Книга утраченных имен Хармель Кристин
– Только тихо, – напомнил он им, когда они побежали к колючей проволоке, стараясь двигаться как можно бесшумнее. Оказавшись у забора, где от Швейцарии их отделяло всего несколько сантиметров металла, Ева вдруг поняла, что прохода нет.
– Но как?.. – спросила она, однако Реми уже обогнал их и уверенным жестом приподнял ограждение так, чтобы они смогли пролезть под ним.
– Мы давно уже разрезали проволоку, – шепотом объяснил он ей. – Просто чудо, что они до сих пор этого не заметили. – А потом обратился к детям: – Лезьте сюда. Бегите к безопасности и свободе!
Жорж – самый старший из мальчиков – пролез первым. Когда Дидье последовал за ним, Ева в изумлении наблюдала, как Жорж помог ему проползти под проволокой, потом поднял его и вместе с ним бросился бежать. Третий мальчик, Морис, также перебрался и подождал, пока Жаклин окажется по другую сторону от забора.
– Я позабочусь о ней, – сказал он Еве и Реми. – Спасибо вам за все!
Они побежали вдвоем – две маленькие фигурки, пробирающиеся через темную ночь к огням швейцарской деревушки где-то далеко впереди.
– Тебе тоже пора, – сказал Реми и крепко сжал Еве руку. – Быстрее, пока немцы с нашей стороны границы не заметили нас и детей.
Ева повернулась к нему. Еще минуту назад она была готова последовать за детьми, несмотря на охватившее ее чувство утраты. Однако сейчас она ясно поняла, что сегодня ночью не перейдет в Швейцарию. И это было ее окончательное решение.
– Я не могу.
– Ева, ты должна. – Ева видела лицо Реми совсем близко, во мраке его глаза казались темными и взволнованными. – Это твой шанс.
– Знаю. – Она медленно и нежно поцеловала его. Реми не отпрянул от нее, и Ева уже не сомневалась: он все понял. Она не могла уйти, а он не мог ее отпустить, хотя они оба отдавали себе отчет, что перебраться по ту сторону колючей проволоки было для нее сейчас единственно верным шагом.
– Ты уверена? – спросил Реми, когда Ева, тяжело дыша, отстранилась от него.
– Да.
– Тогда нужно действовать очень быстро. Я остановлюсь в доме на окраине города, а потом отправлюсь в леса около Ориньона.
– Ты не вернешься в дом священника?
– Нет, слишком опасно. Пойдем. – Он взял ее за руку. Ева в последний раз посмотрела в сторону Швейцарии и мысленно помолилась о том, чтобы дети поскорее оказались в безопасности, а затем вновь окунулась во мрак Франции.
Конспиративная квартира находилась в маленьком каменном доме на окраине города. Всего в пятнадцати минутах быстрой ходьбы от того места, где разрезанный забор из колючей проволоки давал беглецам надежду на спасение. Они шли молча, Реми крепко держал ее за руку, и Еве было приятно чувствовать тяжесть его ладони. Сегодня ночью она своими глазами увидела то будущее, которое стало возможным благодаря ее работе по подделке документов.
Реми отпер дверь ключом, в доме было сумрачно и холодно. Едва дверь закрылась и они оказались в кромешной тьме, он притянул ее к себе и прижался губами к ее губам, его руки обхватили ее лицо, запутались в волосах, а затем заскользили по ее телу.
– Ты не должна была оставаться, – говорил он в перерывах между жадными поцелуями. – Тебе нельзя здесь находиться.
– Но…
– И я рад, что ты так поступила, Ева, – сказал Реми, снова прижимая ее к себе и продолжая целовать. – Я люблю тебя.
Он впервые сказал ей эти слова, и они окончательно разбили ей сердце.
– Я тоже тебя люблю, – проговорила она.
Холодными руками он обхватил ее лицо, а затем провел большими пальцами по шее до впадин возле ключиц. Их губы снова встретились, и по ее телу пробежала дрожь.
– Да ты замерзла, – сказал он, отстраняясь. – Давай разведем огонь.
– Я не хочу отпускать тебя, – возразила она.
– Но я хочу видеть твои глаза, Ева. Нам нужен свет. Я обещаю, что никуда не уйду. На кухне должна быть еда, отец Буисони обычно оставляет там немного.
Еве не хотелось уступать Реми, но она понимала, что он прав: в доме было ужасно холодно и она едва видела его в темноте. Она сняла ботинки и пошла на кухню поискать там чего-нибудь съестного, пока Реми складывал поленья в камин. На столике рядом с горелкой стояла бутылка красного вина, лежали буханка хлеба, кусок сыра и написанная от руки записка: «Да хранит вас Господь». Взглянув на это достаточно щедрое угощение, Ева поняла, что отец Буисони раньше нее догадался о том, что она, скорее всего, вернется сюда вместе с Реми. И она надеялась, что эта записка благословляла их.
Когда Ева вернулась в комнату, Реми ворошил кочергой поленья в камине, чтобы они лучше разгорелись; его пальто висело на спинке стула. Он повернулся к ней и улыбнулся, когда она подняла руки, в одной из которых была бутылка вина, а в другой – хлеб с сыром.
– Я вижу, отец Буисони позаботился о нас, – отметил он.
– Как думаешь, он не осуждает нас за то, что мы решили провести ночь вместе? – спросила Ева. В конце концов, этот человек был священником.
– Мне кажется, он понимает, когда люди любят друг друга, – ответил Реми. Он отложил железную кочергу, подошел к Еве, взял у нее вино и еду и поставил все это на маленький деревянный столик в углу. Затем, когда пламя в камине стало потрескивать и согревать комнату, он снял с плеч Евы пальто и осторожно стянул через голову платье, так что теперь она стояла перед ним в одном белье. На мгновение он слегка отстранился и окинул ее взглядом блестящих глаз, а затем прижался губами к ее губам. На этот раз его поцелуй был полон страсти и желания, и она ответила на него, в то время как пальцы расстегивали его ремень и пуговицы на рубашке.
Они занялись любовью сразу же, без промедлений. Острая боль, которую Ева испытала в самом начале, вскоре стихла, утонула в водовороте ощущений: от прикосновений тела Реми, запаха древесного дымка, наполнившего комнату, их горячего дыхания в холодном воздухе. Затем они уютно расположились около камина, закутавшись в одеяла, распили бутылку вина, жадно проглотили хлеб с сыром. И снова занялись любовью. На этот раз поцелуи Реми были еще более страстными и медленными, они долго ласкали друг друга, наслаждаясь каждым мгновением. Когда все закончилось, Ева, раскрасневшаяся и счастливая, легла на его обнаженную грудь и Реми поцеловал ее в макушку.
– Ева, завтра ты должна уйти, – тихо проговорил он. – Тебе необходимо перебраться через границу в Швейцарию. Я не прощу себя, если с тобой что-нибудь случится.
– Могу я остаться с тобой? – спросила она и вздохнула, когда он провел рукой по ее спутавшимся волосам.
– Милая, ты прекрасно знаешь, что это невозможно. Но после войны я приеду к тебе.
– Как ты меня найдешь?
На какое-то время в комнате повисла пауза, но его руки продолжали ласкать Еву, и ее это успокаивало.
– Назови место, которое имеет для тебя особенное значение.
Она закрыла глаза, вдохнула запах его тела, от которого пахло мускусом, солью и сосной.
– Библиотека Мазарини в Париже, – сказала она. – Когда я была маленькой, раз в неделю отец приводил меня туда. Он чинил пишущие машинки для разных библиотек, до того как устроился работать в префектуру полиции; но библиотеку Мазарини я особенно любила. Я сидела на ступенях, ждала его и фантазировала, мечтала о принцах, принцессах и далеких королевствах. – Она тихо засмеялась: – Знаешь, я даже представляла себе, что однажды выйду замуж за принца на ступеньках этой библиотеки.
– Библиотека Мазарини, – повторил Реми.
– Она находится в здании Института Франции на левом берегу Сены.
Реми усмехнулся и снова поцеловал ее в макушку.
– Я знаю. Я тоже играл на ее ступеньках, когда был маленьким. Мы с мамой переходили через мост Искусств, а потом она оставляла меня на лестнице и шла в библиотеку читать. «Никуда не уходи отсюда, Реми, – говорила она мне. – На свете есть очень плохие люди». И я оставался там, воображал, что я – рыцарь, который сражается с врагами, пришедшими украсть книги.
Ева села и в недоумении посмотрела на него:
– Как думаешь, я могла тебя там видеть?
– Все может быть. Я приходил туда несколько лет подряд, пока мама не умерла. Это случилось летом, мне тогда было двенадцать. После этого я туда не возвращался.
– Когда папа начал работать в префектуре, я тоже перестала приходить туда. – Ева покачала головой и снова легла ему на грудь. Быть может, принц, о котором она так часто мечтала в детстве, находился тогда совсем близко? Такое удивительное совпадение скорее не случайность, а знак судьбы. Ева удовлетворенно вздохнула: – Как грустно, что ты потерял мать в столь юном возрасте, Реми. Ты никогда мне о ней не рассказывал.
– Я всегда думал, что от воспоминаний меньше боли, если запрятать их глубоко в себе. Но, возможно, я ошибался. Сейчас мне кажется, что боль стихает, когда ты делишься ею.
Глаза у Евы наполнились слезами. Она кивнула:
– Ты всегда можешь делиться со мной.
– Да, теперь знаю. – Реми снова поцеловал ее в голову. – А давай, когда война закончится, мы снова придем туда? К библиотеке Мазарини?
Она улыбнулась, прижимаясь к его груди:
– Париж опять станет прежним, и никто уже не будет глазеть на меня только потому, что я – еврейка. Просто два обычных человека встретятся на лестнице около библиотеки.
Они снова замолчали, веки Евы начали тяжелеть. Она уже почти задремала, когда Реми вдруг опять заговорил:
– Ты сказала, что мечтала выйти там замуж.
– Знаю, звучит глупо.
– Вовсе нет. – Реми подождал, пока Ева поднимет на него глаза. – А что, если мы так и сделаем?
– Что сделаем?
– Поженимся. На лестнице библиотеки Мазарини.
– Реми, я… – но Ева не смогла закончить фразу. Она закрыла глаза, чувствуя, как разрывается ее сердце. Ей очень хотелось выйти за него, она ничего еще так сильно в жизни не желала. Но что ей делать с мамусей – женщиной, которая значила для нее все и которая все потеряла? Она никогда бы не простила Еву, если бы поняла, что та отвернулась от иудаизма. Но и сказать «нет» Ева тоже не могла, в конце концов, решение должна принимать она, а не мать. Ужасно жить, все время оглядываясь на чужие предрассудки. Она не знала, какой ей дать ответ.
Ева открыла глаза и увидела, как Реми наблюдает за ней, и по выражению его лица поняла, что он догадался о ее мыслях.
– Твоя мать, – тихо сказал он, – она, конечно, не одобрит.
– Это не имеет значения, – сказала Ева и вытерла скользившую по щеке слезу.
– Еще как имеет, – нежно возразил он и поцеловал ее в лоб. – Семья – это все, а сейчас твоя семья разрушена.
– Однажды она поймет. Сейчас она просто зла, зла и напугана. И очень сильно тоскует по папе…
– Ее невозможно в этом винить. – Реми погладил Еву по волосам. – Она боится, что ты полюбишь человека, который окажется другим, не таким, как ты, другой веры, и тогда она лишится и тебя.
– Но это неправда. Она никогда не потеряет меня. Я постараюсь переубедить ее. Реми, мы с тобой обрели друг друга – на то была воля свыше.
– Тогда будем верить в то, что она поможет нам снова соединиться. – Он глубоко вздохнул. – Как бы я ни любил тебя, я не могу просить тебя провести со мной всю свою жизнь, пока твоя мать не поймет.
– Но, Реми…
– Если мы так много друг для друга значим, тогда у нас еще масса времени. Но я не хочу, чтобы из-за меня ты потеряла последнего родного человека. Я слишком тебя люблю, чтобы так поступить.
– Я тоже тебя люблю. – Ева чувствовала, как в темноте слезы катились по ее лицу и падали на грудь Реми. – Прости меня, Реми, прости, но я такая слабая.
– Ева – ты самый сильный человек изо всех, кого я знаю, и даже теперь у тебя хватает сил совершать правильные поступки, пускай они и разбивают тебе сердце.
И хотя Ева согласилась с его словами, она понимала, что будет сожалеть об этом мгновении до конца своих дней.
– Я поговорю с ней, как только она окажется в Швейцарии. Постараюсь убедить ее. Я просто не могу бросить мать, ведь тогда все ее обвинения окажутся справедливыми. И я превращусь в того человека, которого она так боялась увидеть во мне. Я никогда не прощу себя, если причиню ей такую боль.
Реми осторожно взял ее за подбородок и заглянул в глаза:
– Знаю, милая.
– Но ты ведь все равно вернешься ко мне? После войны?
– Разумеется. Мы встретимся на лестнице библиотеки Мазарини и будем жить долго и счастливо.
– Ani l’dodi v’Dodi li, – прошептала она.
– Что это значит?
– Перевожу с иврита: «Я принадлежу возлюбленному моему, а возлюбленный мой – мне». Это из Шир аШирим, или Песни песней. Так… так говорят друг другу люди, когда женятся и обещают всегда быть вместе.
Реми улыбнулся ей:
– В таком случае: Аni l’dodi v’Dodi li. – Он наклонился и поцеловал ее, но поцелуй был таким легким, словно он уже покинул ее.
И хотя внутри у нее все сжималось от неуверенности, а огонь в камине начал гаснуть и в доме стало темно и холодно, сон в конце концов сморил Еву. Сказалась усталость последних дней и радость от воссоединения с Реми. А он продолжал гладить ее по волосам, пока она окончательно не уснула.
Глава 28
Еве снилось, что она стоит на ступеньках библиотеки Мазарини в белом платье и ждет жениха, но того все нет и нет. В момент резкого пробуждения ее лицо было залито слезами. Прошло несколько секунд, прежде чем она осознала, что она не в Париже, ее никто не бросал у алтаря и Реми все еще рядом с ней.
Но, заморгав от утренних лучей солнца, проникавших сквозь жалюзи на окнах маленького дома, она поняла, что в комнате холодно, огонь в камине погас, а Реми все-таки исчез.
Ева вскочила с бешено бьющимся сердцем, но на кухне и в ванной никого не оказалось. Она решила, что Реми вышел продышаться, и открыла входную дверь. Ледяной воздух ударил ей в лицо. Сад тоже был пуст, а на ступенях ровным слоем лежал только что выпавший снег. Значит, он ушел несколько часов назад, раз его следы успело замести.
Ева совсем замерзла, она закрыла дверь и вернулась в дом. Тут-то она и заметила листок бумаги на маленьком деревянном столике, рядом с которым спала в эту ночь. Письмо было адресовано ей, и, когда она начала его читать, последняя надежда растаяла в один миг.
Дорогая Ева!
Рядом с тобой я поверил, что чудо возможно, я буду хранить в сердце, как сокровище, ночь, которую мы провели вместе, и ждать новой встречи. Я очень надеюсь, что мы дождемся перемен к лучшему.
Любимая, сегодня вечером ты должна отправиться в Швейцарию. Для тебя это единственный шанс выжить, а ты должна жить, Ева. Не сдавайся. Я сказал отцу Буисони, чтобы он дождался тебя; когда стемнеет, возвращайся в его дом, он поможет тебе перебраться через границу.
Ева, ты должна знать, что я люблю тебя и буду любить до конца дней.
Я принадлежу возлюбленной моей, а возлюбленная моя – мне.
Реми
Ева дважды перечитала письмо, и слезы катились по ее щекам. Реми оставил ее и ушел посреди холодной ночи, потому что знал, что ей не хватит сил исполнить свое обещание о вечной любви, и мысль эта ранила ее до глубины души. Она сама во всем виновата, знала ведь, что поступает неправильно. В конце концов, ее мать смотрела на жизнь через призму своего гнева и горечи утраты. Но почему Ева позволила точке зрения матери определять ее жизнь? Ее будущее?
И что, если Реми никогда не вернется? Если он не переживет следующие месяцы? Или сама Ева погибнет? И не сможет исправить свою ошибку и дать ему единственно честный ответ – да? Сказать, что любит его всем сердцем.
Но тут Еву осенило. Автобус до Анси вряд ли уедет в такую рань. Возможно, Реми пока еще в городе, и у нее хватит времени, чтобы найти его, загладить свою вину, объяснить, что он – самое важное, что у нее есть в жизни, она с радостью выйдет за него замуж и сможет убедить мать в правильности своего выбора?
Ева накинула пальто и поспешно покинула дом, пока не успела передумать. Хотя сомнения все же закрались в ее душу, когда она с трудом пробиралась сквозь сугробы только что выпавшего снега. Не подвергнет ли она жизнь священника риску, если появится на пороге его дома посреди ясного дня? Она внезапно остановилась и задумалась, но через несколько секунд снова пошла вперед. Ей нужно была найти Реми во что бы то ни стало.
Из трубы дома священника валил дымок, а в окнах горел свет, значит, он уже проснулся. Может, Реми там? Ева быстро прочитала молитву и, глубоко вздохнув, постучала.
Отец Буисони открыл дверь через минуту и удивленно посмотрел на Еву. Он несколько раз недоуменно моргнул, потом взял ее за руку и, не говоря ни слова, затащил в дом, закрыв за ней дверь.
– Вы должны были прийти, когда стемнеет. – Его голос был мягким, совсем не сердитым.
– Извините. Мне нужно видеть Реми.
– Мне жаль, моя дорогая, но он уже уехал.
– Он был здесь утром?
Священник кивнул:
– Он выехал еще до рассвета вместе с одним из участников Сопротивления, который отвез его в Лион.
Внутри у Евы все оборвалось. Она опоздала. Ее глаза наполнились слезами, и она быстро стерла их, однако от священника это не укрылось. Он заключил ее в объятия, и она несколько секунд всхлипывала у него на плече, пока не собралась наконец с духом.
– Простите, – проговорила она, – мне не следовало приходить.
– Ева, я рад, что вы пришли. – Лишь в этот момент она заметила, каким мрачным было его лицо. – Боюсь, у меня есть новости. Я получил их через час после отъезда Реми.
– Новости?
Он вздохнул.
– Пойдемте со мной. – Он повел Еву к уже приставленной к чердаку лестнице. – У нас гости. – Он жестом указал на лестницу и проследовал за Евой наверх.
Еве потребовалось несколько секунд, чтобы ее глаза привыкли к темноте, но, когда она увидела, кто перед ней, то не смогла сдержать изумленного вздоха. В углу стояла мадам Трентиньян – булочница из Ориньона. Ее волосы спутались, рукав блузки порвался, а глаза были красными.
– Мадам? – воскликнула Ева. – Что вы здесь делаете? Что случилось?
– Ох, Ева! – Мадам Трентиньян наклонилась к Еве и неуклюже обняла ее. – С Ориньоном все кончено.
– Что?
– Там начались аресты… – Ее голос сорвался в рыдания, но она тут же взяла себя в руки. – Пришли немцы. Арестовали многих из нас. Мадам Барбье. Мадам Травер. Мадам Нуаро. Всех.
У Евы холодок пробежал по спине.
– А как отец Клеман?
Мадам Трентиньян покачала головой.
– Когда я уходила, с ним было все в порядке. Это он рассказал мне, как сюда добраться, и настоял на том, чтобы я бежала из города. – Она запнулась и отвела взгляд. – Вашу мать тоже арестовали, Ева.
– Мою мать? Нет, нет, этого не может быть. Она ведь не была во всем этом замешана!
Одинокая слеза покатилась по щеке булочницы.
– Немцы искали вас, Ева, а когда ваша мать не сказала им, где вы, они ее забрали.
– Нет, нет, нет. Она… – Ева не смогла закончить фразу.
– Когда я уходила, она была жива, – быстро ответила мадам Трентиньян. – Но, думаю, ее отвезли в тюрьму в Клютье. И, боюсь, им известно, кто она на самом деле.
Внутри у Евы все похолодело.
– Но откуда?
Мадам Трентиньян в ответ только покачала головой.
Священник положил руку на плечо Евы, пытаясь утешить ее:
– Ева, я помолюсь за нее. Мы все будем молиться.
– Но… – У Евы кружилась голова. – Я… я должна вернуться.
Мадам Трентиньян и отец Буисони переглянулись.
– Вам нельзя, – твердым голосом возразила мадам Трентиньян. – Им известно, кто вы такая. Они вас ищут. И казнят, если найдут, Ева.
– Я не могу бросить свою мать.
– Предоставьте это подполью, – сказал отец Буисони. – Они сделают все, что в их силах.
Но Ева понимала, что у скрывавшихся в лесах партизан есть дела поважнее, чем спасение из тюрьмы женщины средних лет, не представлявшей для них особой ценности. Ей нужно ехать туда, иначе ее мать погибнет. Ева с трудом подавила рыдания.
– Нет, – сказала она, когда снова смогла дышать. – Я должна все исправить.
– Вы не виноваты в том, что случилось с вашей матерью.
– Конечно, виновата! Если бы я не стала всем этим заниматься, мы бы с ней уже полтора года спокойно жили в Швейцарии.
– Если вы вернетесь, вас точно убьют, – мягко заметила мадам Трентиньян. – Неужели вы хотите сыграть им на руку?
Ева молча посмотрела на нее, и ее сердце забилось от страха. Булочница права, но какие у нее оставались варианты? Она никогда не простит себя за то, что сделанный ею выбор привел ее мать к гибели. Она никак не могла помешать аресту отца. Но еще был шанс спасти мамусю, если только Ева вернется.
– Я должна ехать, – тихо сказала она, приняв окончательное решение и повернувшись к священнику.
Он с сомнением посмотрел на нее, но затем кивнул:
– Тогда поспешите. Автобус до Аннемаса отходит через полчаса.
– Спасибо вам, отец Буисони.
– Не надо меня благодарить. Боюсь, я посылаю вас на верную смерть. – Он вздохнул: – Да поможет вам Господь, Ева. Я буду неустанно молиться за вас.
На следующий день ближе к полудню Ева вернулась в Ориньон. Она добралась из Аннемаса до Лиона на поезде, потом провела ночь на вокзале, дрожа от холода, затем на поезде доехала до Клермон-Феррана и дальше на автобусе до Ориньона. Там она сразу же бросилась в церковь, где и обнаружила отца Клемана. Он стоял возле алтаря, а вокруг валялись поломанные и разбитые скамьи. Он обернулся и уставился на Еву округлившимися от удивления глазами.
– Ты ведь должна быть в Швейцарии! – воскликнул он. В помятой и сбившейся сутане, на лице – синяк, он направился к Еве, не сводя с нее недоуменного взгляда: – Боже мой, Ева, что ты здесь делаешь? Тут небезопасно. Ты разве не в курсе?
– Моя мама… – с трудом выдавила она из себя. Его взгляд потеплел, он приблизился к ней, развел руки в стороны, и она бросилась в его объятия. – Отец Клеман, что произошло? – спросила она сквозь рыдания. – Где она? Ей нужна моя помощь.
– Пойдем, моя дорогая, – сказал он, отпуская ее и оглядываясь по сторонам. – Находиться здесь сейчас слишком рискованно. Меня пока не арестовали, но, боюсь, только потому, что они надеются на твое возвращение, думают, что я выведу их на тебя.
Ева вытерла слезы.
– Они разрушили церковь…
– Нет, Ева, не разрушили. Церковь будет стоять до тех пор, пока есть Господь. Не забывай об этом. А теперь скорее уходи через черный ход и отправляйся в школу, где ты в первый раз встретилась с Фоконом. Помнишь?
– Да.
– Чуть позже я тоже туда приду. Но будь осторожна – за тобой могут следить.
Ева тихонько покинула церковь через черный ход. В утреннем воздухе стояла тишина, и она не слышала, чтобы у нее за спиной хрустел снег под чьими-либо осторожными шагами. На всякий случай Ева выбрала обходной путь. Свернув за угол школы, она подошла к двери, вполне уверенная, что ее никто не видел.
Внутри было холодно и темно, школа давно опустела: все ученики и учителя покинули эти стены. Здесь явно прошел обыск, после того как Ева приходила сюда в последний раз. Перевернутые парты, сброшенные с полок книги, вырванные страницы, разлетевшиеся по темным углам, теперь лежали всеми забытые и никому не нужные. В этом месте царила зловещая потусторонняя атмосфера. Жалюзи были опущены, но свет пробивался через дыры и порезы, и всякий раз, когда в оконных рамах начинал свистеть ветер, жалюзи шевелились и по комнате пробегали призрачные тени. Одно из окон оказалось разбитым, и через него проникал морозный воздух.
Ева присела на корточки в углу рядом с доской, прижалась к стене и вдруг поймала себя на мысли, что очень уж она похожа на подсадную утку. Время шло, и ее тревога усиливалась. Что, если за отцом Клеманом следили? А теперь его арестовали, и за ней тоже придут немцы? Не совершила ли она глупость, что пришла к нему и тем самым подвергла еще большей опасности их обоих?
Вдруг дверь в класс открылась, и на пороге в вихре снега и в свете солнца возник отец Клеман. Он поспешил затворить за собой дверь.
– Ева, – прошептал он, – это я.
Она вышла из тени:
– Отец Клеман, мне страшно! – сказала она и подошла к нему. На них упал луч слабо мерцающего света, и он взял ее за руку:
– Ева, у нас очень мало времени. Ты должна немедленно покинуть Ориньон, пока никто не узнал о твоем возвращении.
– Я не могу уехать без матери.
– Мне тяжело об этом говорить, но, может быть, она погибла.
Ева покачала головой:
– Нет. Нет. Я в это не верю.
– Ева…
– Отец Клеман, что здесь случилось? – перебила она его. – В какой момент все пошло не так?
– Один из нас оказался предателем. Это единственное объяснение. Немцы знали почти обо всех в городе, кто с нами работал.
– Это Эрих?
– Вначале я тоже так думал, но он контактировал только со мной, и я очень осторожно делился с ним сведениями. – Он глубоко вздохнул: – Немцы арестовали Клода Годибера и пытали его. Я уверен, что о нем Эрих ничего не знал, потому и не мог его выдать; они никогда не встречались.
Если немцы добрались до лидера Сопротивления нашего региона, значит, у них был информатор в местной среде, ведь лишь немногие знали, кто он такой и как его найти.
– Годибера казнили?
Священник кивнул со скорбным видом:
– Его повесили на въезде в город в назидание остальным.
Ева сглотнула комок в горле:
– А Эрих? Где он сейчас?
– Думаю, тоже погиб, – с горечью в голосе ответил отец Клеман. – Если немцы выяснили, где искать Годибера, то, скорее всего, они узнали и о том, что Эрих снабжал нас информацией.
– А Фокон? Они схватили Фокона?
– Насколько мне известно, пока нет.
– Значит, нужно его найти. Он сможет помочь моей матери.
– Нет, – быстро и твердо возразил отец Клеман. – Даже если тебе удастся его отыскать, ты можешь привести к нему нацистов. И уничтожить остатки нашей ячейки. Ева, пожалуйста, не делай этого.
– Знаю. Но одна я ничего не смогу сделать. – Она опустила голову. – Я никогда не прощу себя, если из-за меня, из-за моих решений и поступков погибнет моя мать.
– Ева, своими решениями и поступками ты спасала жизнь своей матери. Но теперь нет смысла оглядываться назад, нужно идти вперед. К тому же тебя ищут, и если ты останешься, то погибнешь.
– Но если я уйду, то никогда не смогу примириться с собой. – Она тяжело вздохнула и расправила плечи, глядя ему прямо в глаза. – Я не могу бросить свою мать. Я должна сделать все возможное, чтобы спасти ее.
Отец Клеман долго смотрел на нее, а затем, вздохнув, произнес:
– Да, знаю. Я все надеялся, что ты передумаешь, но теперь понимаю, что такое вряд ли возможно. Но раз так, у меня созрел кое-какой план. Для начала тебе надо найти надежное укрытие, после чего я передам немцам твое условие – что, если они выпустят твою мать, ты сама сдашься им.
– Но ведь они могут арестовать и пытать вас, чтобы выяснить, где я нахожусь.
– Я не исключаю такой вероятности и готов к этому.
– Но даже если они отпустят маму, они ведь могут снова арестовать ее после того, как я окажусь у них в руках?
– У меня есть знакомые в Лионе, которым я доверяю, и их пока еще не арестовали. Мадам Трентиньян смогла благополучно добраться до границы, не так ли? И твоя мать сможет. А чтобы у нас точно все получилось, я постараюсь передать сообщение партизанам, чтобы они отвлекли немецкий патруль и она смогла перейти границу.
– А потом, когда я буду знать, что мама в безопасности, я сдамся немцам?
– Нет, Ева, конечно, нет. Ты убежишь. Поедешь в Швейцарию, доживешь до старости и будешь рассказывать людям о том, что здесь произошло.
– Но если я убегу, то они убьют вас.
– Эти люди считают, что все еще верят в Бога. Они внушили себе, будто исполняют его волю. А я по-прежнему верю, что даже нацист крепко задумается, прежде чем хладнокровно убить католического пастора.
Ева смотрела на него, а мысли путались у нее в голове. Она не могла просить его пожертвовать своей жизнью ради нее и даже ради ее матери. Несчастье, постигшее ее мать, произошло по вине Евы, а значит, она сама должна спасти ее.
Читать бесплатно другие книги:
