Трусливый ястреб Мейсон Роберт

– Я очень давно хотел пообщаться с вьетнамцем, говорящим по-английски.

– Да, – с пониманием произнес он.

– Слушай, как по-твоему, мы здесь справляемся?

– Да, – он кивнул.

– Нет, я имею в виду, что ты лично об этом думаешь? Мы побеждаем?

– Да, возможно, и так, – уверил он меня. – Как дела?

– Мои? – Может, он не понял мой акцент? – Все отлично. Отлично.

– У меня тоже все отлично, спасибо, – он слегка поклонился.

Я быстро взглянул на улыбающиеся лица ворчунов и понял, что они прекрасно знают о крайне дерьмовых познаниях переводчика в английском.

– Супер, – произнес я. – Я так понимаю, этот холм сегодня сравняют с долиной?

– Да, возможно, и так.

А это, как оказалось, весело.

– Слушай, на этих выходных сюда перевезут весь Сайгон, чтобы нам не приходилось так далеко гонять в увал, – я услышал сдавленные смешки зрителей.

– Сайгон, – он радостно кивнул, услышав знакомое слово.

Я только вошел во вкус, как из палатки вышел рядовой и рявкнул:

– Эй, Нгуен!

Улыбающийся наивный переводчик кивнул и быстро забежал в палатку. По крайней мере, он знал, как его зовут.

К трем часам дня мы загрузились в машину и полетели обратно к «Чайной Плантации». Ворчун-6 скомандовал высадить возле ожидающего его джипа. Мы поспешили к мягкому топливному резервуару в конце плантации для дозаправки. До командного пункта на холме мы летели уже самостоятельно. Я провел более резкую посадку, и на этот раз улетели только кусты, а палатка устояла.

В штабной палатке дежурный офицер, капитан, показал нам намеченный план действий на большой карте. Основная задача второй половины дня заключалась в развозке личного состава по долине. Отрядам, попавшим под огонь, требовалось подкрепление.

За весь день мы успели облететь всю южную часть долины без единого происшествия. Иногда одинокий вертолет был безопасней целого строя. Мы объясняли этот феномен тем, что враг принимал одинокий вертолет за разведчика и не открывал огонь, чтобы не выдать свои позиции. Позже нам стало известно, что в тот день мы летали над толпами чарли.

К вечеру мы уже мечтали о том, чтобы присоединиться к роте. Они наверняка уже расположились в «Индюшачьей ферме» и сейчас ужинали в лагере советников. В настоящей столовой. Успели принять настоящий душ. К тому моменту мы уже налетали шесть часов, и силы постепенно покидали нас.

– Сегодня вечером снова повезете командира, – сообщил нам капитан в командном пункте, когда мы приземлились. – Полетите в этот конец долины, чтобы он переговорил там со своими людьми, – он указал на карту. – Это займет не больше двух часов. Когда закончите, вам придется остаться в «Чайной Плантации». Вы еще понадобитесь полковнику.

Два часа в итоге растянулись до четырех, и мы закончили в десять вечера. Ворчун-6 укатил в своем джипе, скрывшись за тысячами палаток, которые перекрывали все поле. Нас предоставили самим себе. Лен пытался намекнуть, что наша рота и наши вещи были всего в пяти милях от лагеря, но Ворчун-6 хотел, чтобы мы остались.

– Поставьте свою машину рядом с медицинской вертушкой, – приказал он Лену перед тем, как отбыть. Его глубокий голос сочетался с крепким телосложением. – Найдите парней из этой вертушки и скажите, чтобы они нашли вам койку. Будьте наготове, парни, вы мне можете понадобиться.

Фактор усталости при долгих перемещениях на вертолете крайне высок. Постоянная вибрация, громкий шум и продолжительная концентрация заставила главнокомандующих ограничить полеты до четырех часов в день. Четыре часа считались хорошим объемом работы, и это было на два часа больше, чем летали наши братья на реактивных самолетах в ВВС. На деле суровая боевая реальность стирала эти ограничения чуть ли не каждый день. Шесть или восемь часов налета были обычным делом в Кавалерии. Мы с Леном только что налетали десять часов с Ворчуном-6 и чувствовали полное изнеможение. Устали до такой степени, что не хотелось возиться с сухпайками. Вместо этого мы решили отыскать экипаж медицинского вертолета и получить спальное место.

Мы нашли нужных ребят в двух сотнях футов от их «Хьюи» в четырехместной палатке.

– Не понимаю, зачем он приказал искать нас. Здесь нет дополнительных палаток, – сообщил высокий уорент-офицер. – Если хотите, может поспать на носилках. Хотя бы не на земле.

– Было бы неплохо, – отозвался Лен. – Наш бортмеханик и пулеметчик могут устроиться в «Хьюи», – он кивнул в направлении нашего вертолета, скрытого в сумерках. – Вчетвером там придется несладко.

– Что ж, тогда располагайтесь прямо здесь, – он указал фонариком на землю перед палаткой. – Можем дать вам плащ-палатку, чтобы было хоть какое-то укрытие.

– Да не, и так сойдет, – отказался Лен. – Сегодня ночью вроде как без дождя. Не хочу возиться с этой херней.

Я посмотрел на звездное небо. Оно было чернильно-черным, все в ослепительных алмазах. Звезды здесь выглядели точно так же, как и на противоположной стороне света. Полярная звезда была ближе к горизонту. Большая Медведица на месте. Орион. В детстве я очень часто изучал звезды. Я не терял надежды увидеть созвездие Южного Креста.

Лен уже который раз обращался ко мне.

– Боб, ты в порядке?

– Ага, просто изучаю созвездия.

– Слушай, не знаю, как ты, но я так устал, что готов вырубиться стоя. Пойду за носилками.

– Я с тобой.

Но сначала я дошел до нашего вертолета, чтобы сообщить Ричеру с пулеметчиком, где мы будем ночевать. Я взял носилки с «пылесборника». «Пылесборник» – позывной санитарного вертолета. У меня появилась привычка называть все объекты их позывными. Я взял носилки и отправился к Большой Медведице в направлении палатки. Пока мы размещались, пилоты «пылесборника» выползли наружу, чтобы немного поболтать.

Я больше молчал. Пока Лен с высоким уорент-офицером обсуждали свои недавние приключения, я сидел на носилках и изображал интерес, полагая, что они каким-то образом видят мое лицо, хотя их лица разглядеть не удавалось. Я просидел так с минуту, а затем откинулся назад посмотреть на звезды. Тыльная сторона моей ладони уткнулась во что-то холодное и липкое прямо за головой. Я быстро поднялся и спросил:

– Что это?

Второй пилот из экипажа «пылесборника» направил фонарик на носилки. На зеленом брезенте краснел кусок человеческого мяса.

– Их нужно хорошенько почистить, – пояснил он. – Пристает насмерть.

Он невозмутимо пожал плечами и подошел к носилкам. Держалось прочно. Наконец, ему удалось отодрать его пальцами – кусок полетел в кусты.

Спать больше не хотелось, поэтому я прислушался.

– Одна из наших машин залетела в горячую зону высадки и забрала четырех раненых, – рассказывал уорент. – Все шло как надо, пока они не взлетели. Прямо над пулеметами. Чарли сделали из них решето. Убили весь экипаж и всех раненых после падения.

Его товарищ с фонариком подхватил.

– А нас подбили при защите Плейме, – начал он, вытирая руку о штаны. – Мы сели слишком близко к траншеям, которые гуки давно успели выкопать прямо возле Плейме. Парни внутри лагеря не знали, что чарли сидят так близко. В общем, мы отправились забирать раненых. Они встретили нас на подходе. Убили пулеметчика. Нам пришлось выпрыгивать наружу и убегать. Мы спрятались на территории лагеря, – он остановился, а его товарищ одобрительно закряхтел. – Поэтому мы больше не садимся в горячих зонах. Чарли думают, что красный крест на борту – это мишень. Ублюдки вообще не уважают Женевские соглашения.

– Женевские соглашения?

– Ну да, суть соглашения в том, что нельзя трогать медиков, даже воздушных, – пояснил более низкий уорент.

– Не думаю, что чарли подписывали эти соглашения. Вот США точно не подписывали, – я влез в разговор.

Во мне проснулось неудержимое желание поспорить.

– Соглашения запрещают использование дробовиков, но в нашей роте стоит несколько ящиков с ними, для защиты территории.

Я привел в пример этот факт, чтобы уравновесить проступок чарли против «пылесборника». Мне всегда нравилось выступать в роли адвоката дьявола, и я в очередной раз вошел в образ, защищая врага.

– Ты вообще на чьей стороне? – спросил высокий уорент.

– Звучит так себе, – объяснил я. – Но если никто из противников не подписывал никаких соглашений, то они оба не имеют права обвинять друг друга в нарушении этих соглашений.

– Имеют, если противник – это куча гребаных гуков, – со злостью произнес высокий уорент.

Сторона обвинения высказала интересное соображение. А еще уорент был фунтов на сорок тяжелее меня.

– Что ж, – произнес я. – Такая точка зрения тоже имеет право на существование.

– Я думаю, что военные правила – это хрень собачья, – высказался Райкер.

Я не видел его лица, но я знал, что он улыбается.

– Согласен, – кивнул высокий уорент. – Война есть война, нам нужно перетерпеть ее и отправиться на родину.

– Надеюсь, скоро у нас это получится, – сказал Райкер. – Если мы захватим Армию Северного Вьетнама до того, как они доберутся до Камбоджи, то дадим им прикурить.

Райкер сделал паузу, и хозяева палатки одобрительно замычали.

– А когда мы дадим им прикурить, они захотят сдаться и предложат мир, как мне кажется. Они захотят сдаться и уехать домой.

– Я за, – поддержал я.

Была половина двенадцатого. Все порядком устали, и мы решили, что победу в войне стоит отложить до завтрашнего утра. Я улегся головой в другой конец носилок, чтобы не видеть пятна от куска мяса.

Лежа на спине, я снова стал разглядывать звезды. Крутое занятие. Мои мысли уплыли на другую сторону света, туда, где Пейшнс сейчас должна была сажать Джека за стол для обеда. Когда я видел его в последний раз, ему было год и два месяца, и он только-только начинал держаться на ногах. Ему нравилось играть в игру «не делай ничего, что тебе говорит мама».

– Пора кушать, Джек, – говорила она.

– Неть, – он смеялся и убегал в спальню.

– Джек, садись за стол.

Джек хихикал в спальне, забираясь на нашу высокую кровать. Пейшнс стояла в дверях и улыбалась, наблюдая за ним.

– Джек, а ну-ка за стол! Спать еще рано.

– Неть, – он хулиганисто смеялся.

– Да. Вставай, – строго говорила она.

– Эй, вставай, – Райкер тряс меня за плечо.

– Что? – я открыл глаза, в небе до сих пор были звезды. – Который час?

Может, если я намекну ему на время, он отстанет?

– Двенадцать. Нас назначили на вылет, прямо сейчас.

– Вылет?

– Да. Вставай. Ворчун-шесть будет у вертушки через десять минут.

Мы дошли до вертолета и разбудили Ричера с пулеметчиком. Через несколько минут свет от фар джипа скользнул по палаткам, и вокруг «Хьюи» заплясали тени. Джип остановился в пятидесяти футах от нас. Несколько фигур выступили вперед и перекрыли яркие лучи света. Проекции темных силуэтов плавно исчезали, съеживаясь под ногами.

Ворчун-6 подошел к нам с Райкером, за его спиной плелись два капитана.

– Кто из вас командир экипажа? – хрипло спросил он. Пот блестел от света на его шее.

– Я, – ответил Райкер.

Ворчун-6 на секунду остановился, разглядывая в бледном свете его нашивку с именем и значок уорента, обведенный чернилами.

– Мистер Райкер, со мной летит капитан, который также является пилотом.

– Так точно, сэр, – ответил Райкер.

– Посадите его в переднее кресло, чтобы он получил пару часов налета.

– Сэр, у нас есть приказ не допускать посторонних людей к управлению нашими машинами.

Хорошая попытка, Лен.

– Мистер Райкер, – Ворчун-6 повысил голос и раздулся. – Вы и ваш вертолет прикреплены ко мне. Вы сейчас в моей части, и я приказываю вам изменить состав экипажа на ближайший полет, – он придвинулся вплотную к Лену. Плотная, крепкая фигура контрастировала с долговязостью Лена. – Полагаю, мистер, – он глянул на мою нашивку, – мистер Мэйсон должен остаться здесь.

– Я не думаю, что это будет правильно, сэр, – защищался Райкер. – Боба назначили на эту задачу вместе со мной.

– Ладно, не проблема, – уступил Ворчун-6. – Пусть сидит сзади.

Вот это компромисс! Меня сослали назад? Командир пехоты не имеет права нас гонять. Сейчас Райкер его поставит на место.

– Ладно, – угрюмо произнес Райкер. – Боб сядет сзади с вами и вашими помощниками.

– Я не полечу, полетит мой помощник, – сказал Ворчун-6. – Он воспользуется вашей связью.

Ну и черт с ним, подумал я. Всего на один полет. Но стоило нам подняться в воздух, как до меня дошло, насколько все это было паршиво. Я отдал своему заместителю шлем и теперь сидел на скамье позади, оглохший и одеревеневший. Ричер с пулеметчиком сидели в темноте за моей спиной в карманах. У них были шлемы. Попрошу шлем у Ричера. Нет, им же еще торчать за пулеметами. Я чувствовал себя рыбой, выброшенной на берег. Я летел пассажиром в собственном вертолете и даже не имел возможности связаться с кем-либо на борту или на земле. Я сгорал от стыда и злости.

Так я и сидел в темноте, чувствуя себя идиотом, пока Райкер летел. В тусклом свете приборов я видел, что тупой кретин, сидевший в моем кресле, даже не трогал управление.

Мы кружили в безлунном небе. Земля была темной стороной вселенной, над которой не светили звезды. Где-то под нами командир дозора переговаривался с капитаном. Затем капитан вызывал Ворчуна-6 и докладывал ему обстановку. И снова по кругу. Мы кружили около часа. Я разглядывал едва уловимые тени на земле и высматривал трассеры. Постоянный вой турбины и порывы ветра были моими единственными спутниками.

Я почувствовал, как машина нырнула вниз. Я глянул на альтиметр, но цифры сильно расплывались. Идем на посадку? Сердце забилось. Без рычагов и педалей управления я ощущал себя червяком на крючке.

Мы продолжали снижаться; об этом свидетельствовали заложенные уши и более спокойный шум турбины. Я начал различать крайне смутные очертания деревьев в звездном свете. Приближаемся. К чему?

Трассеры бесшумно поднялись с земли и резво пролетели мимо нас цепочкой красных НЛО. Тихие, беспощадные, красивые. Когда летишь пилотом, пули слышны только при попаданиях. Сначала из темноты выскочила короткая очередь, за ней последовал долгий шквал огня. Машина накренилась, и мы круто взяли в сторону.

– Что происходит? – закричал я сквозь шум двигателя. Даже если меня и услышали, я вряд ли бы услышал ответ.

Я высунулся из двери и оглянулся. Трассеры мелькали позади. Враги не видели нас и целились на звук. Они прекратили огонь. Все, с меня хватит. Я никогда не чувствовал себя таким одиноким и уязвимым. Я вызывал подкрепление. А именно обещал Богу, что брошу курить, что не притронусь к шлюхе, даже затвор больше не передерну и еще – что поверю в Него, если только Он поможет мне выжить.

«Хьюи» развернулся и полетел обратно к пулеметам.

– Ты не веришь мне! – орал я. – Прошу тебя, Боже, черт побери, поверь мне!

Пока я пресмыкался в грузовом отсеке, ожидая знак того, что Он меня услышал, враги снова открыли огонь.

Трассеры ярко светятся в ночи. Они накаляются докрасна и кажутся больше, чем днем. Сам факт пребывания в одном небе с ними заставлял меня нервничать. Я видел этот поток прямо перед собой, и это означало, что враги целились именно в нас. Если линия трассеров видна сбоку, то пули летят в другом направлении. Райкер сильно раскачивал машину, уворачиваясь от трассеров. Последний светящийся поток безуспешно рассек темноту за нашей спиной и прекратился. Райкер продолжил поворачивать в направлении «Чайной Плантации».

Все! Сзади я больше не полечу!

Когда мы коснулись земли, я вылетел наружу и распахнул левую дверь, за которой сидел капитан.

– Вы больше ни секунды не будете летать, капитан! – я орал неожиданно даже для самого себя.

Лучше было со мной не спорить. Мы стояли рядом с топливным резервуаром, а за моей спиной светили фары джипа. Капитан был перепуган. Он посмотрел на меня, отдал мне шлем и произнес:

– Не беспокойся. Мне и этого хватило.

К тому моменту, как мы заправились и взяли на борт очередного ассистента Ворчуна-6 с его радиостанциями, было три часа ночи. Мы с Райкером не ожидали, что эта хрень с тактическими командирскими полетами затянется так надолго. И это был не конец. Теперь они требовали вернуться к месту обстрела, чтобы капитан, сидящий позади, мог дать наводку артиллерии.

Я держался высоко, пока капитан переговаривался с окруженным отрядом. Во время моей напряженной поездки в качестве пилота-пассажира нам удалось засечь позицию пулемета, установленного отрядом Армии Северного Вьетнама, который блокировал путь нашим ворчунам. В той зоне продолжались короткие стычки, поэтому в течение трех следующих часов, до самого рассвета, мы были вертолетом-ретранслятором для Ворчуна-6 и разведчиками-корректировщиками для артиллерии. Наш отряд остался в безопасности.

На рассвете Господь произнес: «Да будет свет, да вернутся же Боб с Леном в лагерь и да выпьют они там кофе». Возбуждение погасло с первыми лучами солнца, и я внезапно ощутил себя выжатым лимоном. Безжалостная настойчивая сонливость, которая обычно приходит в это время суток, добралась до меня. Я в какой-то полудреме долетел до «Чайной Плантации» и небрежно швырнул вертолет вниз. Райкер хихикал над моими попытками, как пьяный. Я тоже начал смеяться. Не от веселья. Это больше походило на рыдания с улыбкой. Пока мы сидели в кабине, капитан успел оттащить свою радиостанцию в джип. Он повернулся и провел ребром ладони по горлу, потому что «Хьюи» до сих пор держал рабочие обороты. Его жест показался мне невероятно забавным, и я уже было включился в связь, чтобы сообщить об этом Райкеру, но он меня опередил:

– Глянь, Боб. Он хочет самоубиться!

Ох, вот это было мощно. Мы истерически смеялись, пока у нас ребра не заныли.

Ричер подошел к двери Лена:

– В чем дело? – спросил он.

Я вытер слезы и заглушил «Хьюи».

Надо раздобыть кофе. Ричер остался позади, чтобы проверить машину. Либо у него были стальные нервы, либо заварной крем вместо мозгов, потому что во время боя он умудрился задремать. Теперь он бодро скакал вокруг вертолета, проверяя каждую гайку, уровень всех жидкостей. Я воодушевился, наблюдая за ним. Техническое обслуживание «Хьюи» было достаточно утомительной работой, это еще мягко говоря, но Ричер справлялся с ней идеально.

– Я смотрю, ты любишь свою машину, Ричер? – произнес я.

– Так точно, сэр. А еще я не люблю летать над этими гребаными джунглями на вертолете, который может заглохнуть и рухнуть вниз.

Мы уселись за стол, сделанный из пустых ящиков для боеприпасов. Я завтракал восстановленным омлетом, когда к нам подошел капитан-пилот.

– Парни, я знаю, что вы устали, – он уставился на наши изможденные лица. – Я пытался найти машину вам на замену. Но все глухо. – Он зажег сигарету. – Сегодня мы будем высаживать новые отряды в то место, – он указал на юг. – Похоже, мы растормошили целый улей. Постоянные перестрелки. В любом случае, ваш батальон сообщил, что нам повезло зацепить вас. Они отправили все свои вертолеты на перевозку пехоты.

– Без проблем, – произнес Райкер, вставая с места. – После этого завтрака и чашки кофе мы будем готовы, – его веснушчатое лицо озарилось улыбкой.

– Отлично, потому что вы будете нужны целый день.

Я застонал. Я застонал бы еще громче, если бы знал, что Реслер торчал там с окруженным отрядом. Его подбили, когда он подвозил припасы, и всю ночь он просидел за пулеметом вместе с ворчунами. Но мне станет известно об этом, только когда мы вернемся к «Пасторам».

Мы летали в одиночку над долиной между Плейме и массивом, перевозя небольшие отряды в новые зоны. Мы так устали, что осторожность, сноровка и даже страх покинули нас, пока мы садились в неизведанных зонах высадки без сопровождения или прикрытия. После завтрака я чувствовал себя вполне нормально, но к десяти часам утра я снова начал «плющить» «Хьюи». Как и Лен. «Плющить» – это неофициальный термин, который мы усвоили в летном училище. Он одновременно описывал звук и деформацию полозьев вертолета во время очень жесткой посадки, за которую обычно получаешь «розовый листок» и косой взгляд инструктора.

У меня начались проблемы с концентрацией. Я заходил на посадку, а затем просто сидел и пускал слюни, пока полозья не врезались в землю. От удара я вскакивал, ненадолго приходил в себя и с грехом пополам взлетал. Но если полет длился больше десяти минут, я угасал. Мы с Леном менялись каждые полчаса. Мы оба просто выгорели.

Когда наступил полдень, мы поняли, что прошло уже двадцать четыре часа с вылета из зоны «Гольф». Казалось, будто прошел месяц. Из этих двадцати четырех часов мы летали около двадцати. Неудивительно, что мы хихикали всякий раз, когда «плющили» полозья. Усталость затмила разум.

Мы продолжили летать весь день до самого вечера. Я не помню, как мы дозаправлялись. Я не помню посадки. Я не помню, кого я возил и куда. Я не помнил количество вылетов и прочие вещи, которые мне следовало помнить. Позже нас похвалили за спокойное поведение под обстрелом. Я даже не помню обстрелы.

Ворчун-6 сообщил, что мы свободны. Мы вернулись в «Чайную Плантацию» в десять вечера.

Я молча повалился на носилки с «пылесборника» и заснул.

На следующий день в шесть утра мы поднялись в воздух по приказу нашего неутомимого командира, чей воздушный флот состоял из нас и нашего «Хьюи».

Утро для полета выдалось идеальным. Я попивал кофе из фляжки, пока Райкер подменял меня в управлении. Кофе и прохладный воздух освежили мое сознание. Я чувствовал себя гораздо лучше.

Темно-голубое небо блестело над холмами с кустарниками и долинами со слоновой травой. День был ясным. Под нами, на невысоком холме выветренные овраги обнажали красную почву, складываясь в рисунок, напоминающий лачугу с остроконечной крышей, словно воздушный дорожный знак, указывающий нам в сторону деревни монтаньяров, которая ютилась в джунглях всего в паре миль отсюда.

Я сделал пару глотков кофе, пока мы летели над деревней. Планировка территории была мне уже знакома: по центру деревни стояла лачуга, минимум в четыре раза выше других строений. Думаю, в ней жил глава деревни. Параллельно целому ряду лачуг шел еще один ряд небольших кубических построек, которые возвышались над землей на четырех балках. Эти постройки располагались напротив каждого жилища. В горах я постоянно видел подобные деревни, которые выглядывали из джунглей и облепляли все холмы. Они напоминали мирные островки в океане боевых действий.

Мы приземлились на холме и получили инструкции. Все то же, что и вчера. Капитан на холме сообщил, что нам нужно будет возить парней от этих координат к новым координатам по списку, и протянул мне лист бумаги.

– Глядите в оба. Мы заманили гуков в сеть, и они могут начать дергаться.

Когда он произнес «гуков», я увидел широкую улыбку на лице тупого переводчика. По пути из палатки я спросил его:

– Как твои дела?

– Да, – он кивнул.

Мы с Райкером просто взбесились от того, что нам снова предстояло летать без сопровождения. Где рота? Почему нас не отпустят к своим? Прошлой ночью мы слишком мало спали, чтобы отдохнуть. Мы снова вырубались на ходу и швыряли «Хьюи» при посадке. К полудню мы закончили перевозить отряды и вернулись на холм, чтобы отобедать и получить новое задание. При подлете я заметил, что упрямый паренек сдался и переместил свою палатку в другое место. Я заглушил двигатель, и лопасти еще продолжали вращаться, когда из палатки к нам выбежал санитар со срочными новостями.

– Запускайтесь обратно. Джип подорвался на мине в пяти милях отсюда.

Ричер, успевший только открыть капот двигателя для проверки, громко захлопнул его и запрыгнул вместе с остальными в «Хьюи», пока я заводил вертолет. Когда мы ослабили давление на полозья, к нам на борт запрыгнул солдат-медик.

Он кратко объяснил нам ситуацию через микрофон Ричера, пока мы плыли над деревьями на ста двадцати узлах.

– Джип перевозил шестерых солдат из артиллерийской бригады. Два человека на передних местах выжили. Остальные четверо либо ранены, либо мертвы. У них есть радио «Прик-10», поэтому мы можем поддерживать связь.

Впереди возле точки, которая совпадала с координатами, нацарапанными шариковой ручкой на ладони медика, я увидел дым.

– Вон они, – сказал я.

Мы приземлились перед джипом, вернее, перед его останками. Машина была покорежена, как сломанная детская игрушка. Края смятого, порванного метала дымились. Джип подорвался на гаубичном снаряде, который зарыли на дороге и активировали дистанционно. Сесть перед носом джипа было глупо, вокруг могли быть мины. Это был один из редких случаев, когда мы позволили парням с земли выбирать место посадки. Сержант подбежал к моей двери. Я вытянул ему микрофон, и он сообщил мне, что двое парней с заднего сиденья джипа до сих пор еще были живы.

– Грузить мертвых назад? – его глаза были широко раскрыты.

Мы кивнули. Они начали загрузку. Раненые были без сознания, в изорванной одежде, в крови, все серые.

У одного из погибших ступню вырвало вместе со штанами. Второе тело я пока не видел.

Во мне сработал какой-то инстинкт журналиста, и я сделал пару быстрых снимков, пока раненых тащили к нам. Я поймал в кадр солдата, несущего оторванную ступню, и вдруг до меня дошло, чем я занимаюсь. Я замер. Это было похоже на вопиющее вторжение в частную жизнь. Больше я никогда не фотографировал раненых или мертвых.

Я крутился в своем кресле, наблюдая за погрузкой и координируя Ричера по связи. Солдату, который потерял ступню, вдобавок оторвало яйца. Он лежал голый на спине, нацелив свою изорванную культю в открытую дверь. В расщепленной кости застрял комок грязи. Я пытался отвести взгляд от его паха, но не мог. На месте его мошонки торчали одни лохмотья из кожи. Ричер выглядел так, будто его сейчас вырвет. Не знаю, как со стороны выглядел я сам. Я попросил Ричера передвинуть мертвеца подальше от двери. Он мог выпасть. Суетящиеся ворчуны забросили ступню внутрь. Кровь сочилась сквозь порванный шерстяной носок над голенищем ботинка. Медик задвинул ее под сиденье.

Я повернулся и увидел рядового, бредущего в замешательстве мимо клубов дыма и держащего за волосы голову человека, которого он, по всей видимости, знал лично.

– Голова? Нам надо везти голову? – спросил я Райкера.

Райкер кивнул. Солдат забросил голову к остальным частям тела. Медик отвернулся, заталкивая окровавленную голову под сиденье. Он бил пяткой прямо по носу.

– Мы не можем найти его тело. Думаю, нам нельзя больше оставаться здесь. Головы хватит? – заорал ворчун.

– Конечно. Более чем. Полетели, – отозвался Ричер.

Я направился в Плейку на максимально возможной для «Хьюи» скорости. Со стороны двери Ричеру сообщили, что Одноногий съезжает к самому краю. Я попросил помощи у медика, который уперся ногой в окровавленный пах Одноногого. Тело перестало съезжать, но изорванная кожа на его культе начала хлопать на ветру, забрызгивая кровью весь отсек и попадая на Ричера, который сидел за пулеметом.

Ворчун плакал. Один из раненых, его друг, только что умер. Второй раненый еле дышал. Мне захотелось ускориться до тысячи миль в час.

Райкер связался с лагерем, чтобы мы могли сесть в Кэмп Холлоуэй без задержки. Мы молнией пронеслись мимо башни и приземлились на красный крест рядом с только что разбитой госпитальной палаткой. Носильщики выскочили из палатки, чтобы принять груз.

Я видел, что у них было слишком много работы. Рядом с госпитальной палаткой лежала гора погибших американских солдат.

Второй раненый умер.

Мы проиграли гонку.

Носильщики действовали со знанием дела, они скрестили руки мертвеца на груди, а затем одним движением скинули его с пола грузового отсека на носилки. Я наблюдал за тем, как два специалиста сгружали Одноногого. Они скинули его бесформенной кучей на брезент. В золотом браслете на левой руке отражалось солнце. Специалисты смеялись. Над чем? Я не понимал. Возможно, они так привыкли к своей работе, что находили ее забавной. Возможно, это был нервный смех. В любом случае, их беспечность стала для меня последней каплей. Я вылетел наружу и заставил их заткнуться, не дав им дойти до палатки. Я набросился на них и кричал, и кричал, и кричал.

– Так, рота Первого из Седьмой [1-й батальон, 7-я дивизия, подразделение Первого отряда кавалерии] окружена вот тут, – Шейкер указал на точку между рекой Йа-Дранг и массивом Чу Понг, стоя возле большой карты в нашей палатке для брифингов. – Чарли здорово их прижали. Ворчуны сообщают, что чарли не могут прорвать оборону, но им нужно вывезти несколько раненых. – Шейкер ненадолго замолк, сверяясь со своими записями. – Сегодня я отправлю к ним пять машин. Луны не будет, поэтому темнота послужит нам прикрытием.

Он снова закурил. Он курил даже больше моего. Привычка подкуривать одну от другой придавала ему нервный вид, но я сомневаюсь, что он нервничал. Я думаю, его жесткость объяснялась тем, что он был единственным чернокожим командиром взвода в батальоне. Он сделал еще одну затяжку и начал зачитывать имена экипажей и номера машин. Я слушал вполуха, зная, что нам с Райкером дадут возможность отсидеться и отдохнуть. Затем я услышал:

– …Райкер и Мэйсон, восемь-семь-девять.

– Что? – вскричал Райкер.

Шейкер сделал вид, что не заметил. Он бросил взгляд на свои часы.

– Сейчас семнадцать тридцать. Поужинайте и чтобы к двадцати ноль-ноль вы были на стоянке, готовые к запуску машины.

Он повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился.

– Все, кто не летит, остаются на территории роты и несут боевое дежурство.

Стоило ему уйти, как все разбрелись по сторонам, и я услышал разочарованное ворчание солдат, которым запретили покидать лагерь. Судя по всему, в Плейку можно было найти стоящие бары.

На лице Райкера читались и мои чувства. Создавалось ощущение, что наш доклад по возвращении с задания был проигнорирован. Всего два часа назад мы вернулись с марафона, который нам устроил Ворчун-6. Шейкер знал, что сегодня мы успели налетать уже восемь часов, плюс двадцать часов за прошлые сутки. Он что, пытался убить нас?

– Нет, я не пытаюсь вас убить. – Я догнал Шейкера на тротуаре в лагере советников. – Мэйсон, ты новичок в нашем подразделении, только из училища, и я отвечаю за твою подготовку. Тебе нужно как можно больше летать по ночам.

– Но…

– Ты спал сегодня ночью, так?

– Да.

– Ну вот и будь готов к двадцати ноль-ноль.

Он ушел, прежде чем я успел раскрыть рот. Я хотел объяснить ему, что я сильно устал и вымотался. Но вместо этого разозлился.

Только из училища, черт меня дери! Я мысленно общался сам с собой, шагая в столовую. Нужен ночной налет, да? Хочешь меня проверить? Ладно, давай посмотрим, на что я способен. Теперь у меня появилась цель поважнее выживания.

Армия Северного Вьетнама позволила нам спокойно приземлиться. Они даже подождали, пока бортмеханики и пулеметчики выйдут для погрузки раненых. Когда они убедились, что мы сели и занялись делом, начался обстрел. Нас спасла только безлунная ночь. Я помню, как сидел в кабине и не мог разглядеть два «Хьюи», которые стояли прямо передо мной. Все навигационные огни были выключены. Единственным источником света была слабая красная подсветка нашей приборной доски – пока чарли не начали стрелять. Ярко-красные трассеры вылетели из-за темной линии деревьев. Они не видели нас, поэтому беспорядочно поливали огнем всю зону высадки. Ворчуны рассредоточились и начали отстреливаться.

Шейкер заорал:

– Желтый отряд, на взлет!

Затем он улетел. Он не знал, что его бортмеханик до сих пор был на земле, помогая тащить очередного раненого ворчуна. Покинутому механику предстояло провести следующие несколько часов на земле.

До взлета мы успели загрузить четверых. Две машины позади нас были еще пусты.

Мы взлетели колонной по одному прямо под трассеры. Армия Северного Вьетнама стреляла на звук, и у них неплохо получалось. С моей позиции ситуация выглядела крайне паршиво. Я управлял машиной, виляя вправо-влево во время взлета, надеясь увернуться от пуль. Пока я был занят этим, весь мир замер вокруг. Наступила тишина. Горящие красные шары свистели мимо меня. Увидев расплывчатый горизонт, я резко накренился влево и вырвался из лап красной смерти, которая бросилась искать другие цели.

Звук снова вернулся, и я услышал сообщения в канале связи. Четыре из пяти вертолетов поймали пули. Мы стали исключением. К нашему удивлению, никто не пострадал.

В зоне высадки осталось восемь раненых и бортмеханик из экипажа Шейкера.

Мы вернулись в Плейку и выгрузили раненых. По пути Шейкер решил, что в зону высадки с ним полетят еще два вертолета. Нам с Райкером предстояло в очередной раз испытать свою судьбу.

Час спустя, когда мы возвращались в зону высадки, ворчуны связались с Шейкером и доложили, что в зоне высадки стало слишком опасно, поэтому командир решил сесть в двух милях оттуда и подождать.

Меня распирало от адреналина так, что я готов был лететь обратно вопреки всему. Я даже подумал, что Шейкер струсил.

Мы сидели, пристегнувшись и заглушив двигатели. Вокруг была кромешная тьма. Эту зону высадки расчистили сегодня днем, она считалась безопасной, но в это никто не верил. Мы были начеку.

Адреналин отступил. Я наблюдал за белыми мушками, скачущими перед глазами, и чувствовал, как улетучивается мой настрой. Мрачные мысли сливались с беспросветным миром. Рано или поздно все это закончится, думал я. Мое сознание спуталось. Если не вьетконговцы, то я сам себя сведу в могилу. Интересно, что думает Шейкер насчет просиживания штанов в этой дыре? Мы с Райкером сидели молча.

Я услышал шум небольшого вертолета-корректировщика (H-13), пролетавшего над местом с окруженными солдатами, – это был разведчик из батальона Кавалерии 1/9. Я представил себе пилота с кольтом сорок пятого калибра на поясе, в ковбойских сапогах, с нафабренными усами и волевым подбородком, который вглядывается в темноту, выискивая признаки Армии Северного Вьетнама. По инструкции он должен был летать низко и медленно, чтобы вьетконговцы могли открыть по нему огонь. Если ему удастся выжить, он сможет дать наводку артиллерии или боевым вертолетам. Менее чем за полгода разведывательная группа потеряет четырнадцать пилотов из двадцати.

Он нарезал круги в полной темноте. Армия Северного Вьетнама не реагировала. Пилот устал от пассивных поисков и либо он, либо его механик начали стрелять по джунглям из ручного пулемета. Трассеры выглядели как красные языки пламени, пикирующие из ниоткуда. Это сработало. После нескольких очередей вьетнамцы открыли ответный огонь. Трассеры начали выскакивать из джунглей в направлении, которое выбиралось наугад. Когда они начали стрелять, пилот прекратил огонь. Они выдали позицию. Через несколько минут где-то рядом застучали минометы. Атака продолжалась минут пять. Вертолет вернулся проверить обстановку. Он снова обстрелял джунгли и пролетел еще ниже, чем в прошлый раз, но никто не выстрелил в ответ. Либо пулеметчика стерло минометной атакой, либо враг поумнел. Нам предстояло угадать правильный вариант.