать листовки”²¹.

Наконец, Путин и Собянин вещали с телеэкранов – а Навальный пошел в народ. Всего он провел около ста встреч с москвичами, в основном в спальных районах города. На встречи с Немцовым в Ярославле в лучшем случае приходили несколько десятков человек, на встречи с Навальным в Москве – до трех-четырех сотен. “Я представил себе моего идеального кандидата, – говорил избирателям Навальный. – Что бы я хотел, чтобы он сделал? Я себе ответил: я хочу, чтобы мой кандидат пришел к моему дому, поставил там сцену или просто залез бы на стульчик и ответил на мои вопросы. И я стал таким кандидатом: хожу и отвечаю на вопросы”²².

Ближе к финалу кампании после одной из таких встреч в Сокольниках, по сути митинга, на который пришли несколько тысяч человек, Навального задержали, но быстро отпустили: по-прежнему действовала установка Кремля победить Навального не силой, а у избирательных урн.

Изначально в Кремле рассчитывали, что Навальный получит 5–8 % голосов. И до приговора социологи называли примерно такие цифры. Но с тех пор как Навального выпустили из тюрьмы, его рейтинг рос с каждой неделей, и перед выборами ему предрекали уже под 20 процентов²³. Однако реальность превзошла все ожидания: Собянину едва удалось избежать второго тура (Навальный настаивал, что второй тур у него украли), а его соперник получил больше 27 % голосов. В некоторых районах – в центре и на юго-западе города, где значительную часть жителей составляют средний класс и интеллигенция – он практически догнал Собянина, а то и вовсе обогнал его. Эксперты потом объяснили такой результат неожиданно низкой явкой – лояльные власти избиратели не пошли на выборы, – но сути дела это не меняло: никогда еще при Путине оппозиция не добивалась такого успеха. План Кремля был сорван. Его кандидат, поддержанный всеми ресурсами государства – административно, финансово, статусом главы города, да и Путин рекламировал Собянина не единожды, – должен был порвать оппозиционного блогера в клочья, но едва не случилось наоборот. Оказалось, что при относительно честном подсчете голосов Навальный не только не провалился, он если не выиграл – то уж точно одержал моральную победу. Выборы в Москве доказали: Навальный не выскочка и не “блогер из интернета” – он лидер, за ним люди, у него большая поддержка.

Второе дыхание

Конечно, Немцов в Ярославле не мог рассчитывать на результат Навального в Москве: он далеко не так популярен, да и арест Урлашова породил апатию в городе – все равно любого неугодного снимут или посадят, какой смысл рыпаться, ничего не изменишь. “Я пытался их там, конечно, воодушевить, и кое-что удалось, но все-таки такой мобилизации, как при Урлашове, не было”, – рассказывал потом Немцов²⁴. Незадолго до голосования соцопросы показывали, что ПАРНАС во главе с Немцовым на выборах в областной парламент балансирует на грани преодоления пятипроцентного барьера.

Однако Жанна оказалась права: Немцов победил. Причем, скорее всего, более уверенно, чем показал официальный результат. В день выборов экзитполы свидетельствовали: у Немцова и ПАРНАСа около 8 %, они проходят с запасом. В ночь на 10 сентября, во время подсчета голосов, их результат упал с 10 % до 5,15 % – на следующий день Немцов заявит, что у партии украли как минимум два мандата из трех ею выигранных. Тем не менее штаб Немцова торжествовал. У партии ПАРНАС появился свой депутат в Ярославской областной думе, и этим депутатом стал Борис Немцов.

Никогда еще при Путине его явные, открытые противники не побеждали на выборах такого уровня. Немцов стал первым (и остается последним на момент публикации этой книги). Конечно, свою роль сыграло то, что Кремль на этих выборах действовал относительно мягко – и позволил ему избраться, но это была полноценная победа. Это был прецедент. Другой прецедент заключался в том, что бывший первый вице-премьер правительства шел в простые провинциальные депутаты – тоже неслыханная история для российской политики. Статус ярославского депутата привилегий не давал, у Немцова не было даже своей фракции – то есть он сам себе был фракция, впрочем, быстро появились союзники, – но он говорил: “Мне не нужны никакие должности. Должность моя – Борис Немцов. Этого вполне достаточно”²⁵.

Этого действительно оказалось достаточно. Немцов быстро станет самым популярным ярославцем, а местная политика станет частью его жизни. Уже через неделю он, как и обещал, купит в центре Ярославля 50-метровую двухкомнатную квартиру. В декабре он справит новоселье и приступит к депутатским обязанностям – не только потому, что обещал своим избирателям, но и потому, что стосковался по работе с людьми. Быть уличным оппозиционером в России – изматывающее и очень однообразное занятие: митинг – доклад – пост в Живом Журнале или фейсбуке; потом опять митинг – доклад – пост. Теперь у Немцова будет дело: в областном парламенте он станет членом двух комитетов сразу – по бюджету и по законодательству, – начнет принимать участие в парламентских сессиях, выступать, продвигать законы. У дверей его депутатского кабинета, как 20 лет назад, снова будут толпиться бабушки в надежде, что он им поможет. В местном парламенте никто не сможет с ним конкурировать – ни в энергичности, ни в умении говорить, ни в компетентности, особенно в вопросах федеральной повестки. Местный депутатский корпус изменится за тот год с небольшим, что Немцов проработает в его составе, даже внешне: депутаты все чаще начнут ходить на заседания, ослабив или даже сняв галстуки, не застегивая верхние пуговицы на своих сорочках, а то и вовсе в джинсах, как сам Немцов. В ярославской думе станет больше свободы.

“Настолько свободных людей, которые могут сказать что-то в лоб и вывести чиновников на чистую воду, у нас, конечно, нет”, – говорила потом Ольга Вахрина, его помощница в Ярославле²⁶. Весь город будет с увлечением наблюдать, как Немцов ставит чиновников на место. Вооруженный цифрами и статистикой, он будет спорить с местным министром финансов. “С ним было сложно сладить: он просто говорил и апеллировал по существу, – рассказывает Балабаев. – Он владел предметом, шла ли речь об акцизах, о тарифах ЖКХ или о грязных выхлопах. Заместители губернатора всегда потели, когда он им оппонировал, хотя он никогда их не унижал, понимая их место в системе принятия решений. Он стал драйвером местной политики – можно сказать, разбудил ее”²⁷.

Немцов внесет проект закона об обязательном при повышении тарифов аудите компаний в сфере ЖКХ – тот самый, о котором он говорил перед выборами, – но не успеет добиться его принятия. Зато он выяснит, что областной бюджет закупал лекарства для онкобольных по завышенным ценам. Поймает на классическом коррупционном сговоре и – большое дело – добьется отставки одного из заместителей губернатора, который курировал здравоохранение: докажет, что тот обеспечивал фирме своей жены крупные контракты на поставки лекарств в местные больницы. “Немцов постоянно приставал ко мне, говорил: вот материалы, помоги нам в борьбе с коррупцией, напиши об этом, – рассказывал потом Навальный. – Он погрузился в провинциальную политическую деятельность, которой обязан заниматься любой нормальный политик в любой нормальной стране. Его знает каждый человек в стране, а он едет на сессию ярославской думы. Это было очень круто”²⁸.

Нормальная политическая деятельность только начиналась. У победы в Ярославле был еще один важнейший результат: теперь Немцов и его партия могли идти на выборы в федеральный парламент без сбора подписей, то есть с гарантированной регистрацией партийного списка. Это значило, что и самому Немцову теперь открыта дорога в депутаты на выборах осенью 2016 года – по крайней мере, его уже нельзя на эти выборы не пустить. Немцов не колебался ни минуты – конечно, он выдвинется в Государственную думу от Ярославля. То, что Немцов, если ему не мешать, на этих выборах, скорее всего, победит, станет понятно уже очень скоро – так быстро будет расти его популярность в городе. Психологически эта победа стала огромным облегчением: Немцов наконец преодолел полосу неудач, совершил политическую реинкарнацию. Он доказал всем, но прежде всего самому себе: он не сбитый летчик, а успешный действующий политик. Он по-прежнему один из лидеров оппозиции, он по-прежнему против Путина, и у него, наконец, открылось второе дыхание. Теперь он умеет побеждать.

Глава 34

Евромайдан. 2013–2014

В поисках духовных скреп

Полтора года прошло с тех пор, как Владимир Путин вернулся в Кремль. 13 лет он правил Россией, и главный вопрос его правления – проблема власти – был наконец решен. Теперь уже никто не мог оспаривать его лидерство. Тем более что часть номенклатуры, напуганная медведевской “оттепелью” – что ее ждет впереди? – аплодировала его возвращению и поддерживала закручивание гаек. Еще летом 2012 года парламент, “бешеный принтер”, законодательно ввел огромные штрафы за нарушение правил поведения на митингах, внесудебную цензуру в интернете и понятие “иностранного агента” (то есть врага России) для нелояльных некоммерческих организаций. В ответ на принятый в США “закон Магнитского” американцам запретили усыновлять российских детей. Этот запрет был столь бессердечен и возмутителен – почему за наложенные Вашингтоном санкции наказаны несчастные дети, лишившиеся возможности обрести семью? – что против него выступили даже некоторые члены правительства. В Москве прошел митинг (Немцов был одним из организаторов), а на очередной ежегодной пресс-конференции Путина московские журналисты спрашивали его только об этом.

Путин не был ни жестоким безжалостным самодуром, которому доставляет удовольствие наблюдать за мучениями своих врагов (вроде Александра Лукашенко в соседней Белоруссии), ни фанатичным тираном, готовым прижать всех к ногтю ради некоей высокой цели. Он просто поверил, что неслучайно на нем так хорошо сидит шапка Мономаха: он нужен стране, а значит, ему нужна власть, и другой задачи у него нет. Власть и контроль и стали его программой, а репрессии – не самоцелью, а инструментом. Раньше он мог обходиться без запретительных законов и арестов – теперь такова, по его убеждению, была неизбежная необходимость. Как эпоха николаевской реакции началась с восстания декабристов, так и вектор движения страны после возвращения Путина был предопределен протестами на Болотной площади.

В 2011 году начался новый нефтяной бум. Цены на нефть достигли исторических максимумов и только укрепили самомнение российской власти. Как писал политолог Кирилл Рогов, “шок кризиса 2008 года сменился новой самоуверенностью, знаменем которой стала идея самодостаточности и национального реванша”¹. С точки зрения Путина, на Болотную вышли агенты внешних сил – центральным элементом его политической доктрины отныне было противостояние с Западом. Антиамериканизм превратился в религию: любые решения власти теперь объяснялись борьбой за национальный суверенитет. В дискуссии об особом пути России Путин поставил точку: “Попытки извне цивилизовать Россию не были приняты абсолютным большинством нашего народа, потому что стремление к самостоятельности, к духовному, идеологическому, внешнеполитическому суверенитету – неотъемлемая часть нашего национального характера”².

А раз сам Путин противостоял Америке – и, шире, Западу, – то и Россия должна была выглядеть крепостью духовных ценностей на фоне процветающего на Западе мультикультурализма. И Путин объявил себя консерватором, хранителем традиционных ценностей – семьи, твердой морали, православного христианства и т. п.: “Российское общество испытывает явный дефицит духовных скреп”, – говорил он с кремлевской трибуны в декабре 2012 года³.

Путин и раньше проявлял интерес к делам церкви, считал себя верующим человеком. В мае 2012 года после инаугурации в Кремле он пошел на молебен в Благовещенский собор, где патриарх Кирилл помазал его на царство – благословил на третий президентский срок. К тому моменту уже сидели в СИЗО девушки из панк-группы Pussy Riot: в феврале 2012-го, накануне президентских выборов, они появились в главной церкви Москвы, храме Христа Спасителя, с музыкальными инструментами и песней “Богородица, Путина прогони”. Узнав об этом, Путин был вне себя. Сначала дал добро на арест и на приговор: “Правильно им влепили двушечку, – объяснял он, – нельзя подрывать основы морали”⁴. А затем распорядился ввести наказание за оскорбление чувств верующих в Уголовный кодекс.

Россия – не религиозная страна. Однако соцопросы отмечали рост гомофобных настроений в обществе, поэтому основным направлением борьбы за традиционные ценности стала гомофобия. Принятый летом 2013 года закон о запрете гомосексуальной пропаганды среди детей (сначала в текст закона просто взяли формулировку из советского Уголовного кодекса – “гомосексуализм”, – но потом исправили на “нетрадиционные сексуальные отношения”) был придуман как политическая технология: отвлечь общество от недовольства властью с помощью активно пропагандируемой острой темы. А декларируемая забота о детях лицемерно прикрывала его суть: придать гомофобии в России официальный статус. Кроме того, как писала социолог Маша Плотко, “гомофобная пропаганда использует и широко распространенные в общественном мнении антиамериканизм и антизападные настроения: Америка и геи связываются в массовом сознании, предстают «новоиспеченным» злом”⁵.

Новый закон вызвал протесты во всем мире и, что гораздо больше волновало Путина, стал угрожать его важнейшему достижению, его главной стройке, его визитной карточке – Олимпиаде в Сочи. До намеченного на февраль 2014 года торжественного открытия Игр оставалось несколько месяцев, а в мире началась кампания за их бойкот – уж слишком гомофобия противоречила олимпийскому духу и Олимпийской хартии. Срыва Олимпиады Путин допустить не мог – он очень много вложил в нее сил и денег. Мегапроект, своими масштабами сравнимый с самыми амбициозными замыслами советской власти, сочинская Олимпиада должна была стать вершиной мировой славы Путина, знаменовать величие построенной им России. Путин заверял, и не раз: спортсменам в Сочи ничто не угрожает, никакой дискриминации геев в России нет, да он и сам поддерживает отношения “с некоторыми такими людьми”. Олимпиаде он придавал такое значение, что накануне, в декабре, спустя десять с лишним лет после ареста, вняв просьбам Ангелы Меркель, даже отпустил на свободу своего врага Михаила Ходорковского, и того из колонии сразу же переправят в Берлин – тем же маршрутом, каким за 40 лет до этого из СССР выслали арестованного за измену родине Солженицына.

Это все были хотя и нервные, но в целом приятные хлопоты – Путин готовился встречать в Сочи именитых гостей. А других поводов для беспокойства у него вроде как и не было. Болотное движение задушено, протесты подавлены, внутренней оппозиции нет, все под контролем. Неповоротливая государственная машина, при Медведеве взявшая было курс на модернизацию, развернулась как по щелчку и поехала в другую сторону. Путин мог бы наконец выдохнуть: кири-ку-ку, царствуй, лежа на боку. И тем не менее что-то явно шло не так. Да, машина едет, но в бак как будто залили плохой бензин – кашляет, стучит, дергается, того и гляди заглохнет.

Во-первых, рейтинг. Он так и не вырос с тех пор, как Путин вернулся в Кремль. В 2008 году Путин уходил из Кремля в зените популярности, окруженный почетом и уважением сограждан – возвращался он в президенты под свист “Олимпийского”. Его рейтинг падал, и хотя в абсолютных цифрах по-прежнему был высок, к ноябрю 2013-го достиг своего минимума с начала нулевых. Рейтинг Путина был вершиной тающего айсберга: росло разочарование в самой модели построенного им режима. Вера в вертикаль власти падала – оценки уровня коррупции, наоборот, росли. Несогласных выгнали с московских улиц, но в общественном мнении власти предержащие оставались “жуликами и ворами”. Ярким тому свидетельством служили и успех Навального в Москве, и победа Немцова в Ярославле (и одновременно с ними – победа независимого политика Евгения Ройзмана на выборах мэра Екатеринбурга, третьего города в стране).

Во-вторых, в отличие от нулевых с их беспрецедентным в истории России экономическим ростом, теперь рекордные нефтяные цены не помогали – из кризиса российская экономика перешла в стагнацию. Экономическая модель, основанная на внутреннем спросе, себя исчерпала, объясняли эксперты, теперь ей требовались системные условия для роста – доверие со стороны инвесторов, гарантии честной и открытой конкуренции, сильные институты и т. п., но при установившейся в стране автократии все это было недостижимо. Кризис курса был очевиден. Что делать? Как переломить негативный тренд – и в первую очередь общественное мнение – в свою пользу?

У Путина был план. Еще в октябре 2011 года он выдвинул новую идею – построить Евразийский союз, что-то вроде Европейского союза, но на постсоветском пространстве. Амбиции Путина выросли: таможенный союз, который он пытался создать с начала нулевых, теперь должен был стать промежуточной остановкой. Теперь речь шла о конфедерации постсоветских государств с единой внешней и оборонной политикой – о чем-то вроде союзного договора, которым Горбачев в 1991 году хотел заменить разваливающийся СССР. “Мы предлагаем модель мощного наднационального объединения, способного стать одним из полюсов современного мира”, – заявлял Путин⁶. Скептики посмеивались: новый извод империи с центром в Москве – утопия; какой же сосед согласится поделиться своим суверенитетом? Но Путин не шутил. Так он видел свой третий срок: он возвращается в Кремль как объединитель земель, который осуществит мечту своего народа воссоздать на месте Советского Союза единое государство.

Конечно, на этом пути амбициозного российского правителя ждали большие сложности. Проект Евразийского союза упирался в ту же преграду, что и создание единого экономического пространства десять лет назад, – без Украины он был немыслим. История шла по кругу.

Янукович идет в Европу

Владимир Путин никогда не любил Виктора Януковича – ни до того, как тот отказался от борьбы за власть в ноябре 2004 года, ни тем более после этого. Когда в 2007 году в исполнительную власть Украины вернулась Юлия Тимошенко, которая снова стала премьер-министром, Путин даже делал ставку на нее. Но в 2013-м, кроме как на Януковича, ставить было уже не на кого – клан “донецких” подмял под себя все силы на пророссийском фланге в украинской политике. Тимошенко же Янукович и вовсе посадил в тюрьму – формально за превышение полномочий при подписании крайне невыгодных газовых контрактов с Россией (по ценам выше, чем с Европой), а на деле избавляясь таким образом от самого опасного конкурента.

Одержав победу на президентских выборах в 2010 году – на фоне разочарования в “оранжевой революции”, – Янукович ни с кем не собирался делиться властью. Он отменил конституционную реформу, вернул себе как президенту огромные полномочия, передал крупнейшие СМИ приближенным олигархам, а контроль над правительством и государственными финансами – членам своей семьи. Из бюджета исчезали гигантские суммы. Независимый бизнес по всей стране тоже попал под пресс “донецких”. Как напишет потом украинский журнал “Новое время”, “те неполные четыре года, на протяжении которых Янукович стоял у руля страны, вошли в ее историю как период самого беспрецедентного разграбления”⁷.

При этом, удивительным образом, именно Янукович сделал для евроинтеграции Украины больше, чем его предшественники. “По иронии судьбы, глубоко антиевропейский по своей ментальности Янукович годился на роль европроводника лучше других, – писал украинский журналист Сергей Рахманин. – Действующий глава государства был в состоянии «построить» чиновников, олигархов и «антизападный электорат»”⁸. Получалось, что Янукович консолидировал граждан вокруг темы движения в Европу.

Украинский президент считал, что тылы на востоке у него прикрыты, ведь он пошел навстречу требованиям Москвы: от вступления в НАТО Украина отказалась, российский Черноморский флот получил прописку в Севастополе еще на 25 лет, а в 2012 году Янукович выполнил данное Медведеву обещание и, несмотря на бурное возмущение оппозиции, провел через Раду закон, наделявший русский язык на востоке страны особым статусом. И вот теперь Янукович на всех парах шел в Европу: к 2013 году политические декларации о сближении с Европой были уже подписаны, и на повестке дня встала ратификация содержательной части, Соглашения об ассоциации с Евросоюзом – о безвизовом режиме и о вступлении Украины в европейскую зону свободной торговли. На пути вступления в Евросоюз это был бы важнейший шаг.

Конечно, Янукович стремился в Европу не потому, что поверил в демократию и вдруг, как в сказке, превратился в западника, – таким образом он рассчитывал отобрать у оппозиции козыри перед президентскими выборами 2015 года. Европейский курс к тому времени считался в Украине делом решенным – его поддерживали даже многие крупные бизнесмены на тесно связанном с Россией востоке страны. Положение Януковича становилось все более уязвимым. Тотальная коррупция и непотизм вызывали возмущение в народе, экономика продолжала падать: Украина, и без того бедная страна, так и не оправилась от кризиса 2008 года. Уже весной 2013 года Янукович, по социологическим замерам, проигрывал выборы практически любому из лидеров разношерстной украинской оппозиции. Конечно, Кремль мог ему помочь – и скидками на газ, и кредитами, – но Янукович понимал: повернись он спиной к Европе, удержать власть ему не удастся.

С евроинтеграцией Украины Путин согласиться никак не мог. После его возвращения в Кремль Янукович получил из Москвы новое требование – вступить в Таможенный союз, который мыслился как первый шаг на прочерченном Кремлем пути в будущее. Требование это звучало все более настойчиво. Янукович в ответ лавировал, предлагая выдать Украине статус наблюдателя в Таможенном союзе, чтобы не отказываться при этом от евроинтеграции. Но чем ближе был намеченный на ноябрь саммит, на котором и должно было состояться подписание соглашения об Ассоциации Украины с Евросоюзом, тем становилось очевиднее, что усидеть на двух стульях не получится, надо выбирать: или Россия, или Европа.

И Янукович свой выбор сделал: Европа. Во-первых, лучше него у Кремля на выборах в 2015 году кандидата все равно нет. Во-вторых, если что, за него вступятся Ангела Меркель и Франсуа Олланд. Да и кремлевские чиновники понимали: передавливать Януковича опасно, можно сорвать резьбу, и тогда повторится 2004 год. Впрочем, в Москве не без оснований рассчитывали, что Европа с Януковичем в итоге ничего не подпишет, поскольку тот не готов выполнить ключевое условие европейцев – выпустить Тимошенко из тюрьмы. Действительно, еще летом 2013 года ни Меркель, ни Олланд не готовы были подписывать соглашение с Януковичем.

Однако в конце июля, когда Путин приехал в Украину на празднование 1025-летия крещения Руси, ситуация изменилась. Весь его визит с дипломатической точки зрения выглядел вызывающе: на переговоры с Януковичем Путин потратил 15 минут, зато два дня – сначала в Киеве, а затем в Крыму – провел в компании своего бессменного украинского соратника и конфидента Виктора Медведчука, к мнению которого прислушивался всегда. Причем и Медведчук, и курирующий Таможенный союз советник Путина Сергей Глазьев прямо заявляли: евроинтеграция ведет Украину к потере суверенитета и экономической катастрофе. А Путин, благо повод подталкивал к такой мысли, подчеркивал, что Святая Русь объединяет и Россию, и Белоруссию, и Украину. Как потом напишет киевская газета “Зеркало недели”, так называемый план Глазьева – Медведчука под заглавием “О комплексе мер по вовлечению Украины в евразийский интеграционный процесс” лег Путину на стол еще в июне – вместе с дайджестом сюжетов основных украинских телеканалов о том, “какой плохой Таможенный союз и как хорошо Украине будет после заключения ассоциации с ЕС”⁹. В августе план Глазьева – Медведчука утечет в украинскую прессу и произведет эффект разорвавшейся бомбы.

Проблемы на украинско-российской таможне начались еще в конце июля, а в августе события развивались уже стремительно: Россия перекрыла весь украинский импорт. Замысел был в том, что, лишившись доступа на российский рынок, украинский бизнес надавит на правительство и правительство откажется от подписания соглашения о свободной торговле с ЕС. На деле получилось наоборот: антироссийские настроения в Украине резко пошли вверх, Таможенный союз в Киеве уже называли не иначе как таежным, а у Януковича на фоне противостояния с Москвой даже стал расти рейтинг. Он снова кинулся за поддержкой в Брюссель, и там его уже принимали более радушно. В Евросоюзе – опять-таки на фоне торговой войны – изменилась расстановка сил: усилились позиции тех, кто продвигал евроинтеграцию Украины как политический проект по блокированию России.

В итоге идея евроинтеграции Украины получила новый мощный импульс, оставалось договориться о судьбе Тимошенко. Открыто Янукович на ее освобождение не пошел, но за закрытыми дверями – и с ней, и с Меркель и Олландом – было решено: после подписания соглашения он выпустит Тимошенко на лечение в клинику “Шарите” в Берлине¹⁰. Косвенным подтверждением этой договоренности служит тот факт, что позже Тимошенко из тюрьмы сама будет призывать оппозицию голосовать за евроинтеграцию, несмотря на то, что парламент провалит все инициативы по ее освобождению. Так на пути подписания соглашения между Украиной и ЕС была устранена последняя преграда. Последнюю точку Янукович должен был поставить уже на саммите в Вильнюсе 29 ноября.

Как началась война в Киеве

Никто достоверно не знает – и, может быть, никогда не узнает, – что Путин сказал Януковичу во время их встречи один на один 9 ноября. По одной популярной в Украине версии, он пугал его компроматом. По другой – Крымом. Украинский политик Геннадий Москаль расскажет потом, ссылаясь на человека в ближайшем окружении Януковича, что Путин пригрозил ему отколоть от Украины весь восток страны: “Путин сказал: никогда Россия не будет граничить с ЕС и НАТО…Как только ты попытаешься что-то подписать, я забираю Крым, Донецкую, Луганскую, Харьковскую, Николаевскую, Одесскую и Запорожскую области… [Янукович] пришел весь белый, собрал людей. Было там четыре человека. Один из них мне об этом и сказал: [Янукович] настолько был испуган, что уже не хотел ни в Европу идти, ни в НАТО, ни в ассоциацию”¹¹.

Сам Янукович, вернувшись с той встречи, объяснял соратникам свой внезапный разворот экономическими причинами. Но факт остается фактом: поговорив с Путиным, Янукович передумал. 21 ноября, за неделю до саммита, правительство Украины публично объявило, что евроинтеграция откладывается. “Ладно, давайте серьезно. Вот кто сегодня до полуночи готов выйти на Майдан?..” – в тот же вечер написал в твиттере киевский журналист Мустафа Найем. Так начался украинский Евромайдан, который через три месяца закончится бегством Януковича из страны. Он войдет в историю под названием “революции достоинства” и, в отличие от событий девятилетней давности, выльется в настоящее народное восстание. “Евромайдан 2013 года принципиально отличался от «оранжевой революции» 2004-го – и отсутствием лидера, и сетевой самоорганизацией, и «общечеловеческими» требованиями вместо узкопартийных, – пишут авторы книги «Переломные годы. Страницы украинской революции». – Главной движущей силой протеста в первые дни оказались студенты украинских вузов”¹².

В перспективе Януковича в любом случае не ждало ничего хорошего, но Евромайдан мог закончиться без жертв и без столь стремительной смены власти. Скорее всего, он бы выдохся в самом начале – с тем, чтобы воспрянуть снова ближе к президентским выборам, – но в ночь на 30 ноября “Беркут”, украинский спецназ, устроил побоище на Майдане, жестоко избив несколько сот дежуривших там студентов, – и на следующий день на центральную площадь Киева вышли полмиллиона человек. Через неделю после стычек в центре города и еще одной волны насилия на Майдане уже появились баррикады и формировались отряды самообороны. Самый массовый митинг прошел 8 декабря: до 650 тысяч человек. “Беркут” и титушки, молодые люди, нанятые властью для провокаций и атак на оппозицию, снова предприняли попытку разогнать Майдан.

Однако даже в этот момент не все было потеряно для действующей власти. Несмотря на то что Новый год на Майдане встречали национальным гимном сотни тысяч человек, протест постепенно выдыхался. Проведя месяц на улице, активисты не знали, что делать дальше. А на столе у Януковича лежал подготовленный его советниками план компромисса: сменить правительство, провести конституционную реформу – вернуться к парламентской республике, – объявить, что действующий президент не пойдет на второй срок на выборах в 2015 году.

В Кремле, однако, компромиссов больше не искали. 17 декабря Янукович привез из Москвы кредит в 15 млрд долларов (точнее, обещание кредита и его первый транш) и 30-процентную скидку на газ – уступка, о которой раньше не мог и мечтать. Но вместе с пряником из Москвы привезли и кнут. За борьбу с Майданом в Кремле теперь отвечал Владислав Сурков – в ранге помощника Путина. Начиная с декабря он чуть ли не еженедельно летал в Киев и проводил совещания с администрацией Януковича. Он требовал разогнать Майдан. И это он после новогодних и рождественских праздников привез в Киев пакет из 11 законопроектов, которые войдут в историю как “диктаторские законы” – 16 января Рада приняла их в мгновение ока, простым поднятием рук и без обсуждения. Это были в основном те же законы, за которые получил прозвание “бешеный принтер” российский парламент: та же цензура, те же штрафы и аресты за митинги, уголовная ответственность за экстремизм и за клевету, даже такой же лейбл “иностранных агентов” для оппозиционно настроенных общественных структур. Но, в отличие от России, в Украине эти законы продержались две недели – и стали последней, фатальной ошибкой в борьбе с Майданом, точкой невозврата. Они вывели противостояние на новый виток, после которого примирение было уже невозможно. Радикальная часть Майдана, не обращая внимания на пытавшихся ее урезонить лидеров оппозиции, прорвала кордоны, подожгла милицейские автобусы, в сторону силовиков полетели коктейли Молотова. В центре Киева началась война.

“Все годы независимости Украина гордилась своей способностью практически бескровно решать общественные конфликты, которых случалось не так уж мало. 19 января 2014 года этот рубеж пал – серьезно пострадали сотни человек”, – пишут авторы книги “Переломные годы”¹³. 22 января Майдан узнал о первых убитых. Еще два дня, и восстанием был охвачен сначала запад, а потом и центр страны. А предлагаемые Януковичем компромиссы каждый раз опаздывали – то, что устроило бы Майдан неделей раньше, теперь уже было неприемлемо. К середине февраля было понятно, что развязка близка. “Противостояние продолжалось уже три месяца и длиться дальше в таком же формате не могло”, – писала журналистка Соня Кошкина¹⁴.

Переворот или революция?

Утром 18 февраля, ожесточенные бесплодными переговорами с Януковичем, активисты Майдана двинулись на штурм Рады, а в это время спецрота “Беркута” получила боевые патроны. Так начались события трех последних – и самых кровавых – дней революции.

Основные потери протестующие понесут 20 февраля – от рук бойцов “Беркута” и стрелявших из окон снайперов (следствие так и не сможет потом установить, кто они). После победы рядом с Майданом появятся мемориал и аллея Героев небесной сотни. Погибнут, в том числе от огнестрельного оружия, два десятка силовиков. К утру 21 февраля Янукович, европейские посредники и представитель Москвы Владимир Лукин подготовят мировое соглашение: новая конституция, новое правительство, досрочные выборы. Подписание назначат на три часа дня в администрации президента, но Лукин до нее не доедет – буквально на входе его остановит звонок главы МИДа Сергея Лаврова.

Вероятно, в этот момент Путин решил, что соглашение сработает, но ему удобнее занять позицию критика. Впрочем, документ устарел еще до подписания: днем того же дня “Беркут” уже уходил из Киева. Война закончилась: к вечеру силовиков в правительственном квартале не осталось, а когда лидеры оппозиционных партий – Виталий Кличко, Арсений Яценюк, Олег Тягнибок – явились с новостью о достигнутом перемирии на Майдан, где как раз в этот момент отпевали погибших, их освистали. В ночь на 22 февраля Янукович улетел в Харьков, где власть принадлежала его сторонникам. Революция победила, договариваться было не с кем и не о чем.

Путин и его присные вскоре станут называть эти события государственным переворотом, поддержанным и, по сути, организованным Западом. На самом деле европейские лидеры хотя и внесли осенью свой вклад в обострение отношений между Януковичем и Кремлем, с того момента, как люди вышли на улицу, пытались остудить – безуспешно – пыл Майдана. В печенье и пирожках, которые помощник госсекретаря США Виктория Нуланд раздавала на Майдане 11 декабря, российская пропаганда с тех пор будет видеть прямое доказательство американского вмешательства – так родится народный мем “печеньки Госдепа”, – но как раз в тот день Нуланд не соглашалась с требованием отставки Януковича и призывала лидеров оппозиции готовиться к президентским выборам в 2015 году¹⁵. А 21 февраля министр иностранных дел Польши Радослав Сикорский умолял совет Майдана подписать соглашение с Януковичем.

Изначально сверстанный на коленке и согласованный с Москвой план, видимо, заключался в том, чтобы Янукович осел в Харькове, где в те дни должен был пройти организованный при поддержке Кремля съезд депутатов Юго-Востока Украины (российские политтехнологи уже были там, в Харькове). В тот момент в Москве, видимо, еще надеялись, что Янукович хотя бы удержит власть на Юго-Востоке, а затем, возможно, вернет под контроль и Киев. Но этот план рухнул. На съезде Янукович так и не появился и, очевидно, опасаясь ареста, бежал из Харькова – днем он уже был в Донецке, а после того как донецкие пограничники задержали его самолет, не дав ему улететь в Россию (арестовать Януковича украинцы еще не решались), в тот же день окольными путями перебрался на машине в Крым. В Крыму его встретили российские морские пехотинцы. Еще через день российский военный катер высадил его в порту Новороссийска. “Он попросил нас вывезти его. Что мы и сделали. Вот и все”, – скажет потом Путин¹⁶.

Нет сомнений в том, что к эвакуации Януковича захват Крыма был уже продуман и спланирован. Подготовка шла заранее: Сурков еще в декабре привозил в Москву спикера местного парламента Владимира Константинова. Путин держал паузу: 23 февраля завершались Олимпийские игры в Сочи, и он не хотел портить праздник. В ночь на 27 февраля российский десант в форме без опознавательных знаков быстро, без единого выстрела, захватил органы власти Крыма и блокировал расквартированных на полуострове украинских военных. Над парламентом и зданием правительства взвились российские флаги. К 4 марта, когда Путин впервые подробно высказался о ситуации в Украине и сказал, что присоединение Крыма к России “не рассматривается”, этот вопрос, как пишет Михаил Зыгарь, был уже решен¹⁷. 16 марта Крым на референдуме почти единогласно проголосовал за вхождение в состав России. (Голосование, впрочем, было организовано примерно так же, как на выборах в Чечне осенью 1991 года, когда Дудаев захватил власть и объявил себя президентом.) 18 марта Крым стал российским.

А меньше чем через месяц началась война на востоке Украины, в Донбассе. Сначала Москва поддерживала местных ополченцев в борьбе с новой киевской властью, но летом, предвидя их неизбежное поражение, пошлет им на помощь свои войска. Среди прогнозов, как Путин ответит на победу Евромайдана, не оказалось ни одного верного. Отторжение чужой территории? Кровопролитная война, которая унесет тысячи жизней? В Европе, в XXI веке? Такое слишком трудно было себе представить. Уже к лету Россию выгонят из Большой восьмерки и обложат санкциями. Но главное, проект под названием Россия был завершен: та Россия, история которой началась с голосования за независимость 12 июня 1990 года, перестала существовать. Началась новая эпоха.

Глава 35

Россия после Крыма. 2014

Второй арест

Немцов, как и все остальные, не предвидел ни присоединения Крыма, ни войны. Еще в самом начале событий, как только стало известно, что “Беркут” жестоко разогнал студентов на Майдане, он тут же предложил Митюшкиной выйти на улицу в их поддержку. “Винтажный вариант (от слова «винтить», то есть чреватый немедленным задержанием. – М. Ф.) или одиночный пикет?” – уточнила Митюшкина. За одиночные пикеты тогда еще не задерживали. Остановились на варианте с баннером – то есть винтажном. На семь вечера у Немцова был билет на поезд в Ярославль. Митюшкина волновалась:

“Ну просто знай, что ты можешь на поезд опоздать”, – написала она. – “Х с ними. Позже уеду. Там в 10 часов еще есть поезд”. – “Ну ок, до завтра”. – “Просто нельзя молчать”¹.

На следующий день, 2 декабря, Немцов и несколько активистов уже разворачивали баннер “Украина, мы с тобой” напротив украинского посольства в Москве. “Во-первых, я считаю Украину очень близкой, дружественной нам страной, – объяснял Немцов журналистам. – Во-вторых, я уверен, что если демократия в Украине восторжествует, то в России это тоже рано или поздно произойдет”².

Все, включая Немцова, были сразу задержаны. Но тогда правоохранители еще не зверствовали: из отделения полиции Немцова – как регионального депутата – отпустили даже без составления протокола. Попасть в свой любимый, ставший за эти годы почти родным городом Киев Немцов во время Евромайдана так и не смог: Служба безопасности Украины просто запретила ему въезд в страну, поскольку Янукович еще был у власти.

23 февраля Немцов успел возложить цветы у украинского посольства в память о погибших на Майдане. Как раз в этот вечер на стадионе Фишт в Сочи перед Путиным и его гостями, которые прибыли на торжественное закрытие Олимпиады, оживали картины великих русских художников – Малевича, Шагала, Кандинского – и был погашен олимпийский огонь.

Захват Крыма Немцов уже встречал за решеткой. За три зимних месяца нравы в России изменились, и на этот раз статус депутата ему не помог. На следующий день после закрытия Олимпиады, 24 февраля, московский суд выносил приговоры по “болотному делу”: рядовые активисты, которые стали его главными фигурантами, получали тюремные сроки – два, три, четыре года. Сотни человек – в том числе и Немцов – вышли к зданию суда в знак поддержки, а полиция их одного за другим заталкивала в автозаки. Немцова тогда не тронули. Но ближе к вечеру Навальный призвал всех выходить в знак протеста на Тверскую улицу в центре города, и там уже всех целенаправленно задержали, и Немцова, и Навального, и Яшина, и Митюшкину. “Меня сейчас отпустят, – объяснял Немцов Яшину в автозаке. – Я депутат, меня без санкции прокурора задерживать нельзя”³.

Яшин в ответ качал головой. Потом Немцов скажет: “Это указание лично Путина. Я уверен на тысячу процентов”⁴. Когда в отделении полиции их сразу отвели в предбанник рядом с камерами, в народе их называют обезьянниками, опытная Митюшкина поняла сразу: сегодня они отсюда не выйдут. Она оказалась права. Через несколько часов им предложили распределиться по камерам. Так Немцов и Навальный провели ночь вдвоем в одной камере в ожидании суда – на следующий день Немцову дадут десять суток ареста, Навальному семь. Как потом вспоминал Навальный, возможно, это был его самый долгий разговор с Немцовым – в камере, в ночь на 25 февраля: “И я говорил: «Боря, какая огромная проблема. Ты отличный мужик, ты все понимаешь. Но эти 90-е, они висят на тебе». То, что он кого-то встречал в белых штанах. Приватизация, в которой он не участвовал, но в которой все его обвиняли. Во всех проблемах ельцинского правительства обвиняли Немцова. И я говорил: «Давай подумаем, что с этим делать». Но и он уже понимал, что, видимо, с этим сделать ничего нельзя. Просто у времени есть лица. И нельзя стереть время, и нельзя стереть это лицо. Он был одним из лиц 90-х. И если вытащить из них Немцова, это будет, как будто не было у нас 90-х. А это сделать невозможно. Он очень хорошо это понимал. Он был относительно молодым политиком с большим потенциалом. Он хотел всем этим заниматься. Но он олицетворял 90-е, и в текущей политике это было очень сложно. Именно поэтому я очень оценил то, что он сделал в Ярославской области”⁵.

С утра Немцов разделся до торса и прямо в обезьяннике принялся отжиматься, уговаривая и Навального, а затем начал шутить с полицейскими. Следующие девять суток он провел в изоляторе на севере Москвы – опять вместе с Навальным, но уже в разных камерах, потому что “политических” всегда разделяют. Изолятор только что отремонтировали, он считался образцовым, просторные и неперенаселенные камеры, даже туалет был прикрыт дверью. Передачи можно было принимать в любом количестве и от кого угодно, и в целом Немцов ни в чем не нуждался – разве что в душе, который арестантам положен раз в неделю. Он читал “Остров Крым” Аксенова и занимался физическими упражнениями вместе с сокамерниками – четырьмя ребятами, задержанными за вождение в пьяном виде.