Империя вампиров Кристофф Джей

I. Наивысшая истина

– Твою сестренку зовут… Селин, но ты называешь ее иначе.

Серафим Талон смотрел на меня через разделявший нас костер. Мы устроились в небольшой пещерке, было тепло; пламя отражалось в глазах мастера Серорука, смотревшего на его языки. Я же свел брови к переносице, глядя на Талона, и постарался наполнить голову шумом.

– Черные волосы, – сказал он, поглаживая усы. – Черные глаза. Пакостница. Зачинщица. Потому-то ты и называешь ее… чертовкой.

– Проклятье, – шепотом выругался я.

Я опустил глаза и со вздохом помассировал виски. Голова трещала, воли не осталось. Сколько я ни старался, серафим в который раз вытянул из моей головы образы и правду всего за минуту или около того.

– Ты делаешь успехи, мой клубнеголовый маленький горшок дерьма, – заявил Талон. – Но этого мало. Раз уж я проникаю сквозь твою защиту, то старожил Восс сделает это в момент. Поработай над собой.

– Я и работал, серафим. Каждый день с тех пор, как мы покинули Сан-Мишон.

– Ну так работай день и ночь, – прорычал Талон. – Когда мы настигнем нашу добычу, ты должен быть готов.

В лице я не изменился, но внутренне фыркнул: «Когда мы настигнем добычу?»

Великий Спаситель, мы за ней уже месяцами гонялись.

Серафим Талон, Аарон, Серорук и я. Более странного отряда я еще не знал. Выехав из Сан-Мишона, мы направились на северо-запад, в сторону Годсенда – по следу месячной давности, окруженные холодными черными пиками и умирающими деревьями. В начале нашего пути зима еще толком не началась, зато сейчас снег валил густо, а на дорогах было тускло и одиноко.

Брат Серорук пустил в ход дары крови Честейн: когда мы укладывались спать, он расспрашивал о нашей цели мудрых сов и хитрых лис. Кто-то о ней слыхом не слыхивал, зато другие тихонько сообщали о разных чудовищах, восстающих в лесах на юге, мрачных фигурах и феях, бродящих по болотам с ножами из сверкающей кости. И совсем немного нашлось тех, кто поведал о женщине – темной, смертельной, – что едет по одиноким дорогам в компании других теней. На север. Строго на север.

Мы шли по ее следу, как упорные гончие.

Заглянули в многолюдный городок по названием Олмвуд и там услышали историю, схожую с историей Скайфолла: дочь олдермена убита, группа аристократов поражена иссушающей хворью. Выжженное нами гнездо было небольшим: одна-единственная пиявка-птенец, которая даже не знала, что она такое. История повторилась и в Беномм, деревушке на распутье, и в городке сребродобытчиков Толбруке. Мало-помалу мы составили портрет той, за кем гнались. Бледной охотницы, наполнявшей детские могилы всюду, где бы ни появилась.

Марианны Лункуа.

Вороненка.

Прекрасная – об этом в первую же очередь вспоминали все. Перед ее коварным обаянием не могли устоять ни мужчины, ни женщины. Охотилась она в кругах высшего общества – в шелковом убранстве, источая лесть, – и ударяла, словно паук, на прощание по сыновьям и дочерям знати.

Сопровождало ее полдюжины спутников. Первый, еще один холоднокровка, выдававший себя за ее сына – черноволосый лощеный юноша по имени Адриен. Остальные пятеро прислуживали им. В Толбруке, прямо как в Скайфолле, Лункуа сообщила олдермену, что собирается осмотреть участок на склоне. В крепости Циирфорт за высокими стенами завороженный капитан устроил очаровательной даме и ее милому сыну экскурсию по гарнизону, а после его дочь нашли убитой в собственной кровати. Мы пока еще не понимали, почему вампирша атакует именно города вдоль хребта Годсенд, но занималась она этим намеренно. И мы отставали от нее на шаг.

Близилась холодная поступь зимосерда, реки уже сковало ледяной коркой. Мы остановились в тени покрытого снежной шапкой пика Элоизы, ангела воздаяния. Чуть дальше к северу высилась гора Рафаила, ангела мудрости, а в долине меж этих двух гор располагалась следующая остановка на нашем многомесячном пути – богатейший городок сребродобытчиков в провинции и, по совпадению, ставка Ааронова отчима.

Владения барона Косте.

С Аароном я все еще был на ножах. Верил, будто это он пытался убить меня тогда в Сан-Мишоне и случайно погубил бедняжку Ифе. От мысли, что мы едем в его отчий дом, что мне надо будет спать среди его людей, становилось не по себе. Отношение Аарона ко мне не изменилось: по ночам он наблюдал за мной через костер молча и с угрозой во взгляде, – но я рассчитывал, вдруг вблизи родного гнездышка наш барчук хотя бы немного повеселеет. О матери он отзывался неизменно тепло, и, казалось, предстоящая встреча должна его радовать.

Однако день ото дня он становился только мрачнее.

Ночью накануне прибытия мы остановились в пещере в восточном склоне Рафаила. Наши сосья сгрудились у входа, и снежные хлопья липли к их мохнатым шкурам. По пути Талон обучал нас с Аароном премудростям защиты разума, и хотя мне претило, что серафим копается у меня в мозгу, я знал: вампиры клана Восс умеют читать мысли слабых. Поэтому пусть лучше в них лезет Талон, чем один из Воссов, ведь первый укрепит мой разум, второй – разорит его.

Покончив на сегодня с уроками, серафим протянул руки к огню.

– Великий Спаситель, от такого мороза кровь в жилах стынет.

Потирая саднящий лоб, я глянул в сторону севера.

– И реки в руслах тоже.

Аарон посмотрел на меня и кивнул. Может, мы с ним и были не в ладах, как лед и пламя, но насчет этой угрозы мнение разделяли.

– Скоро Вечный Король выступит из Тальгоста.

– Возможно, – проворчал Серорук. – Но не наверняка. Терпения у древних вампиров в избытке. Фабьен Восс выступит, когда будет готов.

– Мы мало что делаем, – хмуро произнес Аарон. – Гоняемся за тенями и призраками.

– Старожил крови Восс не просто так перевалил через хребет Годсенд, де Косте, – прорычал Талон. – Остановив Лункуа, мы не дадим ей исполнить свою роль в планах Фабьена.

Мы молча уставились в огонь. Умом я понимал, что надо проявить не меньшее терпение, чем наша добыча, но, как и де Косте, чувствовал, что за Марианной Лункуа мы гоняемся уже целую вечность. Над Нордлундом, словно топор палача, нависла угроза вторжения. Армия императора разделилась на два гарнизона и стояла в фортах – Авинбурге, на севере, и Шаринфеле, на юге, – а мы так до сих пор и не знали, куда придется удар.

– Благая Дева-Матерь, – прорычал я. – Это место холодное, как сиськи болотной ведьмы.

Глаза серафима Талона сверкнули под черными дугами бровей. Пригладив длинные усы, он порылся в седельной сумке и достал из нее серебряную флягу. Сделав из нее большой глоток, протянул мне. Я даже со своего места уловил запах водки.

– Merci, но нет, серафим.

– Ну же, слабокровка. – Талон ткнул мне флягой в лицо. – Отвергая щедрость, наживаешь врага. Так говорит Господь, а в Писании не сказано, что пить грешно.

– Дело не в грехе, серафим. Просто неохота идти по стопам отчима. Пьяный, он сущий дьявол.

– Хмф. – Аарон потянулся за флягой. – И мой тоже.

Моргнув, я воззрился на то, как де Косте прикладывается к фляге и делает длинный неспешный глоток. Наш барчук всегда говорил лишь о матери, и ни разу – о мужчине, что его вырастил.

– Мой отчим был солдатом, – признался Серорук. – Любил выпивку. Помню, как-то вечером он в стельку напился и потерял ключ от дома. Так что когда наконец добрел до двери, то влез в окно и забрался в кровать, в которой, как он думал, спала мама. Оказалось, он влез в дом магистрата и улегся с его женой.

Над костром зазвучал смех, и даже Серорук изобразил тень улыбки.

– Магистрат не обрадовался.

– О, а как насчет его жены, наставник? – спросил я.

Серорук невозмутимо посмотрел на меня.

– Это ты у нее спроси, малец.

Я снова засмеялся и поплевал на оселок, которым точил Львиный Коготь.

– Когда я был мальчишкой, мама однажды пресытилась пьянством отчима и спрятала его одежду, чтобы он не смог пойти в таверну. А он все равно ушел – обрядившись в платье, которое она надевала на службу в церковь. Гордый, как лорд, прошествовал по улице в ее лучшем церковном наряде. Оно было белое, в голубой цветочек.

– Какая прелесть, – кивнул Серорук.

– Лодыжки у него были что надо, – неохотно признал я.

Серафим Талон сделал еще один большой глоток из фляги и вернул ее Аарону.

– Помнишь ту охоту в Бофоре, Серорук?

– Со стариком Янником? Как такое забыть.

Я навострил уши. Брата Янника, уже сломленного, предали Красному обряду в моей первый же вечер в Сан-Мишоне, но истории о ветеранах, рассказы об ужасах, славе и крови мне слушать нравилось.

– Вы вдвоем охотились? – спросил я, переводя взгляд с одного на другого.

– Я же не всегда был серафимом в Ордене, дерьмокровка, – проворчал Талон. – Я свою эгиду получил, пока тебя еще мотало головастиком в мошонке твоего безбожного папаши.

– Это было много лет назад, Львенок, – сказал Серорук. – Я тогда еще только дал обет. Несколько месяцев в доках Бофора рыскал закатный плясун. Старый аббат Дулэн отправил нас троих туда, чтобы мы положили праведный конец его бесчинствам.

Талон кивнул.

– Чем чаще принимаешь облик зверя, тем заметнее становится его метка. Нам попалась матерая сволочь, жуткий волкорожденный. Даже в шкуре человека у него были волчьи глаза, волчий хвост, волчьи лапы. Он приманивал уличных девок обещанием денег, заводил их в тень и там потрошил, аки агнцев. Ловили мы его на живца. Вытянули соломинки, и вот старик Янник, в парике и платье с вырезом на спине, благоухая шлюшьими духами, ходит туда-сюда по сраной пристани. Ни дать ни взять – дешевая потаскуха.

Серорук покачал головой.

– Я таких красивых ног у мужчин больше не видел.

– И они свою роль сыграли. Не устоял даже этот подонок, закатный плясун. Попомни мои слова, слабокровка: хороший охотник использует слабости врага против него же, а желание – это слабость.

Серорук со вздохом посмотрел в огонь.

– Как мне не хватает этого болтливого старого пса Янника. Это ведь он прозвал меня Сероруком.

– Добрый был охотник, – кивнул Талон. – И друг тоже.

– Oui. – Мой наставник покачал головой, и в его бледно-зеленых глазах я увидел скорбь. – Однако Янник решил верно, и я молю Господа Всемогущего и всех его мучеников даровать мне мужество, когда придет мое время и жажда возьмет свое.

Я все еще помнил, с каким ужасом взирал на смерть Янника: настоятель ритуально убил его, а после сбросил в воды реки Мер, пока sangir – красная жажда – не забрала старика окончательно. Это была смерть, достойная угодника-среброносца. Настоящего мужчины. Но взглянув на семиконечную звезду у себя на ладони, я вдруг задумался о том же проклятии у себя в жилах: сколько бы мы ни курили санктуса, sangir в конце концов всех нас сведет с ума. Впрочем, нам, как и Яннику, следовало опередить ее.

– Лучше умереть человеком, чем жить чудовищем, – пробормотал я.

Талон мрачно кивнул:

– Vris.

– Vris, – повторил за ним Серорук, вороша угли.

Наивысшая истина.

Потрескивали поленья в костре, и Серорук с Талоном молча смотрели в его пламя. Тишина затянулась. Угрюмый и молчаливый Аарон все прикладывался к фляжке. Наконец я заговорил снова, желая нарушить неуютную тишину:

– За что старик Янник прозвал вас Сероруком, наставник?

– Гм-м-м… Что об этом рассказывать, Львенок.

– Знаете, каменщики в Сан-Мишоне, заключили пари: кто узнает ваше настоящее имя, получит недельное жалование просто так.

– Азартные игры – грех, но последний раз, когда я слышал об этом пари, ставка составляла трехдневный заработок.

– Ваша легенда со временем как будто только растет, – улыбнулся я.

– Легенды, они такие, Львенок, но растут они не в ту сторону. Просто человек, поющий свою песню, глух к музыке неба. Как мне услышать глас Божий, когда я влюблен в звучание собственного голоса?

В Сероруке ощущалась спокойная уверенность. Непоколебимая вера. Он не нуждался в смертном признании, не хвалился – ему хватало просто служить Вседержителю и благому, мать его так, Спасителю. Я завидовал этой его смиренности. Но Талон, глядя на наставника, заговорил:

– Тогда я сам расскажу эту историю. Янник поделился ею со мной однажды вечером за кружкой вина.

– Ну очень достоверный источник, – фыркнул Серорук. – Пьяные сплетни в трапезной Сан-Мишона.

Однако Талон продолжал, не обращая на него внимания, он понизил голос и подался вперед:

– Это, знаете ли, случилось, еще когда Серорук сам ходил в учениках. История гласит, что на него и его наставника напали пятеро холоднокровок в недрах старых развалин близ Лох-Сие. Вампиры устроили засаду: мастер Мишель погиб, и Серорук отступил, но на рассвете вернулся, один, вооруженный лишь мечом и защищаемый верой. А когда вновь вышел из подземелья, то пепел пиявок столь густо покрывал его руки, что не было видно кожи. Вот так, – Талон кивнул на нашего наставника, – он и стал Сероруком.

– Хмф, – нахмурился тот.

– Что-то вы не спешите этого отрицать, наставник, – заметил я.

– А какой смысл? Раз уж сплетни въелись в умы? В следующий раз, Талон, скажи, что я убил дюжину пиявок. Для ровного счета.

– Это тяжкое бремя, наставник, – улыбнулся я. – Быть героем.

– Героем, – фыркнул он. – Помяни мое слово, младокровка: героем быть плохо. Героев поджидает дурная смерть, вдали от дома и очага.

Я посмотрел в огонь, размышляя о том, что я такое. О постигшей старого Янника судьбе и ожидавшем всех нас безумии. Серорук сплюнул в огонь, и пламя зашипело.

– Хватит праздных разговоров. Завтра мы прибудем в Косте. Что положено знать товарищам о твоем родном городе, инициат?

Все взгляды устремились на Аарона. Барчук отпил из фляги и поморщился. И снова от мысли, что мне предстоит оказаться в родной берлоге этого подонка, у меня в животе будто образовался камень.

– Косте – богатейший город провинции, – сказал Аарон. – Его богатство – в серебре и железе. Барон в фаворе при дворе, он друг самого императора Александра. Мой брат Жан-Люк – капитан Золотого войска в Авинбурге. Моя мать – троюродная сестра его императорского величества, но… где они – и где я.

– За прошедший месяц мы собрали сведения о нашей цели, – сказал Серорук. – Может статься, что в стенах Косте нас и поджидает наш Вороненок. А через два дня – праздник Святого Максимилля. Уверен, город будет гулять.

Аарон усмехнулся:

– Барон де Косте случая покутить не упустит.

– Ну так выше нос. Наша добыча – бонвиванка, которую роскошь манит, как блестящие вещи – сороку. Если она затаилась в тени Косте, то время от времени станет выбираться в свет. Так что спите. Не бойтесь мрака. – Серорук бросил на меня предостерегающий взгляд. – И чтобы никаких грез о героизме, лишь о преданной службе Господу вашему Богу.

И мы улеглись спать. Я прислушивался к треску поленьев в костре и старался не думать о холоде, о зме, пригревшемся у костра напротив меня. Я не знал, что нас ждет в Косте, как не знал и того, попробует ли Аарон закончить начатое в Сан-Мишоне. Однако я чувствовал: наша цель близка. В Скайфолле я позволил нетерпению взять верх надо мной и решительно настроился не повторить ошибки. Впрочем, несмотря на предостережения Серорука грезилась мне именно слава.

Слава и улыбка той, у которой родинка над губой и волосы цвета воронова крыла.

II. Нежеланные гости

В Косте мы прибыли на следующий день, как раз когда солнце отходило ко сну. Город был куда пышнее того же Скайфолла: прекрасная россыпь домов из темного камня под светлыми крышами, вытесанных по берегам величественного водопада. Зима пока еще не сковала его льдом, но над обрывом уже виднелись огромные застывшие изваяния, сверкавшие подобно бриллиантам. Крупный город делила надвое река, через которую было перекинуто три моста. И над всем этим, на горе, высился благородный замок под реющими знаменами: поделенное на четверти зеленое поле, украшенное двумя скрещенными боевыми молотами, – герб семьи де Косте. Когда мы въехали в крепкие ворота, весь город, несмотря на мороз, гулял.

Жан-Франсуа молча постучал пером по странице и выгнул бровь.

Габриэль вздохнул.

– День святого мученика Максимилля – это самая большая попойка во всем элидэнском календаре. Не такая торжественная, как Рождество или Колесование – дни рождения и смерти Спасителя, – но один из важнейших праздников в году. Максимилль де Августин – военачальник, который не то получил назначение от самого Господа Всемогущего, не то просто был безумным скотоложцем, это уж смотря кому верить. В общем, однажды он собрал войско и во имя Единой веры захватил Элидэн вместе с Нордлундом и Оссвеем.

Он погиб в сражении, получив стрелу в глаз, хотя, казалось бы, Господь должен был предупредить его, Своего избранника, об этом. Однако сыновья Максимилля продолжили завоевания и захватили Зюдхейм с Тальгостом, объединив наконец разрозненные королевства в единую империю под знаменем Колеса. Они выковали Пятисложный престол, начали династию Августинов и нарекли дорого старика-папашу седьмым мучеником. С тех пор народ в день его смерти нажирается до поросячьего визга.

Когда мы проезжали под стенами города, Аарон нахлобучил треуголку на самые глаза и высоко зашнуровал воротник, чтобы никто не видел его лица. Одни горожане провожали нас подозрительными взглядами, осеняя себя колесным знамением, другие смотрели на нас с вожделением, чуя зверя в наших шкурах, но большинство продолжало пить и ухом не вело. Я в жизни не видел такого крупного города, как Косте: домом его называло тридцать тысяч человек, и почти все они в ту ночь высыпали на улицу. И если в этой толпе прятался вампир, учуять его могли только лучшие псы.

Но куда им было до нас.

Въезжая в городские ворота, я дивился тому, какой странный оборот приняла моя жизнь. Еще девять месяцев назад я бродил во сне: мальчишкой, сыном кузнеца, который даже не представлял, какое будущее обрушится на него. И вот он я, облаченный в черную кожу и украшенный серебром… Признаюсь, никогда еще себя столь живым не чувствовал. Молодой лев, на охоте, нос по ветру. И пусть я еще не взял след добычи, зато хотя бы пробудился.

Извилистыми улицами мы ехали вверх по склону, мимо переполненны таверн и шумных борделей. Аарон кивнул в сторону крепости наверху.

– Каждый год этим вечером мой отчим устраивает пирушки для лордов. Сегодня в этих залах будет полно местной знати.

– Значит, тебе придется переждать снаружи? – пробурчал я.

– Всю ночь не спал, придумывал эту шпильку, пейзан?

Я показал ему папаш, а он хлопнул себя по шее, будто прибил муху. Собачиться в такое время было глупо, к тому же сегодня ночью я мог оказаться один на один с Аароном, прикрывающим мой тыл, и после того нападения, которое он устроил мне в конюшне, я бы не удивился удару ножом в спину.

– Хватит грызться, – прорычал Серорук. – Сегодня мы на охоте.

Я окинул жестом руки свои пальто и меч.

– Если намереваемся затаиться среди овец и ждать, когда волк покажет зубы, то разумно ли одеваться как пастухи?

Талон кивнул.

– Мы и правда выделяемся, как четыре затянутых в кожу оттопыренных пальца.

– Уверен, что подходящими нарядами можно разжиться у хозяина дома. – Аарон со вздохом потер подбородок. – Поэтому, я думаю, нам лучше все же пойти поговорить с ним.

Звеня копытами по булыжной мостовой, кони несли нас выше, и ко времени, когда мы добрались до крепости, свет уже давно померк. Решетка была гостеприимно поднята, мост опущен. На стенах горели факелы, освещая холодный туман во внутреннем дворе. Я разглядел солдат в добротных доспехах и табардах с гербом дома. Гордо реял флаг семьи де Косте, и все сверкало чистотой.

Поприветствовать нас вышел командир стражи, облаченный в тяжелую кольчугу. Не успел де Косте опустить воротника, как мужчина уже признал его.

– Мастер Аарон…

– Рад видеть вас, капитан Данье. Как ваш сын?

– Merci, милорд, прекрасно. – Затем он осмотрел всех нас, и по смеси страха и легкого отвращения в его взгляде я понял: он знает, кто мы такие. – Что привело вас домой после стольких месяцев, мастер Аарон? Да еще в… такой компании?

– Мне необходимо поговорить с матерью.

– Она готовится к празднику, милорд, так что, боюсь, не сможет…

– А я боюсь, что пока меня тут не было, вы позабыли о манерах, капитан. – Белокурый барчук выпрямился в седле, так и сочась до боли знакомыми заносчивостью и уверенностью. – Если только в шато де Косте не вошло в обычай, чтобы прислуга не слушала хозяев.

– Простите, милорд, но ваш батюшка приказал, если вы когда-либо ве…

Капитан не договорил, потому что Аарон наклонился к нему и, хищно сверкая глазами, проговорил:

– Передайте моей матери, что я желаю увидеться с ней, капитан.

Лицо капитана помрачнело, взгляд сделался тупым.

– Сию минуту, милорд.

– Устройте наших коней в стойла. Если ваши люди сидят без дела, то пусть заступают на часы. Этой ночью в дом вашего хозяина явится смертельная угроза. Она не носит серебра на шее.

Аарон перевоплотился в наследника благородной семьи легко, будто надел старое пальто, и я сразу же вспомнил все, за что его недолюбливал. Он распоряжался таким тоном, словно верил в свое превосходство над этими людьми – и надо мной тоже. Настоящая змея, и – неважно, на охоте мы или нет, – будь я проклят, если снова дам ему себя ужалить.

Спустя десять минут мы стояли в величественном аванзале замка де Косте, в окружении гобеленов тонкой работы и мраморных статуй. Наверх вела широкая лестница, а слева я увидел бальную залу, украшенную и полную суетящейся прислуги. На длинных столах лежали светлые льняные скатерти, а на хорах с видом на выложенный красным деревом и сверкающим перламутром танцевальный пол репетировал квартет бардов.

Если от богатства Скайфолла голова у меня кружилась, то местная роскошь вызывала тошноту. Я и представить не мог, каково было расти в таком месте. Неудивительно, что де Косте вел себя так, будто каждое утро ему перед завтраком отсасывала сама Дева-Матерь.

– Сын мой?

Аарон поднял взгляд, и напряжение сошло с его лица. На площадке лестницы стояла статная дама в прекрасном платье изумрудного цвета и пышном парике. Ей было где-то сорок; лицо – припудренное, глаза – того же голубого цвета, что и у Аарона.

– Мама, – прошептал он.

– Аарон! – вскричала женщина, сбегая вниз и бросаясь к нему в объятия. В ее глазах блеснули слезы, и она, крепко обняв сына, закружилась с ним, будто в танце. – Когда ты прибыл?

– Только что. Мастера Серорука ты, должно быть, помнишь? А это – мои товарищи, мама. Серафим Талон де Монфор и Габриэль де Леон.

Баронесса удостоила нас идеального книксена.

– Любому товарищу моего дорогого сына в этих стенах всегда рады. Но, слава святому Максимиллю и Деве-Матери, я и не надеялась так скоро увидеть тебя, сынок. Чем я заслужила такое благословение?

– И правда, чем? – прозвучал низкий, скрежещущий голос.

Обернувшись, я увидел, как с лестницы, прищурившись, следит за этим семейным воссоединением мужчина. Барон де Косте был одет в зеленый кафтан превосходного покроя, шелковые чулки и рубашку. Он излучал надменность и власть, а его унизанные золотыми перстнями пальцы так и кричали о богатстве. Но никакие слои свинцовых белил не могли скрыть сосудистой сеточки на щеках, равно как и красноты припухшего носа.

Когда растешь среди пьяниц, то сразу видишь их брата, и в бароне я любителя хмельного распознал вмиг. Он был не из тех, кто разбухает от вина и катится к чашам, точно кит в приливных волнах. Нет, отчим Аарона происходил из того племени, которое болезнь сжирает изнутри. Барон де Косте был скелетом в пышном платье, который, не скрывая презрения, смотрел на пасынка.

– Как вышло, что ты заявился именно в эту ночь, бастард? – Он с легкой ухмылкой оглядел всех нас. – И что это, во имя Господа Всемогущего, нашло на тебя, раз ты притащил к моему порогу эту гурьбу свиней-полукровок?

– Барон де Косте, – с поклоном произнес Серорук. – Рад снова с вами встретиться, господин. Прошу прощения за…

– Мне твои извинения нужны столь же, сколь и вся ваша компания, полукровка, – перебил его барон. – В прошлый раз тебя приняли только потому, что ты забрал отсюда этого выродка. Так что же, ты пришел вернуть его?

– Мы здесь по поручению настоятеля, барон, – поклонился серафим. – Есть основания полагать, что этим вечером к вам на празднество заявится нежеланный гость.

– А как по мне, то сразу шайка.

– Это вампир, – объяснил Аарон. – Тот, которого мы преследуем уже несколько месяцев.

Мать де Косте встревожилась, а вот на самого барона это известие впечатления не произвело.

– Он – явно не тот, что обесчестил твою мама, бастард. Твой папаша-насильник много лет назад отправился в преисподнюю, куда ему и дорога. Надеюсь, и ты за ним последуешь.

– Это женщина, – неустрашимо уточнил Аарон. – Старожил, закоренелый убийца, который вот уже несколько месяцев рыщет у границ Годсенда. Твоим гостям грозит опасность. – Он взглянул на свою мама. – Тебе грозит опасность.

Потом снова посмотрел на барона, дерзко стиснул челюсти и вскинул голову, приняв позу гордого молодого господина. Она, эта поза, напомнила о том, за что я его ненавижу, и в то же время я понял: она – лишь фасад. За ним Аарон прятал страх, который чувствовался в нем совершенно ясно. Кем бы ни был Аарон де Косте, своего отчима он боялся. Боялся и всецело ненавидел.

Барон посмотрел на нас глазами-щелочками. Скривился.

– Ну что ж, полагаю, вам лучше войти.

III. Беда иного рода

В огромном замке барона де Косте было не протолкнуться: всюду расхаживали павлины и куры; рыцари в зеленых табардах, шапочках с перьями и мятом бархате; дамы и барышни с белеными лицами и нарумяненными щеками, закутанные в ярды старого дамаста, шифона и крепа. И еще мы.

Барон милостиво предоставил нам одежду из местного гардероба, вот только нас с Сероруком и Талоном обрядил не как гостей, а как слуг. Мне достался простой черный дублет и тесные белые чулки, а волосы я заплел в длинную косу. Из оружия под одеждой удалось спрятать только кинжал из сребростали да парочку серебряных бомб.

Серорук, изображая лакея при входе, встречал гостей, а Лучник парил в небе над замком – сокол неизменно помогал хозяину. Серафим Талон, в форме стража, обходил внутреннюю территорию замка – на случай если Лункуа проберется в крепость тайком. Аарон, конечно же, облачился в костюм аристократа и танцевал с мама, а я в одной с ним бальной зале разносил, сука, напитки.

Наблюдая, как сын с матерью кружатся по зале, я задержал свой взгляд на баронессе де Косте. Она явно души не чаяла в сыне, несмотря даже на то, что он – плод запретной связи. Я вспомнил про свою мама. Подумал о настоящем отце.

Кем она была для него? Любовницей или жертвой?

И кто тогда я, если уж на то пошло?