Искушение Вульф Трейси

Глава 125. В каменной могиле

– Нет, – умоляю я, чувствуя, как мой измученный болью мозг туманит непонимание. – Хадсон, не надо. Не заставляй меня…

– Что ты делаешь? – кричит Джексон, вскочив на ноги и подходя к нам. – Не трогай ее…

Не отрывая от меня глаз, Хадсон машет рукой, и в земле разверзается широкая трещина. Джексон и Мэйси остаются на одной ее стороне, а Хадсон и я – на другой.

– Ты мне веришь? – спрашивает он.

– Конечно, но…

– Ты. Мне. Веришь? – спрашивает он еще раз, и в промежутках между этими тремя словами скрыто все то, что мы так и не сказали друг другу.

– Нет! – кричит Джексон. – Не верь ни единому его слову. Ты же знаешь, ему нельзя доверять. Ты же знаешь…

– Да, – шепчу я, хотя все во мне с ужасом отвергает мысль о том, что придется оказаться в этой могиле.

– Да? – переспрашивает Хадсон, и в его голубых глазах читаются легкое удивление и железная решимость.

– Да, Хадсон, я верю тебе. – Возможно, это самое глупое решение в моей быстро уходящей жизни, но я верю ему. Больше, чем могла себе представить всего пару дней назад.

– Ты помнишь тот вечер, когда мы пошли в библиотеку?

– О каком вечере ты говоришь?

Он закатывает глаза.

– О том, когда малыш Джекси угостил тебя тако.

Я смеюсь при виде его недовольного лица, но тут же жалею об этом, поскольку смех вызывает новый приступ боли.

– А, ну да. В тот вечер ты вел себя как последний козел. Я очень хорошо это помню.

– Думаю, ты сейчас сбита с толку. – Он тяжело вздыхает. – Но если учесть, каким было для тебя сегодняшнее утро, этого следовало ожидать, так что я не стану на тебя обижаться.

– Точно? Потому что похоронить меня заживо в земле – это та еще месть.

– Не думай об этой чертовой земле, лады? – рявкает он.

– Тебе легко говорить, – резко бросаю я и тут же захожусь кашлем.

– Я кое-что прочитал в библиотеке; затем, когда мы встретились с Неубиваемым Зверем… – Он замолкает, когда на меня нападает кашель и я начинаю задыхаться, а по моим щекам катятся слезы. – У нас нет времени на объяснения.

– Да. – Меня сотрясает новый приступ кашля, еще более мучительный, чем предыдущий.

– Тебе становится хуже, – говорит он, теперь в его тоне нет ни тени юмора.

Теперь у меня такое чувство, будто на мою грудь давит тяжелый груз, но я все же выдавливаю из себя:

– Да… что… ты… говоришь…

Мы оба знаем, куда я клоню – пытаюсь сделать так, чтобы Хадсону было легче похоронить меня в земле.

Он хочет этого не больше, чем я, но других вариантов у нас нет.

И он наклоняется и осторожно укладывает меня в могилу. Это ужасно – ужаснее всего, что случалось со мной прежде, включая то, что я пережила за последние месяцы. Я говорю себе закрыть глаза, притвориться перед самой собой, что этого нет.

Но я не могу этого сделать, потому что Хадсон машет рукой Джексону и Мэйси, и вот они уже стоят над моей могилой, глядя на меня.

– Засыпь ее… – начинает Хадсон.

– Нет, – отвечает Джексон. – Я не стану засыпать ее, пока она не умрет.

Но Хадсон не в том настроении, чтобы это терпеть.

– Засыпь ее, – командует он. – Сейчас же. Иначе тебе не понравится то, что произойдет, – я тебе это обещаю.

Глаза Мэйси округляются от страха, и мне хочется сказать ей, что он это не всерьез. Но, видимо, и она, и Джексон понимают его буквально, потому что Джексон использует свой телекинез, чтобы начать медленно, методично засыпать меня мелкими камнями.

Он начинает с моих ног, затем покрывает камешками мои бедра, грудь, руки.

Мне холодно, так холодно, но я стараюсь продержаться еще какое-то время. Если сейчас я вижу этих людей – мою семью – в последний раз, то я буду держаться до самой последней секунды. Останусь с ними до самого конца.

Мэйси плачет навзрыд. Джексон печально смотрит мне в глаза. А Хадсон – Хадсон сидит на корточках в изголовье могилы и нежно-нежно гладит мои волосы.

Я продолжаю смотреть на них до самого конца. Пока камни не поднимаются выше моей шеи и у меня не кончается время. Тогда и только тогда я закрываю глаза и позволяю земле и камням забрать меня.

Глава 0. Грейс, благодати полная

– Хадсон —

Мне страшно.

Мне не нравится в этом признаваться даже перед самим собой – и, если бы кто-то спросил меня об этом, я бы все отрицал, – но мне чертовски страшно смотреть, как Грейс скрывается под слоем камней.

Смотреть, как они покрывают ее, пока по нам хлещут дождь и снег.

Смотреть, как она угасает с каждым новым вдохом.

Все должно было пойти совсем не так. Когда мы составляли план, как мы вместе вернемся, мне казалось, что мы предусмотрели все, что только можно было. Я знал, что нам будет нелегко, но никогда, никогда не думал, что все кончится вот так. Иначе я бы нашел другой путь, все равно какой – даже если бы это означало навсегда остаться в камне, навсегда быть запертым в нем вместе с Грейс.

Я запускаю пальцы в волосы и смотрю на уничтоженный мною лес. Надо будет посадить здесь саженцы, когда почва станет мягче. Грейс бы этого хотела.

– Если это не сработает, я уничтожу тебя, – рычит Джексон, когда камни закрывают ее всю. Он явно рвется в бой.

Но мне не хочется ввязываться в спор, пусть даже он ведет себя как ребенок. Поэтому я глотаю все то, что мог бы сказать в ответ, и говорю только одно – чистую правду:

– Если это не сработает, тебе не будет нужды это делать.

Ведь что мне останется делать, если Грейс не сможет встать из этой могилы? Как мне жить с самим собой – да что там, как мне жить без нее?

– Поверить не могу, что это происходит, – говорит ее кузина, и по лицу ее текут слезы.

Джексон гневно смотрит на меня.

– Это вообще не должно происходить.

Я смотрю на него так же, как и он на меня.

– Возможно, этого бы не произошло, если бы ты прикончил того проклятого волка, когда у тебя была такая возможность.

Похоже, я все-таки ввязался в спор.

Я могу многое снести от моего младшего брата – так было и раньше, – но я не стану брать на себя ответственность за то, с чем должен был разобраться он.

– Ты в самом деле думаешь, что, убив Коула, я смог бы это предотвратить? – спрашивает он.

Не знаю. Может быть, ничто не смогло бы это предотвратить. Разве только, если бы мы завернули Грейс в вату и держали как можно дальше от нашего отца. Впрочем, в конце концов, он все равно разыскал бы ее. Знает об этом кто-то из них или нет, Сайрус начал охотиться на нее с тех самых пор, как узнал, что она горгулья. А может, даже раньше.

– И что же нам теперь делать? – спрашивает Мэйси, нарушив повисшее между нами напряженное, гневное молчание. Она наконец перестала плакать, но, похоже, так же опустошена, как и я, – не отрывает глаз от засыпанной камнями могилы.

– Ждать, – говорит Джексон. – Что еще нам остается?

Ничего. Если бы я считал, что можно сделать что-то еще, чтобы помочь Грейс, что бы это ни было, я бы сейчас это делал.

– Сколько для этого нужно времени? – Мэйси переминается с ноги на ногу, слишком беспокойная, чтобы стоять спокойно.

– Не знаю. – И знать не хочу. Я простою здесь столько, сколько нужно, если в конечном итоге Грейс восстанет из могилы исцеленной.

– Ты собираешься делать хоть что-то? – вопрошает Джексон, и в его глазах я вижу недоверие, которое убивает меня и одновременно вызывает желание надавать ему тумаков. – За каким чертом ты решил вернуться? Все было хорошо, пока ты не оказался здесь…

– Говоря «хорошо», ты имел в виду, что все считали меня мертвым, а ты предавался отчаянию и впустую растрачивал свою жизнь, как последний идиот? Потому что, если это, по-твоему, и есть хорошо, то да, все было просто классно.

– Растрачивал впустую мою жизнь? Я пытался все уладить после твоих выходок и после того, как мама… – Он замолкает, но шрам резко выделяется на его щеке, несмотря на то, что льет дождь и валит снег.

Может, мне и следовало бы сожалеть о том, что сделала с ним наша мать, но пошло оно все на хрен. Он понятия не имеет, как легко отделался.

– О, неужели мамочка недостаточно любила тебя? – Я изображаю участие. – Бедный малыш Джекси. Как же трудно быть тобой.

– Мне надо было постараться лучше, когда я убивал тебя. – Он злобно сверлит меня взглядом, как будто пытается прикинуть длину мешка для перевозки моего трупа… опять. И немудрено.

– Это точно, – соглашаюсь я с нарочито невозмутимым выражением лица. – Вечно ты заваливаешь дело, а потом жалеешь себя. И ожидаешь, что все остальные тоже станут тебя жалеть.

– Знаешь что? Иди ты в жопу! Мне не нужно, чтобы меня кто-то жалел.

– Э-э-э, мальчики… – пытается помешать нам Мэйси, но эта схватка назрела уже давно, и шестнадцатилетняя девчонка – пусть даже ведьма – не сможет ее остановить.

– Еще как нужно, – презрительно говорю я, потому что не могу себя сдержать, раз мне наконец представился случай высказать хоть что-то из того, что жжет мне язык уже несколько месяцев. – Когда мы были вместе, Грейс все время твердила, как она жалеет тебя. Я снова и снова говорил ей, что для этого нет причин, но ты же знаешь, как мягкосердечна наша Грейс.

– Моя Грейс, – поправляет меня Джексон. – Моя суженая, моя пара – и неважно, есть между нами узы сопряжения или нет.

Его слова бьют наотмашь. Последние две недели были для меня сущим адом, а теперь он ведет себя так, будто у него на руках все козыри, хотя это из-за него с Грейс случилась беда. Это хрень, полнейшая хрень, и мне надоело слушать его нытье.

– Твоя пара? А, ну да. Наверное, поэтому ты так хорошо оберегал ее, что теперь между вами даже нет уз сопряжения.

Его руки сжимаются в кулаки.

– Ты настоящий урод, но ты это знаешь, не так ли?

– А ты жалкий младенец, который не может защитить даже самого себя, не говоря уже о ком-то другом.

– Ты в самом деле хочешь меня в этом обвинить? – вопрошает он, будто не веря своим ушам. – Что ж, давай поговорим о том, от кого я пытался защитить Грейс в прошлом семестре. От твоей подружки-убийцы, которая хотела принести ее в жертву, чтобы воскресить тебя.

Меня охватывает чувство вины, потому что он прав. Я этого не хотел, но не смог предотвратить. И вот что получилось. Лия мертва, Грейс лежит в земле, а Джексон…

– Мальчики, посмотрите, – говорит Мэйси, и в ее голосе звучит нечто такое, чего не было в нем прежде.

Мы с Джексоном оборачиваемся и видим, что тело Грейс поглотило один из камней, которые мой брат положил ей на грудь.

– Что это? – спрашивает Джексон, и в голосе его звучит изумление.

– Точно не знаю, – отвечает Мэйси, – но это уже третий камень, который она вобрала в себя за последние две минуты.

– В самом деле? – Я смотрю, как еще один камень начинает дрожать, а затем мало-помалу погружается в ее плоть.

Забыв о нашей ссоре, мы с Джексоном стоим и смотрим, как Грейс медленно вбирает в себя один камешек за другим из тех, что мой брат уложил на нее – сотни обломков гранита погружаются в ее тело, в каждый его дюйм.

Когда ее тело поглощает все до единого куски гранита, мы начинаем ждать… ждать вздоха, какого-нибудь знака того, что она жива. Чего-нибудь такого, что докажет, что моя отчаянная попытка дала плоды.

Проходят несколько пустых мучительных секунд, а затем, когда Джексон начинает ругаться, а я уже готов сдаться, Грейс открывает глаза. Я едва не плачу от облегчения.

– О боже! – Мэйси потрясенно закрывает рот рукой. – Грейс! Грейс, как ты?

Грейс не отвечает, но, когда Джексон подбегает к ней и садится рядом с ее головой, она улыбается ему.

– Ты в порядке? – спрашивает он, и я никогда не слышал такой радости в голосе младшего брата.

– Я… – Ее голос срывается, она кашляет и облизывает губы.

– Вот, пей! – Мэйси роется в своем рюкзаке и, достав бутылку с водой, протягивает ее Джексону.

Он открывает ее, затем помогает Грейс сесть, чтобы она смогла попить.

– Как ты? – спрашиваю я, медленно подойдя к ней с другой стороны и опустившись на корточки.

– Кажется, нормально. – Она опять кашляет, затем замолкает, словно прислушиваясь к себе. – И даже хорошо. Со мной все… в порядке.

На этот раз, сделав глубокий вдох, она уже не кашляет.

– Ты помнишь, что случилось? – спрашивает Мэйси, и на лице ее написаны волнение и радость.

Грейс думает, затем говорит:

– Да, помню.

И у меня вдруг начинают трястись руки, хотя прежде они не тряслись никогда. Я не знаю, что с ними делать, и прячу их в карманы. И жду.

– Я выиграла игру, и Сайрус укусил меня. Вы принесли меня сюда, и… – Она поворачивается ко мне. – Хадсон, спасибо. Огромное спасибо.

Меня охватывает разочарование, но я игнорирую его. Теперь я к нему уже привык, и плюс в том, что у меня хотя бы больше не дрожат руки. Что с того, если она помнит только то, что происходило сегодня, – и больше ничего. Ничего из того, что было раньше. Вероятно, так даже лучше.

– Не благодари меня, – отвечаю я ей, когда она сжимает мое предплечье и улыбается мне такой улыбкой, с какой не смотрела на меня уже давно. Теперь дрожит уже все мое тело, и я не знаю, что с этим делать.

– Это почему?

Мне приходит в голову с полдюжины ответов, но в конечном итоге я так ничего и не говорю.

– Так я и думала. – Она закатывает глаза. – Просто признай, что ты спас меня, Хадсон. Уверяю тебя, это не помешает тебе оставаться все таким же придурком.

– Думаю, ты сбита с толку. – Я качаю головой, полный решимости на этот раз оставить последнее слово за собой. Чего я точно не хочу от Грейс, так это благодарности. И никогда не хотел. – Я просто…

– Я не хочу с тобой спорить, – говорит она. – Тем более о чем-то столь нелепом.

– Тогда не спорь. Уверен, что у тебя есть дела поважнее. – Кроме очередного вырывания сердца из моей груди.

Такие дела, как возвращение в Кэтмир и занятие своего законного места в Круге.

И то и другое необходимо.

И то и другое важно.

И чрезвычайно опасно.

Потому что, хотя Грейс и выжила после укуса моего отца, от этого она отнюдь не перестала быть его мишенью. В конечном итоге он заживится и тогда взбесится и испугается еще больше, чем прежде.

А значит, уже поздно.

Война, которую я так старался предотвратить, – война, в разжигании которой меня обвиняли мой брат и другие, начнется, хотим мы того или нет.

Готовы мы к ней или нет.

И теперь, когда нам известно, на чью сторону встанут человековолки… В прошлый раз, когда вампиры и волки сражались вместе, чтобы разбить их, понадобилась целая армия горгулий. Кто знает, что для этого понадобится теперь, когда у нас помимо ведьм, ведьмаков и драконов есть всего одна горгулья и несколько вампиров-отщепенцев.

Не очень-то хорошие у нас шансы.

Но мысли о войне подождут… по крайней мере, несколько дней. Потому что, когда Джексон помогает Грейс встать из ямы, которую для нее выкопал я, он обнимает ее и прижимает ее тело к своему. И я выхожу из себя даже до того, как он наклоняется, чтобы поцеловать ее, и все мое самообладание – и чувство эмоционального самосохранения – улетучиваются без следа.

Мои руки сжимаются в кулаки, клыки разом удлиняются, и, хотя есть тысяча других способов сообщить Грейс то, что я недавно узнал, и я надеялся сделать это с помощью одного из них, слова вырываются у меня до того, как я успеваю даже подумать о том, чтобы сдержать себя:

– Джексон, будь добр, убери свои вонючие лапы от моей пары.

Конец второй книги

Но подождите – есть еще!

Продолжайте читать, и вам представится возможность прочесть две главы, в которых повествование ведется от лица Хадсона.

Все изменится…

Не хотел просыпаться таким

– Хадсон —

Что-то не так.

Я еще не знаю, что именно, но что-то определенно не так.

– Грейс? – говорю я, ожидая, что сейчас она подарит мне ту самую улыбку, которую приберегает для меня одного – наполовину радостную, наполовину раздосадованную и такую милую.

Но улыбки все нет.

Нет ничего, кроме пустоты, которая чертовски пугает меня.

А вдруг что-то пошло не так?

– Грейс? – опять зову ее я, на сей раз говоря немного громче и сделав свое присутствие чуть более ощутимым.

Мне никогда не приходилось делать это прежде, когда нас было только двое и мы существовали в отдельном измерении – в котором не было ни шумового фона, который необходимо перекрикивать, ни бушующего за окнами бурана, ни бестолковых учеников, болтающих бог знает о чем, ни мелодии старой песни «Роллинг Стоунз», которая играет вместо звонка, потому что директор школы считает ее клевой.

Там были только мы, и, хотя я был обеими руками за план Грейс вернуться – потому что, когда она рядом, я оптимист (коим меня никто никогда не считал, кроме Грейс), – должен признать, я не ожидал, что все начнется вот так.

Она по-прежнему не отвечает мне. Вместо этого она спускается по лестнице Кэтмира с таким видом, будто ее не было здесь шестнадцать минут, а не шестнадцать недель.

Ничего не понимаю.

– Грейс! – На сей раз я захожу на ту тропу в ее мозгу, на которой она не может меня не заметить (и наоборот), тропу, которая впервые показала нам, что мы связаны вот уже много недель.

Она оступается на лестнице и едва не падает. Я беру на себя контроль над ее телом – всего лишь на секунду, чтобы не дать ей упасть. Я знаю, мы договорились, что я буду забирать контроль, только если решу, что это необходимо, но, по-моему, сейчас именно такой случай – нельзя же допустить, чтобы она скатилась с винтовой лестницы.

Твердо встав на ноги, она оглядывается по сторонам, словно пытаясь найти кого-то… или ища глазами того, кто позвал ее.

Меня охватывает радость при мысли о том, что она наконец услышала меня, и я зову ее снова:

– Грейс! Грейс, ты меня слышишь?

Она опять вздрагивает и опять оглядывается по сторонам. Но сейчас только восемь часов утра, и никто из учеников не обращает на нее внимания, все спешат на уроки.

– Грейс, я здесь.

Она смотрит на лестничную площадку верхнего этажа, затем качает головой и бормочет:

– Соберись, Грейс. – Она поспешно спускается по последним ступенькам и сворачивает в главный коридор.

Черт. Что-то явно пошло не так. Она и правда понятия не имеет, что я здесь. Не понимаю, как такое возможно после всех наших планов. Не понимаю, почему она совсем не пытается разобраться, что именно пошло не так. Может быть, она и не слышит меня, но неужели ей неинтересно, куда я подевался?

Именно эта мысль заставляет меня прочесать всю ее голову в попытке понять, что же происходит. Но правда доходит до меня, только когда она заходит в переполненный коридор: она не просто не слышит меня, она не помнит меня.

Что за хрень?

Я говорю себе, что ошибаюсь, что мне незачем психовать. Не может быть, чтобы Грейс просто забыла меня. Просто забыла нас.

Но тут вампир с длинными волосами – если мне не изменяет память, друг моего брата – останавливает ее.

– Грейс? – говорит он, и вид у него такой, словно он встретил привидение. Впрочем, он, вероятно, думает, что так оно и есть.

Часть меня все еще ожидает, что сейчас Грейс заверит его, что с ней все хорошо, хотя она и исчезала так надолго. И только когда она улыбается ему и говорит: «А, вот ты где. А я уже думала, что сегодня мне придется читать «Гамлета» без тебя», – я наконец понимаю, что все пошло наперекосяк.

Потому что она забыла не только меня – она забыла все.

Я впервые начинаю беспокоиться, что с ней и впрямь что-то сильно не так. Видимо, когда она превратилась обратно в человека – и вернула сюда меня, – это причинило ей вред. От одной мысли об этом я теряю голову – от страха за нее и от осознания того, что теперь я не смогу общаться ни с ней, ни с кем-либо другим. И не могу никому рассказать о том, что, по-видимому, случилось с ней.

– «Гамлета»? – переспрашивает вампир, и на лице его написаны недоумение и тревога.

– Ну да, «Гамлета». Ту самую пьесу, которую мы читаем на уроках английской литературы с тех пор, как я здесь нахожусь. – Грейс начинает переминаться с ноги на ногу, и я чувствую, что она вдруг занервничала. – Сегодня мы с тобой должны читать сцену, или ты забыл?

Я начинаю думать, что ей, возможно, в самом деле стоит нервничать – что нервничать, возможно, надо нам обоим. Мне невыносимо видеть ее такой, поэтому я стараюсь успокоить ее с помощью нашей общей ментальной тропы, но я понятия не имею, доходит ли до нее хоть что-то из того, что я делаю и говорю. И как я вообще могу успокаивать ее, если еще немного – и у меня самого сорвет крышу?

– Мы не… – Вампир обрывает фразу и начинает писать сообщение на своем телефоне. Это скверно, но, кажется, я знаю, кому он пишет.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Грейс, подходя к нему ближе. – Выглядишь ты не очень.

– Это я-то выгляжу не очень? – Он смеется, но в его смехе так же мало веселья, как и у меня в душе. – Грейс, ты же…

– Мисс Фостер? – К Грейс подходит один из учителей, и вампир замолкает. – Вы в порядке?

– Да, все хорошо, – отвечает она, удивившись и сделав шаг назад.

Но мне очевидно, что дела идут отнюдь не хорошо. Ее мысли, прежде спокойные, начинают путаться, на нее наваливаются эмоции: страх, смятение, раздражение, беспокойство. Кажется, к ней подбирается одна из этих чертовых панических атак, которые она так ненавидит.

Она делает глубокий вдох, немного успокаивается и объясняет:

– Я всего-навсего пытаюсь попасть на урок до того, как прозвенит звонок.

Я глажу ее по спине, шепча:

– Ты в порядке. Все хорошо.

Я знаю, она меня не слышит – она даже не подозревает, что я здесь, – но, видимо, она все-таки чувствует меня, хотя бы немного, потому что ее дыхание делается ровнее и тело слегка расслабляется.

– Нам надо разыскать вашего дядю, – говорит учитель-человековолк и увлекает ее в сторону кабинета Фостера.

Вампир едва не падает на задницу, спеша убраться с их пути, вот ушлепок. Но мне не до него, потому что, идя по коридору, Грейс нервничает все больше и больше.

Я чувствую это по бешеному стуку ее сердца.

По металлическому вкусу на ее языке.

По неровному дыханию, которое она пытается взять под контроль.

– Я здесь, – пытаюсь сказать я ей, используя все ту же тропу, на которой сегодня она, кажется, дважды услышала меня. – Я с тобой.

Но сейчас это только усугубляет ее смятение.

– Не могли бы вы объяснить мне, в чем дело? – спрашивает она слишком высоким голосом, когда толпа перед ней расступается.

Я чувствую, что от этого ей стало не по себе – и у нее мелькает мысль о том, что это, в общем-то, в порядке вещей, раз уж она встречается с моим братом, причем думает она об этом в настоящем времени.

Черт возьми. Что же мне с этим делать?

– А вы не знаете? – спрашивает учитель, и, судя по его тону, он сейчас испытывает примерно те же чувства, что и я. Беспокойство, напряжение и некоторую злость.

– Грейс! – кричит один из драконов, выбежав из класса и пристроившись рядом. – Боже, Грейс! Ты вернулась!

Я смотрю на него глазами Грейс и понимаю, кто это. Флинт Монтгомери. Вот черт. Неприятные сюрпризы сыплются один за другим.

Он похож на своего брата. Так похож, что у меня возникает чувство, будто меня ударили под дых. Прошло полтора года с тех пор, как умер Брэнтон – год и семь месяцев, – но боль от его предательства, предательства моего лучшего друга, все еще свежа.

– Не сейчас, мистер Монтгомери, – рявкает учитель, щелкая зубами после каждого слова.

Никогда не думал, что могу испытывать благодарность к человековолку, но когда учитель – Грейс называет его мистером Бадаром – проносится мимо Флинта, мне хочется сказать ему «спасибо». Мне и сейчас почти невыносимо оттого, что с Грейс случилась такая катастрофа, а если бы мне к тому же пришлось иметь дело с обломками моего прошлого, это было бы слишком…

– Подожди, Грейс… – Флинт тянется к ней, но человековолк не дает ему дотронуться до нее.

– Я же сказал – не сейчас, Флинт! Идите на урок! – рычит учитель, оскалив зубы.

Похоже, Флинт раздражен и хочет возразить – драконы, как и вампиры, не любят, когда им приказывают человековолки, – и его собственные зубы тоже обнажаются, блестя в мягком свете люстр.

Но, видимо, он решает, что дело того не стоит – хотя ему явно хочется затеять драку, – и потому останавливается и смотрит, как Грейс и человековолк идут мимо… как и все остальные в этом коридоре.

Несколько человек, кажется, хотят что-то сказать Грейс, но учитель издает негромкий предостерегающий рык, и все остаются на своих местах. Я рад тому, что все опасаются этого малого, чьи укусы, должно быть, так же грозны, как и его рык, потому что Грейс напрягается и паникует все сильнее, и сейчас ей совсем ни к чему лишние внимание и болтовня.