Книга утраченных имен Хармель Кристин

Глава 29

Спустя четыре часа Ева направлялась к зданию небольшой тюрьмы в Клютье, реквизированной немцами. Она понимала, что идет прямо в львиную пасть и зверь при случае легко заглотнет ее заживо, однако другого выхода у нее не было. Она надеялась, что немцы, которые несли там службу, не в курсе, кто она такая, и рассчитывала на то, что ей удастся обмануть их. Она надела на себя как можно больше одежды, чтобы выглядеть полнее и солиднее. Ева в спешке готовила документы, по которым она значилась сорокадевятилетней вдовой, чей муж героически погиб под Верденом в прошлую войну. Этот план казался ей безрассудным, и все же она полагала, что немцы сразу не раскусят ее уловку. Ей достаточно было всего нескольких минут, чтобы выяснить, жива ли ее мать.

«Господи, пожалуйста, – молилась она про себя, ковыляя в сторону тюрьмы. Она горбила спину, приволакивала правую ногу и тяжело опиралась на трость. – Пожалуйста, помоги мне спасти маму. Моя же судьба полностью в твоей власти». Чем ближе она была к цели, тем увереннее себя чувствовала: даже если сегодня ей суждено погибнуть – не страшно. Она всегда верила, что после смерти душа продолжает жить, хотя в иудаизме эта концепция не обозначалась так четко и определенно, как в христианстве. Ведь если после смерти она окажется где-то вроде Райского сада, тогда, может, ей посчастливится снова увидеть отца? А потом, много лет спустя, к ней присоединится и Реми? Она верила, что в загробном мире каждый может заглянуть в душу другого, и тогда Реми наконец-то поймет, какие чувства она к нему испытывала и как сильно сожалеет, что позволила ему уйти.

Если же ей удастся выжить, то она постарается передать ему весточку, скажет, что согласна стать его женой, что всегда только этого хотела – и тогда, и сейчас, и в будущем. После всего случившегося ее мать обязательно поймет, что перед лицом такого страшного зла все различия между иудеями и христианами ничего не значат. Важно лишь, что Реми – хороший человек, а время – слишком драгоценно, чтобы тратить его впустую. «Господи, если ты сохранишь мне жизнь, – обратилась она к Богу, последний раз свернув за угол и выходя на улицу де-Гравено, – я обещаю загладить свою вину перед Реми. Пока еще не поздно, я должна исправить все ошибки».

И тут она увидела это строение – мрачное и грозное даже при свете дня. Возможно, все дело было в игре тени и света, из-за чего кирпичное здание тюрьмы окутывала атмосфера отчаяния.

Собравшись с духом, Ева открыла дверь и вошла; ее сердце тяжело стучало, пока она тащила за собой «больную» ногу. Нижняя часть ее лица была скрыта шарфом, верхнюю она прятала под надвинутой на лоб шляпой. Подойдя к столу, за которым сидел охранник, она с удивлением обнаружила, что это не немец, а французский жандарм. Он перебирал какие-то бумаги, его глаза были красными от усталости, а губы под тонкими усиками плотно сжаты.

Он поднял голову, и в этот момент Ева неожиданно для себя испытала прилив жгучей ненависти. Он был из тех, кто родился на этой земле. Француз, некогда поклявшийся защищать свой народ. Он, по-видимому, забыл, кому присягал, и предпочел переметнуться на сторону захватчиков в надежде получить по окончании войны какой-нибудь влиятельный пост. Ева не сомневалась, что немцы когда-нибудь заплатят за все, что сделали, и была уверена, что в аду найдется местечко и для французов – мужчин и женщин, – которые продали врагу своих братьев и сестер.

Жандарм бросил на нее беглый отсутствующий взгляд:

– Мадам?

Ева глубоко вздохнула, собрав в кулак все свое мужество, и еще сильнее сгорбилась.

– Я пришла, чтобы повидаться с Еленой Моро, – сказала она, стараясь говорить низким, чуть дребезжащим голосом женщины, многое повидавшей на своем веку.

– И что у вас за дело к мадам Моро? – спросил жандарм, в глазах которого наконец-то появилось любопытство. – К тому же это не настоящее имя той грязной еврейки. – Он прищурился и пристально посмотрел на Еву, но она по-прежнему куталась в шарф, а ее шляпа была низко надвинута на лицо и скрывала раскрасневшиеся от гнева щеки. Когда он нагнулся, чтобы получше рассмотреть ее, Ева сильно закашлялась, даже не пытаясь прикрыть ладонью рот. Он резко отпрянул назад и брезгливо ухмыльнулся.

– Меня прислала церковь, – прохрипела она, и, прежде чем жандарм успел спросить, какая именно церковь и для чего прислала, снова закашлялась, низко и надсадно, стараясь, чтобы в сторону жандарма полетело как можно больше слюны. Он посмотрел на нее с отвращением и еще дальше отодвинул свой стул. Ева поняла, что раскусила его, – страх перед туберкулезом оказался сильнее желания выслужиться перед немцами.

– Да, но вы опоздали, – сказал он и вернулся к изучению своих бумаг.

– Опоздала? – спросила Ева, стараясь говорить спокойным голосом.

– Так и есть.

– Значит, ее перевели в другую тюрьму? – Но зачем было отправлять ее мать на восток, если они собирались использовать ее в качестве приманки?

– Перевели? – Жандарм посмотрел на нее с легким недоумением и фыркнул. – Нет, мадам, ее расстреляли. Сегодня утром. – Он поднял вверх правую руку и указательным и большим пальцем изобразил выстрел из пистолета.

Мир для Евы рухнул в одно мгновение. Она слегка покачнулась, у нее перехватило дыхание. Она попыталась сглотнуть слюну, но во рту пересохло. Она снова согнулась и закашлялась, но сейчас уже больше не притворялась, все тело ее свело судорогой от страшного горя.

– Нет, нет, этого не может быть. Она не сделала ничего дурного.

На лице жандарма появился какой-то намек на подозрение, но затем его взгляд снова стал равнодушным.

– Я слышал, что ее дочь работала на подполье. Но она не выдала ее. – Он слегка откинулся на спинку стула, пытаясь рассмотреть ее лицо, но она наклонила голову, чтобы скрыть слезы. – Вам ничего об этом не известно? Насчет дочери?

– Нет, конечно. – Еве удалось передать возмущение в своем голосе, хотя он немного дрожал. – Но вы уверены, что не путаете ее с кем-то? – В ее душе еще теплилась надежда, что ее мир не превратился сейчас в пепел, но жандарм посмотрел на нее с рассеянным видом.

– Я видел своими глазами. – Он снова откинулся на спинку стула с довольным видом, и Ева поняла, что никогда еще ни к кому не испытывала такой ненависти. Умерла. Этого не может быть.

– Понятно.

Но жандарм еще не закончил свой рассказ. Словно дикий зверь, почуявший запах крови, он внезапно оживился, в его взгляде появился неподдельный интерес.

– А знаете, что самое ужасное?

– Даже не догадываюсь. – Ева почувствовала привкус желчи в горле – горький, обжигающий. Ее затошнило, и на мгновение она представила себе, как вываливает содержимое своего желудка на безупречно чистую форму жандарма. Но она не могла рисковать, нельзя было допустить, чтобы его отвращение к ней сменилось яростью.

– Она до самой смерти защищала свою дочь! – Он грубо рассмеялся, словно рассказывал анекдот своему другу, а не сообщал ужасные новости врагу. – Немец, который отдавал приказ, спросил, не хочет ли она сказать что-нибудь напоследок, и она начала нести всякую чушь о том, как гордится, что у нее такая смелая дочь. – Жандарм покачал головой. – Старая дура. Это ее дочь во всем виновата.

– Да, так и есть. Полностью с вами согласна. – Ева поглубже зарылась подбородком в шарф, пытаясь скрыть текущие по лицу слезы. Ее сердце было разбито. Она никогда себя не простит. – А женщина, которую арестовали вместе с ней? Мадам Барбье?

Жандарм пожал плечами.

– Ее тоже казнили. А чего вы ожидали? Она помогала подполью. Сама виновата.

– Понятно. – Ева чувствовала, что ее голос стал хриплым от отчаяния, но жандарм, похоже, ничего не заметил. – Что ж, тогда я вернусь в церковь. Я помолюсь о мадам Моро и мадам Барбье, однако мне нужно также помогать другим прихожанам.

– Конечно, – сказал жандарм. – Но, возможно, вам стоит рассказать вашим прихожанам о том, что они не должны помогать предателям?

– Несомненно, месье, – ответила Ева дрожащим голосом, – предателям воздастся по заслугам, когда они явятся на суд Божий.

Жандарм довольно кивнул, а Ева еще раз покашляла отрывистым влажным кашлем, чтобы он не вздумал последовать за ней. Еву вырвало среди голых кустов рядом с тюрьмой. Ее выворачивало наизнанку, а снег плавился под слезами, которые стекали с ее лица.

Ей больше нечего было терять.

Немцы забрали у нее отца, а теперь и мать, и Ева знала, что винить в этом она могла только себя. «Она гордилась, что у нее такая смелая дочь», – сказал ей жандарм. Вот только никакая Ева не смелая. Она была напугана и осталась совсем одна. Напрасно она надеялась, что если подавить страх, то все станет иначе. Она насовсем потеряла человека, что подарил ей жизнь. Разве последними словами отца не была просьба позаботиться о матери? Вместо этого она отдала ее на растерзание волкам.

Ева не уберегла отца в Париже, теперь не смогла защитить и мать. Она потеряла родителей, и винить в случившемся ей было некого, кроме самой себя. А еще она ранила Реми, дала ему понять, что не выйдет за него замуж. Кто знает, что с ним случится в опасном, промозглом лесу, прежде чем ей удастся загладить свою вину? Все, что она делала, оказалось бессмысленным: ее мать умерла, считая, что Ева предала свою веру.

Годом ранее в такой же холодный зимний день Реми сказал ей, что хочет внести более весомый вклад в борьбу, которую они вели. Она тогда не поняла его. Ведь они и так делали многое, занимаясь изготовлением поддельных документов. «Кто-то должен сражаться с немцами, Ева, – сказал он тогда. – Никто не будет нас спасать». Его слова напугали ее. Но это произошло еще до того, как умерла ее мать. До того, как ее жизнь разрушилась из-за ее собственной ошибки.

До того, как немцы у нее отняли все.

Еве уже было все равно, выживет она или нет. Она знала, что иногда Жозеф останавливался на ферме за городом, и решила отправиться туда. Она будет осторожна, проверит, нет ли за ней слежки, но она обязана что-то предпринять. Она должна сражаться с чудовищами, которые лишили ее семьи. До сих пор она помогала людям, но не принимала активного участия в боевых действиях, однако больше так не могло продолжаться. Ева жаждала крови и, если понадобится, была готова на коленях умолять Жозефа посодействовать ей в этом. Он мог бы поручиться за нее, отправить в лес к партизанам, сказать им, что она способна на все.

Поездка на автобусе до Ориньона, а затем – путь за город пешком не смогли унять боли в ее сердце. И пока Ева, утопая по щиколотки в снегу, шла по дороге к фермерскому дому, ее душил гнев даже сильнее, чем после посещения тюрьмы. Ева выбрала обходной путь до фермы: долго петляла по городу, зашла в заброшенный магазин, где избавилась от лишней одежды и трости и поплотнее закуталась в шарф, чтобы защититься от ветра, свирепые порывы которого только усилились, когда она вышла из своего временного убежища на маленькой центральной площади Ориньона. Подойдя наконец к дверям фермерского дома, она еще раз оглянулась через плечо – вокруг никого не было.

Ева постучала в дверь, однако ей никто не ответил, и, даже когда она закричала, никто так и не отозвался. Дверь была заперта. Свернув за угол, она подошла к одному из окон с незадернутыми занавесками и осторожно заглянула внутрь – дом выглядел заброшенным. Между рамами поблескивала паутина.

Видимо, семья фермера, которой принадлежал этот дом, покинула его, а может, и их арестовали немцы. Но что, если Жозеф по-прежнему прячется в амбаре, как и в прежние времена? Это было маловероятно, однако Ева понимала, что идти ей больше некуда. Ею овладела паника. Проваливаясь в снег, Ева побрела к покосившемуся старому сараю. Внутри пахло затхлым сеном и прокисшим молоком.

– Эй! – крикнула Ева на случай, если Жозеф спрятался, услышав ее шаги. – Это я! Ева! Пожалуйста, мне нужна помощь!

Наверху послышался какой-то шорох, и Ева подняла голову.

– Жозеф? – крикнула она. – Ответь, это ты?

Ее вопрос повис в воздухе, и в отчаянии она ссутулилась, смирившись со своим окончательным поражением. Шуршали, скорей всего, мыши или другие мелкие создания, которым посчастливилось, спасаясь от суровой зимы, обрести здесь приют, после того как люди покинули это место.

– Пожалуйста, отзовитесь! – Ева предприняла последнюю попытку, хотя понимала, что ее мольбы тщетны. Жозеф давно ушел отсюда, а вместе с ним исчезла для нее и последняя надежда присоединиться к вооруженному сопротивлению.

Она развернулась, чтобы выйти наружу. Слезы вновь потекли у нее по лицу – все теперь казалось ей безнадежным, несбыточным.

Но затем, когда она уже было собиралась шагнуть из амбара на мороз, услышала шепот за своей спиной.

Ева тут же вернулась, внимательно вглядываясь в темноту. Могло ей это показаться? Ведь она так хотела услышать хоть какой-нибудь ответ.

– Ева… – снова послышался шепот, слабый, но отчетливый. Голос доносился с чердака над ее головой. Там кто-то был.

– Жозеф? – крикнула она и быстро взяла узкую лестницу, лежавшую около дальней стены амбара. Когда через несколько секунд Ева поднялась на заваленный сеном чердак, она с трудом подавила крик ужаса. Несколько вязанок были забрызганы кровью, на деревянном полу проступили темные пятна. На чердаке сильно пахло железом, а в углу на правом боку, в неуклюжей позе лежала Женевьева, ее бледно-голубое платье было все в крови. На животе виднелась черная страшная рана.

– О боже, Женевьева! – вскрикнула Ева и бросилась к ней, откинула с лица ее темные, перепачканные кровью волосы.

– Ева, – прошептала Женевьева. Ее веки дрожали, казалось, еще мгновение, и она лишится чувств. Она уставилась на Еву отсутствующим взглядом: – Это действительно ты?

– Да, Женевьева! Что здесь случилось?

Женевьева закашлялась, и у нее в уголке рта появились кровавые пузыри.

– Жерар… – прошептала она.

Ева огляделась по сторонам:

– Ему нужна помощь?

– Нет, Ева. – Она снова закашлялась, и кровь потекла у нее по подбородку. – Это он.

– Что?

– Он… он убил меня.

Женевьева явно бредила.

– Нет, Женевьева. Ты жива.

Женевьева рассмеялась слабым горьким смехом:

– Я умираю, Ева.

– Я позову кого-нибудь на помощь.

– Поздно. – Прокашляла она, выплевывая изо рта кровь. – Жерар – предатель. Это он выдал всех нас.

У Евы дрожь пробежала по телу.

– Нет. Нет, нет, нет. Этого не может быть! Я знаю его уже много лет. Он никогда бы… – она осеклась. – Нет, – повторила она шепотом.

– Он… он сказал мне, что когда в декабре немцы его арестовали, то предложили стать их информатором.

– Но он же еврей!

Женевьева сплюнула кровь, из горла у нее вырвался булькающий звук:

– Он говорил, что ты не собираешься никуда уезжать, и обещал им выдать еврейку, которая подделывает документы в этом регионе, то есть тебя. Он не поверил мне, когда я сказала, что не знаю, куда ты подевалась.

Внутри у Евы все похолодело.

– Он поступил так с тобой из-за меня?

– Ты здесь ни при чем. – Женевьева схватила Еву за руку, ее веки дрожали. – Я сама во всем виновата. – Она судорожно вздохнула, и Ева услышала клокотание в ее легких. – Я… я доверилась не тому человеку.

– Но я тоже верила ему.

– Уходи. Пока он не вернулся.

– Я не могу бросить тебя.

– Для меня все кончено. – Голос Женевьевы совсем ослаб. – Заставь его заплатить за все, что он сделал.

– Но…

– Ева… уходи…

Ева не знала, как ей поступить. Она прижала ладонь к животу Женевьевы и почувствовала, как горячая кровь вытекает из раны. Жозеф выстрелил в нее, а потом оставил здесь умирать в одиночестве медленной ужасной смертью. Но теперь она была не одна. Хотя бы в этом Ева могла ей помочь.

– Я не оставлю тебя, подруга. Я останусь с тобой.

Женевьева была уже слишком слаба, чтобы возразить ей. Она то теряла сознание, то снова приходила в себя, а Ева все это время держала ее за руку и напевала «При свете луны» – колыбельную, которую в детстве Женевьеве пела ее мать.

– Ma chandelle est morte, – пела Ева. – Je n’ai plus de feu. Ouvre-moi ta porte pour l’amour de Dieu[22].

Женевьева постепенно угасала, а Ева спела еще раз, изменив последнюю строчку: «Пожалуйста, открой для нее твою дверь, Господи!» Потом страданиям Женевьевы пришел конец, и она умерла. Ева встала, ее руки были все перепачканы кровью подруги. Направляясь к лестнице, она думала о том, что теперь еще одна невинная жизнь оказалась на ее совести, и у нее появилась еще одна причина не отказываться от борьбы, стремление к которой жгло ей душу.

Ева не знала, куда ей отправиться, единственным местом, которое приходило на ум, была церковь. Она все еще не могла смириться с известием о предательстве – эта новость полностью раздавила ее, наполнила душу чувством смятения и вины. Как Жозеф мог предать их? Предать ее? Но на самом-то деле она никогда толком не знала его, для нее он всегда оставался обаятельным темноволосым красавцем с каменным сердцем. Внутри у нее все кипело от злости: на Жозефа и на себя. Как она могла быть такой слепой, почему так быстро поверила ему только из-за того, что они были знакомы в прошлой жизни?

Она должна предупредить отца Клемана. Но как ей остановить Жозефа, если он уже в городе? У него был пистолет, а у Евы только… что? Ее праведный гнев? Безутешное горе? Этого недостаточно. Она не смогла спасти мать и Женевьеву. Но ее долг – не допустить, чтобы из-за нее погиб священник.

Ева остановилась на минуту лишь для того, чтобы кое-как стереть кровь Женевьевы с рук и лица, затем взяла ее велосипед и отправилась в город. Ей пришлось идти пешком через сугробы, пока она не добралась до расчищенной большой дороги. Тогда она села на велосипед и поехала, солнце медленно опускалось за горизонт, а ее слезы застывали на морозном ветру.

В церкви было темно и тихо, но входная дверь оказалась незапертой. «Это Божий дом, – сказал ей однажды отец Клеман. – Его двери никогда не запираются, чтобы любая душа могла обрести здесь покой». Однако в тот день Ева искала там не покоя, а отца Клемана.

Она заглянула в его кабинет, в исповедальню и в потайную библиотеку, но в церкви никого не было. Беглый осмотр маленького домика позади церкви, где жил отец Клеман, также ничего не принес: дверь оказалась запертой, а окна были темными. Ева вернулась в библиотеку, хотя и понимала, что там она может стать легкой добычей Жозефа, он знал об этом месте и о том, где отец Клеман прятал ключи от библиотеки. Рано или поздно он мог явиться сюда.

Но она должна была кое-что сделать.

В полной тишине Ева зажгла несколько светильников и достала «Книгу утраченных имен», которая стояла на своей полке, не привлекая к себе внимания. Эту книгу Жозеф никогда не заберет у нее; Ева благодарила Бога за то, что поделилась своим секретом только с отцом Клеманом и Реми.

С минуту она смотрела на книгу, которую держала в руках. Коричневая кожа казалась еще более потертой, чем тогда, когда она увидела ее впервые, а корешок – еще сильнее измят. На задней обложке остались два наполовину стертых чернильных пятна и одно такое же – на передней; это были следы от ее пальцев, иногда она брала книгу, недостаточно тщательно вытерев руки от химикатов и чернил. И Ева была последней, кто оставил свои отметки в этой книге. Сколько набожных католиков держали ее в руках за прошедшие два столетия, прежде чем книга попала к ней? Она была напечатана задолго до Французской революции и рождения Наполеона, задолго до того, как Людовику XVI и Марии-Антуанетте отрубили головы во имя свободы, задолго до того, как родители Евы приехали во Францию в надежде обрести здесь свободную жизнь и новые возможности. И вот она оказалась в руках у нее – у благородной еврейки, которая находилась в церкви, ставшей свидетельницей человеческой жестокости и предательства.

С трудом сдерживая слезы, Ева открыла книгу на второй странице – странице Реми. Она точно знала, о чем хотела ему сказать, что она должна была сказать там, в маленьком домике рядом со швейцарской границей несколько дней назад. Дрожащей рукой она поставила маленькую звездочку над буквой «ж» в слове «же», а затем – точку над буквой «е» в слове «выведал». На следующей странице она поставила еще одну точку над «н» в слове «порождения», а на четвертой странице – точку над «и» в слове «их». Она продолжила ставить точки на страницах Реми: шестой, девятой, четырнадцатой, двадцать второй, тридцать пятой и так далее, пока не сказала то, что хотела сказать: «Женись на мне. Я люблю тебя».

Она закрыла книгу после того, как поставила точку над первой буквой «б» на 611-й странице, для последней буквы «я» уже не хватило страниц, но этого уже было достаточно, чтобы передать то, что она хотела сказать. Ева положила книгу на место, и на мгновение ее рука задержалась на корешке. Найдет ли Реми книгу? Узнает ли, что она его любит? Или в конечном счете эта книга ничем не сможет ей помочь?

В этот момент она услышала звук открывающейся двери и отдернула руку от книжной полки. Ева поняла, что опоздала, опоздала во всем. Когда Жозеф вошел в библиотеку, сжимая в руке пистолет, она прижалась спиной к стене. Здесь не было ничего, что помогло бы ей защититься. Ничего, кроме книг. Ева пошарила у себя за спиной и схватилась за корешок тяжелой Библии. Она знала, что Жозеф постарается убить ее, но решила не сдаваться без боя.

– Жозеф, – пробормотала она.

Его лицо исказилось, когда он вошел в эту комнату, где Ева раньше провела столько времени вместе с Реми.

– Ева, а ты еще глупей, чем я думал. Ты вернулась? Сюда, в это место, где я и предполагал тебя найти?

Она глубоко, судорожно вздохнула.

– Я должна была сделать это. – Даже если ей сегодня суждено умереть, Реми узнает, что она любила его.

– Знаешь, Ева Траубе, я никогда не мог тебя понять, даже в Париже, когда ты была ужасно любознательной и вечно сидела, уткнувшись носом в какую-нибудь книжку, как будто для тебя не существовало мира за пределами этих страниц. Ты всегда была белой вороной, не так ли? Но, думаешь, я не замечал, как ты на меня смотрела? Так же, как и все остальные. Если бы я захотел, ты в любую минуту могла бы стать моей.

Она пропустила мимо ушей его слова.

– Жозеф, что ты натворил? С Женевьевой? С моей матерью?

В его ярких голубых глаза на мгновение блеснули слезы, но он отвернулся.

– Я не хотел им зла, Ева. Но я ничего не мог поделать.

– А что ты мог? Как ты только решился на это, мерзавец?!

Он снова повернулся к ней, слез в его глазах больше не было, вместо них там читалась такая стальная решимость, что у Евы по спине пробежал холодок.

– У меня не было выбора. Немцы знали, что я был участником подполья. Меня собирались убить, но я предложил им сделку.

– Так ты сам предложил сотрудничать с немцами?

– Ты бы поступила так же, чтобы спасти себя.

– Нет, Жозеф. Я ни за что бы этого не сделала. Никогда!

Он прищурился:

– Тебе они и не дали бы такого шанса. Ведь ты же еврейка.

– Ты тоже еврей!

Он покачал головой, и на его губах заиграла легкая самоуверенная улыбка.

– Мой отец – католик, а мать – еврейка лишь наполовину. Немцы сказали, что мне повезло: еще одна капля еврейской крови, и я был бы обречен.

– Жозеф, ты в любом случае обречен. Неужели ты думаешь, что, если даже Германия выиграет войну, тебе у них найдется место? Они никогда не забудут о том, что в твоих жилах течет еврейская кровь. А если победит Франция, то тебя казнят как предателя.

– Ты думаешь, что я не все предусмотрел? Немцы обещали мне щедро заплатить, этих денег будет достаточно, чтобы после войны исчезнуть и благополучно дожить до старости. – Выражение его лица стало жестким. – Тем более что к тому моменту не останется никого, кто смог бы рассказать о моих прежних поступках.

Она нервно сглотнула:

– Значит, ты и меня убьешь? Как убил мою мать?

Он изменился в лице.

– Я не хотел, но так вышло. Ева, я переживал за твою мать, правда. Она всегда была добра ко мне. Просто она оказалась не в том месте и не в то время. Они пришли за мадам Барбье, а заодно арестовали и твою мать. Потом они спросили меня, знаю ли я ее. Я хотел все отрицать, но она стала умолять меня помочь ей. Даже назвала мое настоящее имя, старая дура! После этого я уже не мог сказать, будто не знаю ее, к тому же тогда стало ясно, что она – твоя мать. И она отказалась сообщить немцам то, что ей было известно о тебе. Если бы она сказала, где ты находишься, ее бы не казнили, а отправили на восток. Она сама была во всем виновата.

– Она ни в чем не виновата! – Ева проглотила комок в горле. – А Женевьева?

Он сжал челюсти:

– При других обстоятельствах, возможно, у нас и был бы шанс. Но я должен был выяснить, где ты находишься. Ты, Ева, была моим счастливым билетом в новую жизнь. Я уже сдал им Годибера, ты была вторым условием сделки. Если бы я выдал немцам тебя – еврейку, которая участвовала в самой масштабной подделке документов, тогда меня бы оставили в живых. Ты понимаешь, какой непростой выбор стоял передо мной? Женевьева что-то знала, но отказалась мне говорить. Я хотел только припугнуть ее, но она оказалась законченной эгоисткой. Я сказал, что спасу себе жизнь, только если выдам тебя, но она не стала мне помогать.

– И тогда ты выстрелил ей в живот и бросил умирать?

– По правде говоря, мне стыдно, что все так закончилось.

– Ты – чудовище.

Он отвернулся.

– Я знал, что ты не поймешь. Да и чего от тебя ждать? У вас, евреев, нет будущего во Франции. А у меня – есть. И ты, разумеется, отдаешь себе в этом отчет.

Ева чувствовала, как внутри у нее закипает ярость, но напомнила себе – она во что бы то ни стало должна сохранять спокойствие.

– И что будет теперь, Жозеф?

– Ты расскажешь мне о том, чем занималась здесь последний год. Разумеется, я все знаю насчет доставки бумаги – я рассказал немцам о бланках из Алжира, которыми снабжали нас союзники. Но как тебе удавалось делать документы такими достоверными? Я в течение нескольких месяцев пытался выведать это у Годибера и отца Клемана, но они оба были слишком осторожными и ничего мне не сказали. Годибер даже под пытками не выдал своих секретов! И все же – как вы с Реми стирали старые данные? Как у вас получалось так быстро и так хорошо подделывать печати, несмотря на то, что немцы постоянно меняли методы их изготовления и чернила? С какими еще группами вы работали? Ваши контактные лица, кто они? Немцам нужно все это знать, чтобы покончить с другими изготовителями поддельных документов на территории Франции. Если я принесу им эти сведения, мне позволят покинуть Ориньон и начать новую жизнь.

– Ты идиот, если думаешь, что они сдержат свое обещание, Жозеф. Они убьют тебя.

Он покачал головой:

– Ты ничего об этом не знаешь. Ну так что? Доверься мне, тебе же будет легче, если ты расскажешь мне обо всем.

– Почему я тебе, подлому предателю, должна что-то рассказывать?

– Потому что в противном случае я отдам тебя немцам и они выбьют из тебя все сведения. Они будут пытать тебя до тех пор, пока ты не взмолишься о пощаде, пока не попросишь их пристрелить тебя. Ева, я – твой старый друг. Я предпочитаю, чтобы ты упокоилась с миром. Помоги мне, а я помогу тебе.

– Так же, как Женевьеве?

Что-то промелькнуло в глазах Жозефа, какое-то подобие сожаления. Промелькнуло и тут же исчезло.

– Я же сказал тебе, она могла себя спасти. Мы могли бы уехать вместе. Но она любила меня недостаточно сильно. В этом некого винить, кроме нее самой.

– Кроме нее самой? – Ева пришла в такую ярость, что не успела опомниться, как в руке у нее оказалась тяжелая Библия, которую она со всей силы запустила в Жозефа. Он поднял руку, чтобы заслониться от удара, и от неожиданности выстрелил. Пуля просвистела в воздухе так близко от правого плеча Евы, что она это почувствовала. Когда Жозеф снова выпрямился, над его правой бровью появилась тонкая кроваво-красная царапина. Он злобно оскалился. По крайней мере, она смогла задеть его, пусть даже это станет ее последним поступком.

– Ну, Ева, ты пожалеешь об этом, – прорычал он.

Она расправила плечи и вспомнила о матери, об отце, о Реми, обо всех, кого потеряла из-за этой войны.

– Ты даже не представляешь, как много у меня причин для сожаления. Однако я ни капли не раскаиваюсь в том, что рассекла тебе бровь.

Он снова поднял пистолет.

– Расскажи мне о других людях, занимавшихся подделкой документов, иначе я силой заставлю тебя это сделать. Ты даже не представляешь себе, какое мне это доставит удовольствие, глупая ты корова. Ты сдашь мне твоего драгоценного Реми и всех остальных.

– Жозеф, я скорее умру, чем пойду на такое.

– О, ты умрешь, не сомневайся. Вопрос лишь в том, сколько перед этим тебе придется страдать. Если ты сейчас не заговоришь, я сначала прострелю тебе ногу. Ты будешь постепенно истекать кровью, долго и мучительно, пока не умрешь. Я позабочусь об этом.

– Ты заплатишь за это и за все свои подлости. – С этими словами она плюнула в него.

Его лицо помрачнело, глаза, которые когда-то казались ей красивыми, налились бешенством.

– Мне не хочется этого делать, Ева, но ты не оставляешь мне выбора. У тебя десять секунд, чтобы изменить решение, – я даю тебе шанс в память о нашей давней дружбе. Но если ты по-прежнему будешь упрямиться, когда я закончу считать, боюсь, мне придется нажать на спусковой крючок. Ты поняла? Десять, девять, восемь…

– Иди ты к черту, Жозеф!

Пока он считал секунды, Ева закрыла глаза и принялась молиться, но не о том, чтобы Бог сохранил ей жизнь, ведь она знала, что этого не случится.

– …семь, шесть, пять…

Ева просила дать ей сил и стойкости, чтобы никого не выдать, прежде чем она испустит свой последний вздох. Никто больше не должен погибнуть по ее вине; такого она себе не простит.

– …четыре, три, два… – Когда Жозеф закончил считать, Ева зажмурилась, вся сжалась и приготовилась – она не сомневалась, что сейчас испытает ужасную, мучительную боль, которая будет лишь началом пытки.

Затем прогремел выстрел, и он показался ей громким, как взрыв. Стены библиотеки задрожали, а в ушах у Евы зазвенело. Через мгновение она поняла, что не чувствует никакой боли. Неужели он промахнулся? Она распахнула глаза и тут же удивленно раскрыла рот.

На полу перед ней на животе лежал Жозеф, его голова была повернута набок, глаза открыты и остекленели, рот широко разинут, на затылке виднелась кровавая рана от пули.

Над ним стоял Эрих в нацистской форме с еще дымящимся пистолетом в руке. Он посмотрел на Еву.

– Ева, вы должны уходить, – сказал он. – Немедленно. Они уже идут.

Еву всю затрясло, она смотрела на Эриха с ужасом и непониманием:

– Но как?..

– Жозеф выдал и меня. Мое командование знает, что я сотрудничал с подпольем. Мне рассказал об этом друг, и я успел от них ускользнуть, прежде чем меня арестовали. Я пришел предупредить отца Клемана. Но не смог его найти, а вместо этого услышал голос Жозефа и затем выстрел.

– Вы спасли меня.

Он грустно улыбнулся:

– По крайней мере, я совершил хотя бы один поступок, за который мне не будет стыдно, когда я встречусь с Создателем.

– Эрих, о чем вы говорите? Пойдемте со мной, скорее. Мы убежим вместе.

– Для меня уже все кончено. Но не для вас. Ступайте, Ева. Бегите, спасайте свою жизнь. И не переживайте, я отвлеку их хотя бы на несколько минут. Это ваш единственный шанс.

– Эрих…

– Когда-то я пришел на исповедь к отцу Клеману. Я много чего натворил, Ева, и никогда себе этого не прощу. Но теперь я знаю, что в последние минуты спас вас, и это поможет мне немного примириться с собой. Пожалуйста, пусть в моей жизни будет хотя бы один достойный поступок.

Внезапно она поняла, на что он намекал.

– Эрих, нет! – Она протянула к нему руку, но он попятился назад, качая головой.

За дверями церкви послышались голоса, потом еще – на этот раз ближе; кто-то отдавал приказы на немецком.

– Я желаю вам прожить хорошую жизнь, Ева, – прошептал Эрих, а затем сразу же закрыл глаза, приставил дуло пистолета к виску и выстрелил.

Ева едва сдержала крик, когда он упал на пол, но через мгновение поняла, что ей нужно делать. Эриху удалось вызвать замешательство, и она должна была этим воспользоваться для побега. Прежде чем нацисты ворвались в церковь, она выскочила из библиотеки и спряталась под одной из скамей, стараясь не дышать. В тот же момент мимо нее протопала дюжина пар черных сапог – они направлялись к телам Эриха и Жозефа. Ева подождала, пока они все войдут в библиотеку, тихо вылезла из-под скамьи и побежала к задней двери церкви. Она в последний раз посмотрела на фигуру Иисуса, помолилась про себя о душе Эриха и выскочила наружу в холодную ночь.

А затем, как и велел ей Эрих, она устремилась в темноту, спасая свою жизнь.

Глава 30

Шестнадцать месяцев спустя

Июнь 1945

В теплом июньском воздухе над парижским бульваром Распай опускались сумерки. Ева, наверное, уже в сотый раз направлялась к отелю «Лютеция» – высокому снежно-белому зданию, архитектурному шедевру в стиле ар-нуво в квартале Сен-Жермен-де-Пре, служившему когда-то пристанищем для писателей и художников. Во время войны назначение отеля изменилось, здесь разместился штаб немецкой разведки Абвер – больших специалистов в области шпионажа и пыток. Но десять месяцев назад Париж был освобожден, и в апреле здание гранд-отеля обрело новую жизнь – теперь в нем находился центр для спасшихся из немецких концентрационных лагерей.

Ева вернулась в Париж из Швейцарии осенью 1944 года через два месяца после освобождения города. Она бродила по улицам в надежде повстречать кого-нибудь из знакомых по довоенной жизни, кто бы мог ей рассказать, что случилось с ее отцом. Таких людей не оказалось, и она так ничего и не узнала. В ее старой квартире жила теперь незнакомая французская семья, и из старых соседей в доме тоже никого не осталось. Она начала ходить к библиотеке Мазарини и ждала на лестнице в надежде, что туда придет Реми. Однако шли дни, с каждым месяцем становилось все холоднее, и все чаще она думала, что, Реми, скорее всего, не пережил эту войну. Как почти все, кого она знала.

Месье Гужон, старый начальник ее отца, помог ей найти работу на неполный день в мастерской по починке пишущих машинок. Теперь она занималась тем же, чем когда-то ее отец, и могла оплачивать аренду крошечной квартирки в Седьмом округе Парижа. Она пока так и не решилась вернуться в Ориньон, но была уверена, что однажды обязательно поедет туда, когда соберется с силами и когда в разоренной войной стране восстановится железнодорожное сообщение. Ева не знала, уцелели ли отец Клеман, мадам Нуаро и мадам Травер, удалось ли спастись от войны мадам Трентиньян. В глубине души она понимала, что вряд ли для них все кончилось благополучно, но принять эту суровую реальность в тот момент была еще не готова. Пока Ева оставалась в Париже, она представляла себе, что все они живы и здоровы. Кроме того, она обещала Реми встретиться с ним здесь. Отлучись она из Парижа хотя бы на несколько дней, это было бы равносильно признанию, что она потеряла его навсегда.

Весной в город стали возвращаться евреи, которые провели всю войну в концентрационных лагерях на востоке, – изможденные, полуодетые. Те, у кого в войну немцы забрали родных, вглядывались в лица этих ходячих скелетов в надежде отыскать своих близких, которых считали навсегда пропавшими. Когда они только начали прибывать в Париж, для них еще оставалась какая-то надежда. Некоторым из них улыбалась удача, в большинстве же случаев выжившим предстояло узнать, что все, кого они любили, умерли, а в «награду» за свои чудовищные страдания они вновь обретали чувство утраты и отчаяния.