Империя вампиров Кристофф Джей

Хлоя дрожала, переодевшись в тонкую темную рубашку. Подбросив в огонь еще одно сырое поленце, она сказала:

– Пеший путь до Сан-Гийома займет у нас несколько недель, Рафа. Если направиться к Мер…

– Пешком до самого Нордлунда, сестра, нам не дойти. – Стоявший у входа в пещеру Беллами как мог отжимал дублет. – Сан-Гийом – это винокурня. Не знаю, как вы, а я бы не отказался от крепкой выпивки.

– Можно пойти на север вдоль реки, – предложил старый священник. – Монастырь стоит на утесе в месте слияния Дилэнна и Вольты. Нас хотя бы защитит вода.

– Придется идти через Фа’дэна, – предупредила Сирша. – Лес Скорби.

Рубака сбросила одежду, оставшись в чем мать родила и совершенно не стесняясь наготы. У нее на коже были вырезаны спирали фей, окрашенные красным пигментом: одна вилась вдоль правой руки и захватывала грудь, вторая спускалась по бедру и ниже, по голени, покрывая лодыжку. Сирша вся состояла из мускулов, обтянутых покрытой шрамами кожей; я еле сдерживал улыбку при виде Рафы, который отчаянно прятал взгляд и одновременно с тем старался говорить с девчонкой учтиво.

– Чем вас так смущает этот лес, мадемуазель Сирша?

Девица, лицо которой было подсвечено костром, оглядела наш отряд.

– Мой клан слыхал жуткие истории про леса на юге. Допрежь то было зеленейшее место. Теперича там тьма. Благостные ночи в прошлом. Входишь в Фа’дэна – пеняй на себя.

– Здесь тоже торчать нельзя, – сказал я. – Дантон вернется.

– Он знает, куда мы направляемся. – Хлоя вздрогнула, обхватив себя руками. – Он… узнал это. Из м-моей головы. Благая Дева-Матерь, он будто до сих пор там сидит…

– Не казнись, Хло. – Я похлопал ее по плечу. – Силы у такого старого вампира немерено. Чтобы не пустить его в свои мысли, нужно много обучаться и обладать бледной кровью. Но мальчишка нужен Зверю живым, и если он считает, будто мы держим путь на север, то лучше и правда пойти в Сан-Гийом. Дантон – безудержная гончая, это верно, но вдруг река и лес помогут нам сбросить его с хвоста.

Хлоя, тихонько закипая, замотала головой.

– В Сан-Мишоне есть знание, которое поможет нам остановить мертводень, Габи.

– И мы еще придем туда, сестра, – ласково произнес Рафа. – Сан-Гийом – земля освященная. Восстановим силы и выступим из укрепленного места. Отныне следует передвигаться осторожно, ведь зло у нас за спиной. На наших плечах лежит судьба всех мужей.

– А женщин?

Рафа взглянул на Сиршу и тут же отвернулся.

– Мы живем в одном мире, дитя мое.

– Правда? – фыркнула Сирша. – Мне че теперь, стоя ссать?

– Мне… кажется, что все возможно.

Сирша встала и оглядела собравшихся у костра.

– Есть еще один путь. Пойдем в другое место. Надежное, как скала, и безопасное, как объятия Матери.

– Что ты предлагаешь, Сирша? – спросил Беллами.

– Укроемся в горах, – ответила рубака. – Средь наших. У нас знания волхвов, живших, еще когда ваш бог не родился.

– Бог не рождался, дитя мое, – заметил Рафа. – Он был всегда.

– Мой народ грит иначе. Мой народ грит…

– Довольно! – отрезала Хлоя. – Не отправимся мы в Сан-Гийом и уж точно не пойдем в проклятые горы. Обогнем лес и двинемся на северо-восток, пока не достигнем Мер. Наш путь – Сан-Мишон. Один капитан, один курс.

Сестра сердито посмотрела на всех из-за вуали влажных кудрей. Ну и целеустремленность овладела ею! Дьявол, да она ослепла. Да, Хлоя посвятила поискам лучшие годы жизни, но сейчас просто отказывалась внимать рассудку.

– Может, позволим решать мальчику? – предложил я.

Хлоя зло посмотрела на меня, а вот взгляды остальных устремились на Диора. Парнишка скрючился у костра, подставляя огню саднящие от холода руки. Мокрый до нитки, он все же не снял рубашки и бриджей, дрожа, что твой агнец.

Мальчишка посмотрел на меня, пробежался взглядом по серебрёным чернилам у меня под кожей: лев на груди, ангелы на руках, Дева-Матерь, священные розы и голубки… Но не ответил.

– Он – Грааль, – сказал Рафа. – Если Господь станет направлять наш путь…

– Что скажешь, мальчик? – разозлился я.

Диор тяжело сглотнул и посмотрел на Хлою. Ясно было, что он чувствует себя в долгу перед ней и перечить не хочет. А еще он был влюблен в Сиршу, это я тоже видел ясно и четко. И вместе с тем в нем угадывалась уличная пронырливость. Привычки рожденного в трущобах. Он понимал, что старик Рафа говорит дело: мы нуждались в припасах, лошадях, прибежище – и когда он заговорил, голос его звучал твердо. Пришлось, скрепя сердце, даже кивнуть. Диор Лашанс, может, и был лжецом, воришкой, неблагодарным мелким дерьмецом, но уж точно не трусом.

– Идем в Сан-Гийом, – сказал он.

Хлоя поджала губы и покачала головой.

– Как пожелаешь, – со вздохом произнесла она.

Мы передохнули до полудня, а потом выступили в сгущающийся снегопад. Во-первых, хотелось до наступления ночи уйти подальше от Дантона, а во-вторых, была и иная причина удалиться от берега – и она волновала меня все сильнее. Диор каким-то образом притягивал нежить, словно падаль – воронов. И чем скорее мы отправились бы в путь, тем скорее наткнулись бы на порченых.

С последней трубки прошло двенадцать часов. У меня еще оставался фиал – заначка крови вампирши-птенца – в сапоге, но когда и его не станет, я полечу в пропасть. Пока что я испытывал легкий зуд, но вскоре у меня внутри заскребет, а потом станет царапать и рвать, и сохрани меня, Спаситель, если все станет хуже…

Хлоя с Рафой ехали на Шлю, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться, а Диор вел кобылу под уздцы в сгущающийся лес, непрестанно болтая с Беллами. Мы с Сиршей шли по бокам, Феба пропадала на разведке. Сиршу я по-прежнему считал злобной грубиянкой, но благодарил мучеников за ее львицу. Бывало, эта зверюга не возвращалась часами, зато потом приносила в зубах тощего кролика или новости, которые Сирша всегда умела истолковать. Их связывали инстинкты или же нечто более глубокое – узы, записанные ведовством старого мира вроде спиралей на лице рубаки.

Спустя три дня мы пересекли кривой ручей – Сирша шепотом помолилась Матерям-лунам – и вступили в Фа’дэна.

Поначалу Лес Скорби ничем не отличался от любого другого леса: просто полоса старых деревьев, которых медленно душит бледный нежеланный любовник. За годы с начала мертводня большая часть зеленых мест в империи увяла, изголодавшись по солнечному свету, который некогда дарил им жизнь. Однако это не значило, что в Элидэне больше ничего не растет. Несть числа преемникам, только и ждущим, когда же старые правители падут, и вот из бреши, оставшейся за этими величавыми гигантами в шелестящих зеленых мантиях, взошел новый король.

Грибок.

Светящиеся пятна зверомора, длинные щупальца душильника, волдыри пучепуза и неровные, ползучие побеги тенеспина. Это были новые правители леса, величественные владыки упадка, возводящие свои замки на гниющих могилах былых королей. Шампиньон и поганка, гнилоплет и белоспор устилали землю плотным ковром или цвели на трупах, что пока еще не упали, полностью скрывая стволы.

– Ихэ, – зло бросила Сирша, осторожно ступая по раскисшей дороге.

– А?

Рубака глянула в мою сторону и покачала головой.

– Это мы их так кличем, Угодник. Ихэ. Скверна. Она портит и губит все, че когда-то зеленело и цвело.

Я огляделся и пожал плечами.

– Это просто грибы, девочка.

Рубака нахмурилась:

– Будешь звать меня девочкой, де Леон, и как-нить поутру, клянуся, проглотишь свои колокольцы.

– Мечта любого гуттаперчи, – улыбнулся Беллами, притопывая на морозе.

– Знал бы, о чем толкуешь, – сказала ему рубака. – Молчал бы.

– Это одна из моих самых очаровательных особе…

Горло мое сдавило, а живот скрутило так, что покраснело в глазах. Боль огнем растеклась по жилам, я пошатнулся и зашипел сквозь зубы.

– Габи? – окликнула меня Хлоя. – Что с тобой?

Достав из кармана последнюю бутылку водки, я надолго приложился к горлышку. Допив остатки, швырнул пустой сосуд в сторону, глубоко вздохнул и сказал:

– Все просто замечательно.

Разумеется, я солгал. С последней трубки минуло почти два дня, а заначка в сапоге опустела на четверть. На коже словно копошились невидимые блохи, и я потел, невзирая на лютый холод. Но рисковать запасами санктуса не решался: кто знает, долго ли нам брести по проклятой чащобе и когда мне удастся сцедить крови из новой пиявки.

Сколько помню, вампиры вечно портили мне жизнь, но сейчас, когда они срочно понадобились, нам от самого Винфэла не попадалось ни единого порченого.

Неужто там, наверху, на меня так обозлились?

– Твою богу душу мать…

– Не богохульствуй, Диор, – поджав губы, попеняла мальчишке Хлоя.

– Нет, – шепнул он. – Взгляни.

Дорогу нам переходила бледная фигура. Я даже было решил, будто она мне привиделась и это жажда играет со мной злые шутки. Но нет же, он брел, гордый, что твой лорд, через заросли поганок и белоспора.

Олень.

В Зюдхейме погода еще держалась теплая, а на севере водилась живность вроде лисиц и кроликов, но таких величественных созданий я не видал уже много лет. Ростом с меня, поджарый, шкура коричневая, на голове – корона ветвистых рогов. Беллами тут ж схватился за арбалет, а мы все замерли, как изваяния. От мысли о жареной оленине у меня даже жажда прошла.

Я затаил дыхание, пока бард тщательно прицеливался. Наконец звякнула тетива, и болт попал точно в цель – прямо в шею животному.

– Ха! – вскричал Беллами. – Видали?

Однако олень только пошатнулся и посмотрел на нас. Беллами замолчал и чуть не выронил арбалет.

– Твою Богу душу мать…

– Не богохульствуй, Беллами… – шепнула Хлоя.

Вся левая половина зверя была покрыта бледными наростами, связанными кружевом паутинки пустул. Раздутый, налившийся кровью левый глаз чуть не вываливался из глазницы. Олень дрожал, из раны у него на шее текла кровь. Но вот он вздыбился и, вскинув голову, закричал. Вот только – святый Боже! – рот у него раскрылся так, что вместе с челюстью вниз отошла и часть гортани: открылся, подобно бутону кошмарного цветка, усеянный зубами зоб. А уж кричал олень…

Кричал он голосом маленькой девочки. По-человечески.

Я вынул Пьющую Пепел и, перекрикивая этот нечестивый вопль, приказал Беллами:

– Стреляй же!

Бард выпустил еще стрелу: просто мастерски, прямо в раздувшийся глаз зверя. Тот лопнул, точно нарыв. Однако олень лишь опустил голову и, выставив вперед рога, побежал на нас. Сирша вскинула Доброту, а Шлюха встала на дыбы: Хлоя с Рафой выпали из седла. Я же, ничего не слыша из-за жуткого рева, сам предостерегающе зарычал. Видал я ночные ужасы, но ничего подобного мне прежде не попадалось. К тому же я не знал, как его убить. И тут из-за гнилых кустов кроваво-красной молнией, клубком клыков и когтей на спину зверю вылетело живое копье.

От удара олень пошатнулся и завопил еще громче – Феба впилась ему зубами в загривок. Он вильнул в сторону и врезался в кривой дуб. Феба еще крепче вонзила в него зубы, и девчачий вопль зазвучал выше. Олень дрожал, дрожал, но Феба его не отпускала, пока наконец не вырвала ему хребет. Коротко, вяло взбрыкнув напоследок, олень умер.

Воцарилась тишина.

Феба отплевывалась, мотая головой, словно кровь оленя имела мерзкий привкус. Хлоя, потрясенная, поднялась и во все глаза уставилась на поверженное страшилище.

– Твою Богу душу мать.

– Не богохульствуй, – хором попеняли мы ей.

Мы молча, в ужасе окружили убитого оленя. Вблизи я разглядел, что наростами покрыто почти все его тело: шкура больше напоминала мох; от пустул на ней тянуло прелыми листьями, и к этому запаху примешивалась вонь тухлятины, как от порченых. Аромат смерти и тлена.

– Ихэ, – пробормотала Сирша. – Скверна.

– Видала такое прежде? – спросил я, держась за сведенный живот.

– Во снах, – ответила, озираясь по сторонам, рубака. – Здеся, в низинах, еще не так плохо. Вот ближе к верховьям и в старых лесах мира Скверна правит черной дланью. Фиан и феи, ствол и ветви – осквернено все. Порча ненасытна и расползается.

– Эта Скверна… пришла с мертводнем?

Сирша глянула на меня искоса:

– Те что за печаль, Угодник?

– А тебе?

– Мне положено. Мое дыхание и кровь, Матери и Луны.

Я кивнул, понимая наконец, с какой стати рубака-язычница таскается с кучкой сторонников Единой веры и тем, кто вроде как потомок самого Спасителя.

– Гейс[23].

– Да. – Сирша провела пальцами по татуировкам на лице. – Я клялася покончить со Скверной: духом священной Риган-Мор и Всематерей, и клятва написана у меня на коже, моей же лунной кровью. Вот почему, пока не исполню обета, никакой муж не убьет меня и никакой дьявол не покусится.

Я взглянул на Диора: мальчишка гладил Шлю по шее и успокаивал ее, шепча нежные слова.

– Я так понимаю, наш мелкий лорд Зазнайка – ключ к победе над Скверной?

Сирша, по-прежнему хмурясь, убрала с лица косичку.

Я со вздохом покачал головой:

– Вечно они, сука, в стихах.

Рафа поднялся с земли и отряхнул меховую накидку от снега. Он был священником, верующим, который не имел ничего общего с безбожием. Но при этом он оставался ученым, и в его темных глазах горел свет обретенной за годы книжной мудрости.

– Вот видишь, Угодник, даже тот, кто поклоняется ложным богам, верит, что мы можем покончить с тьмой. Эти пророчества вырезаны в костях нашего мира. Это слова силы, слова истины. Когда солнце вновь воссияет на небосклоне, страданиям придет конец.

– И ключ к этому – Диор, – сказала Хлоя, крепко сжимая руку мальчишки.

Я опустил взгляд на оскверненного оленя. Мечты о жареном мясе давно прошли, уступив место слабому ужасу, что составил компанию жажде в моих жилах. Возможно, из-за Скверны порченые сюда и не забредали: нет людей, нет и поживы. Как бы там ни было, боль распространялась по телу подобно жгучему яду, и когда я посмотрел на Хлою, мой взгляд сам собой скользнул к трепещущей на шее жилке. А когда ко мне сзади приблизился Беллами, я невольно уловил за его неровным дыханием песню сердца.

Зубы заострились. В горло будто набился пепел.

– Валим нахер из этого леса.

Мы шли дальше, не осмеливаясь пополнять припасы. Зажигали костер – проклятущий маяк – но, напуганные, спали по ночам всего несколько часов. В темноте звучал шепот, тихие шаги. Феба далеко не отходила, а мне не хватало духу признаться, что за пределами круга света я вижу крадущиеся силуэты. Они преследовали нас, следили, но не приближались. Мы тут были чужие, непрошеные гости, однако, видимо, Лес Скорби позволил нам пройти. Я разделил санктус на порции, лишь бы удержаться от падения в бездну, и смурнел с каждым днем.

– У этих пауков человеческие руки.

– Бушетт, сука, заткнись.

– А это дерево… у него лицо как… у моей матушки.

– Бушетт. Сука. Заткнись.

– Мне кажется, или вместо перьев у той пташки… языки?

– БУШЕТТ, СУКА, ЗАТКНИСЬ!

Сидевший в седле Шлюхи и сгибающийся под ветром, Рафа вздохнул.

– Книга Клятв гласит, что больше всего нам придают форму не руки Божии, но друзья, нас окружающие. Однако в данном случае, Беллами, я вынужден согласиться с нашим добрым шевалье. Прошу тебя, ради любви Господа, заткнись.

Лес кругом становился гуще, диковинок прибавлялось, и к концу второй недели терпение наше основательно истощилось. Припасы почти закончились, и у меня совсем не оставалось санктуса – лишь жалкие хлопья на донышке фиала. Но вот наконец мы вышли из лесу в засыпанную снегом тундру: перед нами раскинулись бескрайние серые просторы. Феба бросилась скакать по сугробам, словно переполняемый весельем щенок. Рафа стиснул в руке колесо на шее и воздел очи к небу. Диор вздохнул.

– Если я больше ни разу не увижу дерево, то умру счастливым.

На юге смутно поблескивала река Дилэнн – тонкая полоска серебра в серый полдень, – а далеко впереди виднелось то, из-за мы все вздохнули с облегчением: ряды холмов, на которых некогда колосился ячмень, а нынче росла лишь картошка. Извилистая дорога вела к высокой горе, и на вершине, словно леди-лэрда всех окрестных владений, восседала наша цель.

Высокие стены из доброго камня. Крепкие ворота и цивилизация. Еда. Очаг. Выпивка. И прибежище.

– Ну наконец. – Рафа с улыбкой осенил себя колесным знамением. – Сан-Гийом.

XIII. Скорбь и утешение

При необходимости этот монастырь мог послужить и крепостью.

Постройка венчала крутой подъем, и подступов к ней не было – разве что к воротам вела узкая извилистая дорожка. С обеих сторон от монастыря утес обрывался резкими склонами; в этом месте река Дилэнн отделялась от Вольты и несла свои воды к морю. Стены обители были сложены из бледного известняка, а зубцы покрывала корка серого снега. Вниз на холм смотрели темными глазами бойницы. Обитель окружало море хибарок и палаток: похоже, простой люд искал укрытия в ее тени. Сан-Гийом властно возвышался памятником Господнему величию в этой глуши.

Но стоило ветру донести запашок, и я понял…

– Что-то не так, – пробормотал Рафа.

Мы ускорили шаг, и когда запах остывшей крови усилился, у меня сильнее скрутило в животе, глаза полезли из орбит. Вблизи я разглядел, что хибарки и палатки пусты, а на стенах монастыря темнеют силуэты: к бойницам на железной цепи подвесили колеса от повозок, и на этих самых колесах висели, распятые и головами вниз – чтобы души сверзились в ад, – человек десять в тех же светлых одеждах, что и Рафа.

Вместе с вонью смерти ветер доносил и грай черных жирных ворон. Священник глубоко вздохнул, а его глаза наполнились слезами.

– Что это за дьявольщина?

– Габи… – шепнула Хлоя, обнажая сребросталь.

Я вынул Пьющую Пепел и крепко сжал рукоять.

«Во взрослом человеке семь кварт крови, т-ты знал это?»

– Еще бы, – пробормотал я.

«Хотя это зависит, к-какими квартами мерить: элидэнскими или н-нордлундскими. Считается, что…»

– Пью, – прорычал я, – смотрим в оба.

«У меня глаз нет».

Сирша сняла со спины Доброту, а Феба шла рядом с ней рыжей тенью. Когда мы приблизились к воротам, шерсть на загривке у львицы встала дыбом. Створки были широкие, окованные железом, с тиснением в виде колеса, но распахнулись они от легкого толчка. Мы с рубакой обменялись мрачными взглядами.

– Рафа, Хлоя, – сказал я. – Оставайтесь с Диором.

Феба – сама тишина – проскочила внутрь, и мы с Сиршей последовали за ней. Беллами шел последним. В просторном внутреннем дворике было тихо, словно в могиле. Слышался запах сажи, тлена и крепкого спирта. По сторонам от нас возвышались постройки: на западе – сводчатые залы библиотеки, на востоке – кельи и винокурня. Впереди же дворик переходил в широкий круглый сад, ныне тихий и покрытый снегом. В сердце его стоял огромный круглый собор, сплошь известняк и тонкие стекла витражей. Под ногами у нас были выложены прекрасные мозаики, описывающие житие мучеников… замаранные в запекшейся крови.

«Так это монастырь или мавзолей?»

Внутри нашлись еще тела, десятки мертвых, почти все в рясах. Оставленные гнить тут, они пролежали с неделю. Всюду кишели крысы: черноглазые, упитанные. Сидели на телах и вороны: птицы клевали замерзшее мясо, будто ища в нем клад. На внутренних стенах висело еще больше распятых, вверх ногами – как и бедолаги снаружи.

– Работали сталью, – заметил Беллами, опустившись на колено у одного из тел.

– Тех, что на стенах, ободрали до костей. – Я сплюнул. На языке стоял привкус смерти, живот рутило. – Их пытали и оставили истекать кровью.

– Что, во имя Бога, тут произошло, Габриэль?

– Бойня…

– Угодник.

Я обернулся к Сирше – та стояла на парапете над воротами и указывала на тела и потеки крови во дворике; я же, только поднявшись к ней по лестнице у привратницкой, понял, что вижу. Беспорядочная с виду бойня открыла свой безумный узор: сквозь тошноту я разглядел мрачный символ, составленный из трупов.

«Цветок и кистень, цветок и к-к-кистень».

Я кивнул.

– Наэль, ангел благости.

– Это работа священной инквизиции, – прошептал Беллами.

– Господи ты Боже мой…

Услышав стон, я глянул вниз и увидел в воротах старика Рафу: от горя его смуглая кожа побледнела. Он прошел во двор, запинаясь и стиснув в кулаке колесо так, что серебро чуть не погнулось.

– Отец наш небесный, что это еще такое?

Он бросился к ближайшему трупу, распугав крыс. Упал на колени и бережно перевернул мертвеца на спину, а потом издал дрожащий стон.

– О-о-о-о нет, Альфонс… – Обернулся к другому, мальчишке, и его лицо скукожилось, точно пергамент в кулаке. – Джамал? Джамал!

Он сгреб гниющий труп в объятия, словно баюкая его.

– Да что же это? ЧТО ЭТО ЗА БЕЗУМИЕ?!

– Рафа!

Хлоя в ужасе подбежала к старику. Священник же ухватился за нее и, брызжа слюной, затрясся. Казалось, он вот-вот развалится.

– О Рафа, Рафа…

– Х-хлоя, эт-то Джамал. Он… пишет стихи. О-он… о Боже… Боже…

Диор стоял в воротах, закусив рукав и глядя на меня. В спину ему из долины, трепля полы волшебного кафтана, дул кусачий ветер. То, что всех до единого в обители перебили, мальчишка понял не хуже меня. Он знал это столь же верно, как и то, что темное солнце опускается за горизонт. И все из-за…

– Все это из-за меня, – прошептал он.

Рубака взяла мальчишку за покрытую шрамами руку.

– Не говори так, цветочек.

Он посмотрел на Сиршу: на его глазах набухли слезы, во взгляде читалось четкое понимание.

– Сирша, – пробормотал я. – Останься здесь и присмотри за остальными. Я поищу выживших.

Рафа утробно взвыл, исторгая животные всхлипы, а я переглянулся с Хлоей: та прижимала священника к груди, утешая его и раскачиваясь, точно мать, она смотрела на зверства воспаленными слезящимися глазами. Я же, стиснув зубы и вскинув Пьющую Пепел, двинулся к библиотеке.

Дверь была обуглена, в воздухе витал запах застоявшегося дыма. Из-под ног у меня взлетали хлопья пепла, а на окнах чернела копоть. Увиденное повергло меня в уныние, и какая-то часть меня страдала даже сильнее, чем при виде трупов снаружи. Меч прошептал серебряным, полным скорби голосом: «Святотатство…»

Книги. Тысячи книг. Кодексы в латунной оправе, в резных деревянных переплетах. Пергаментные свитки и тома – каждый с любовью расписанный цветными миниатюрами. Их все, как шлак, пошвыряли на пол и подожгли. Все до последнего. Сожгли, сука, дотла.

Я опустился на колени у черной груды, пролистал загубленные страницы. Знания гениев, святых и язычников, тысячи истин и тысячи обманов, и все – достойные своего рассказа истории. Они обратились в пепел, ощущая вкус которого на языке, я прошептал:

– Жизнь без книг – жизнь впустую.

Обыскав другие постройки, я нашел лишь трупы и остатки оборванных жизней. Тарелки с объедками, незаконченный венок в келье… Я вышел из пустого собора, нещадно преследуемый запахом пролитой впустую крови и терзаемый жаждой. Фонтаны в форме ангелов лили в овальные пруды солоноватую воду. За собором вдоль краев утеса шла высокая стена, а за ней был обрыв футов в полтораста, который оканчивался пенными водами рек.

На стене, глядя вниз, на серые ледяные потоки, стоял Рафа.

Священник обернулся, когда я, поднявшись, подошел к нему. В пальцах он теребил висевшее на шее колесо. Лицо старика избороздили морщины, а щеки блестели от слез. Я не сказал ни слова. Просто не нашелся.

А потом… зазвучала музыка.

Поначалу среди окровавленных камней тихим эхом заметались простенькие ноты. Но вот аккорды слились в такт, а такты сплелись в мелодию, и вскоре я молча и пораженно слушал, как она, такая нехитрая, нарушила и заполнила ужасную тишину вокруг.

На стене, играя на лютне, сидел юный Беллами.

То была не просто мелодия, а подлинные чары. Начинались они как извлеченная из струн спираль меланхоличного рефрена и заканчивались дрожью, волнами по коже, от которых у меня в сердце срывало якоря. Подобной песни я прежде не слышал: она могла заставить камни плакать, а ветер – стихнуть из страха упустить хотя бы маленький робкий печальный момент. В ней слышалась боль и тоска, полнота и потребность, а каждая перемена, когда мелодия начинала звучать громче, поднимала тебя все выше, раскрывая – без слов, таких слабых и немощных, – невыразимую истину. Описывала горько-сладкий круг вроде жемчужно-белого серпа ангельских крыльев: сперва – к пику, а после – вниз, затихая, назад к теплым, как тлеющие угли, нотам, звучавшим в начале. Вот она уже шептала едва-едва слышно, и шелковисто лаская твой больной лоб поцелуем, говорила, что у всего есть конец, а значит, есть он и у тьмы, и здесь, сейчас, в этот яркий благословенный момент, сам ты живой и здоровый.

Сыграв последний аккорд, похожий на тепло поцелуя на губах, Беллами замер и опустил голову. Хлоя же сидела, запрокинув лицо и рыдая, а мы с Рафой вернулись, зачарованные мелодией, назад во дворик. Диор промокнул ресницы рукавом, и даже Сирша утирала глаза. Я и сам, коснувшись щек, с удивлением обнаружил, что они влажные. В сердце, однако, грусти не было.

– Святые мученики… – тихо произнес я.

– Это было… прекрасно, Беллами, – прошептала Хлоя.

– Merci, сестра Саваж.

– У этой песни есть название?

Беллами потеребил ожерелье на шее, задержавшись на последней ноте.

– Чтобы барда признали мастером его же коллеги по Opus Grande, он должен сочинить семь песен. Семь песен, посредством которых сможет поведать истину о мире. Эта – моя шестая, «Скорбь и утешение».

Я покачал головой, окинув Беллами взглядом.

– А седьмая?

Юноша улыбнулся и бережно убрал лютню.

– Я пока не нашел ее, Угодник. Вот почему покинул Августин и мою божественную императрицу. Чтобы воспеть истину мира, мне сперва надо ее узреть, но вот когда найду эту песню, то вернусь в их объятия.

Повисла странная тишина: свистел ветер, но отчего-то было тепло. И в ней Диор задал вопрос, который мучил умы всех нас:

– Что же нам теперь делать?

Хлоя с Беллами обернулись ко мне. Рафа так и смотрел на бойню.

– Лошадей в конюшнях нет, – вздохнул я. – Зато в трапезной еще осталась пригодная еда. В винокурне – водка. Наполним желудки чем-нибудь горячим, и все покажется не так уж мрачно. – Я взглянул на Хлою. – Может, вы с Диором и Рафой сготовите еду, сестра?

Хлоя кивнула.

– Займешь руки – займешь и ум.

По залитому кровью дворику она подошла к Рафе, который так и стоял молча, неподвижно. Потом она что-то тихо сказала священнику, и тот моргнул, словно вспомнив, где находится, и позволил себя увести за сводчатые дубовые двери. Беллами спустился со стены. Сирша присоединилась ко мне, а Феба сгустком дыма скользнула за ворота.

Я же зашнуровал воротник на лице и, посмотрев по очереди на барда и рубаку, сказал:

– Пора жечь костры.

XIV. Лиат

Страницы: «« « ... 2122232425262728 » ... »»