Книга утраченных имен Хармель Кристин

В здании отеля «Лютеция» разместились представители Красного Креста, которые аккуратно вели списки бывших узников, а также тех, кто их разыскивал. Все прибывшие получали паек и временный ночлег, им выдавали по две тысячи франков и купон на новую одежду. Ева прикрепила на табличку драгоценную фотографию отца, под которой написала его имя, и каждый день приходила к отелю. Она надеялась, что кто-нибудь сможет рассказать ей о его судьбе. Она знала, что он умер, она была в этом уверена. Но ей нужно было, чтобы кто-нибудь официально сообщил ей о случившемся, чтобы она смогла закрыть эту главу своей жизни. Надежда, как коварный вор, крала у нее настоящее ради веры в будущее, которое могло никогда уже не наступить.

Сотни людей каждый день проходили бесконечным потоком через двери отеля, и Ева вглядывалась в их лица, постепенно черствея к их слезам, привыкая к запаху запекшейся крови на полосатых лагерных робах бывших заключенных. Для себя она решила приходить сюда до тех пор, пока не найдет ответа.

И вот четвертого июня она наконец его получила. Ева устало смотрела в глаза проходивших мимо нее беженцев, и вдруг услышала, как знакомый голос слабо, едва слышно произнес ее имя. Ее сердце забилось в груди, а когда она обернулась, то увидела лицо человека, который весил не больше пятидесяти килограммов. Его щеки ввалились, кожа обтягивала кости; волосы все поседели, а борода была жидкой и спутанной. Но она узнала его в ту же минуту.

– Татуш? – прошептала она, но побоялась даже прикоснуться к нему – из опасения, что это всего лишь иллюзия, которая растает у нее на глазах?

– Это и правда ты, солнышко? – спросил он, его голос был хриплым, напоминавшим эхо прежнего голоса.

Ева лишь кивнула, а когда он заключил ее в объятия, она заметила, каким хрупким и незнакомым стало его тело, но ничто не могло сравниться с радостным ощущением того, что она вновь обнимает своего, родного человека. Она всхлипнула, уткнувшись в его плечо, а он прижался к ее. Когда же они наконец оторвались друг от друга, она заглянула в его мудрые карие глаза и увидела в них отца, которого всегда знала.

– Где мама? – спросил он ее. – Где твоя мама?

– Ох, татуш. – Ева снова заплакала. – Она умерла. Зимой 1944 года.

Его глаза наполнились слезами:

– А знаешь, я это чувствовал. Я еще оплачу ее, Ева, но сейчас я готов безмерно благодарить Бога за то, что уцелела ты.

– Я… мне так жаль, папа. Лучше бы она осталась в живых, а не я.

– Ох, солнышко, у Бога еще есть на тебя планы. И на всех нас. – Отец стер слезы с ее лица. – А нам нужно идти вперед.

Только через неделю Ева решилась рассказать отцу о том, что случилось с ее матерью. Он заплакал и попытался убедить Еву, что она ни в чем не виновата. Она с ним не соглашалась, а он настаивал, что мамуся гордилась бы ею.

– Она хотела, чтобы ты прожила счастливую жизнь, – говорил отец. – И обрадовалась бы, узнав, что ты выжила.

– Папа, я принесла ей одни только разочарования.

– Это неправда, Ева.

– Нет, правда.

Он молча выслушал ее, когда она рассказала ему о Реми: как она влюбилась в него, несмотря на возражения матери, как мамуся злилась из-за сделанного Евой выбора.

– Я подвела ее, папа, – в отчаянии закончила она. – Если бы я ее послушалась, возможно, она была бы жива.

– Если бы ты ее послушалась, солнышко, ты сама могла бы погибнуть. Ее советы привели бы тебя прямо в лапы Жозефа Пелетье, – возразил он мрачно. – То, что она твоя мать, не означает, что она всегда была права.

– Но если бы я относилась к ней с большим почтением…

– Так ты всегда проявляла почтение и к ней, и ко мне – тем, что стала хорошим человеком. Именно такой мы тебя и воспитали.

Ева закрыла лицо ладонями, а отец погладил ее по спине.

– Ты все еще любишь своего Реми? – спросил он некоторое время спустя.

– Я уверена, что его уже нет в живых, папа.

– Но ведь и обо мне ты так же думала? И вот он я, рядом с тобой. – Он замолчал. – Знаешь, родители твоей матери тоже не хотели выдавать ее за меня.

Ева подняла глаза:

– Правда?

Он улыбнулся:

– Они считали меня слишком бедным и не способным обеспечить ей достойную жизнь. Хотели, чтобы она вышла за человека по имени Симон Лозинский – сына врача. Но этот Лозинский был бездушным человеком, и, если бы твоя мать стала его женой, это разбило бы ей сердце. Мне хочется верить, что годы, которые она провела со мной, были для нее счастливыми.

– Конечно, татуш, конечно.

Он улыбнулся:

– Я хочу сказать, что каждый родитель уверен, будто он знает, что для его ребенка лучше всего. Но мы все смотрим на вещи через призму собственного опыта, и в этом наша ошибка. Иногда мы забываем о том, что дети должны жить своей жизнью.

– А как же религия Реми? Мамуся всегда говорила, что, влюбившись в него, я предаю иудейскую веру, особенно в тот момент, когда она оказалась на грани уничтожения.

– Если ты следуешь зову своего сердца, ты не можешь совершить предательства, – твердо заявил отец. – И в глубине души ты это понимаешь.

Ева ничего ему не ответила, а он наклонился к ней и прошептал на ухо:

– Поезжай, Ева. Возвращайся в Ориньон. Может, там кто-нибудь знает, что с ним случилось. Лишь тогда твоя душа успокоится, а мы все заслужили этот отдых.

– Татуш, ты поедешь со мной?

– Нет, Ева, не могу. – Он вздрогнул. – Меня пугает даже мысль о том, что я снова окажусь в поезде. А ты поезжай. Я буду ждать твоего возвращения.

Через неделю Ева, выйдя из автобуса в Ориньоне, с удивлением обнаружила, что город выглядит точно так же, как и в тот летний день 1942 года, когда они с матерью впервые приехали сюда. На балконах пышно цвели цветы, их аромат наполнял воздух, а золотисто-медовые солнечные лучи и запах хвои оживляли городские улицы. Ева на мгновение закрыла глаза, вздохнула и постаралась представить себе, что мамуся стоит рядом с ней – но ничего у нее не вышло. Ее мать давно уже превратилась в пепел, который развеял ветер.

Церковь Сен-Альбан почти не изменилась. С тех пор как Ева была здесь в последний раз, ее покрасили свежей краской, а деревья вокруг немного подросли. Теперь их ветви свисали над входом, создавая живую арку, и солнечные лучи играли в листве. Ева подошла к двери.

В церкви было тихо, и знакомая статуя Иисуса на кресте возвышалась на прежнем месте.

– Здравствуй, – прошептала она, словно приветствуя старого друга. Скамьи восстановили, церковь внутри заново покрасили и отремонтировали, и все произошедшее здесь когда-то казалось сейчас лишь дурным сном.

Она заглянула в исповедальню и в кабинет пастора за алтарем, но никого там не обнаружила, она оказалась в церкви одна. Ева глубоко вздохнула и остановилась у двери в потайную библиотеку. У нее до сих пор хранился ключ, но когда она вставила его в замок, открыть дверь не смогла. Она повторила попытку, пошевелила ключом, но с тем же результатом. Ее сердце сжалось.

– Ева? – послышался голос за ее спиной. Она резко развернулась и в ту же секунду почувствовала громадное облегчение. Отец Клеман стоял перед ней и смотрел так, словно перед ним возникло волшебное видение.

– Это действительно ты? – спросил он.

Еве тоже показалось, будто она встретила призрака. Он лишь отдаленно напоминал того человека, которого она когда-то знала. Весил килограммов на пятнадцать меньше, светлые волосы стали седыми, а сутана болталась на его худом, как скелет, теле. Но он был здесь, живой, и она с трудом сдержалась, чтобы не расплакаться от радости.

– Отец Клеман, – прошептала она.

– Ева, это и правда ты. – Он подошел к ней и заключил в объятия. – Я был уверен, что ты погибла.

– Я боялась, что и вы тоже. – Она вдохнула знакомые запахи ладана и сосны. Но был и еще какой-то запах, легкий, едва уловимый, похожий на запах дыма или гари, когда проходишь сквозь пожар. – Что с вами тогда произошло?

Он отстранился от нее, и на его губах появилась легкая улыбка.

– Некоторое время я гостил у немцев в Польше.

– Тяжело это слышать.

Он отмахнулся от ее слов:

– Главное, мне удалось вернуться. Пока я отсутствовал, церковь оставалась закрытой, и я рад, что смог ее отремонтировать перед тем, как она снова открыла двери для прихожан. А что случилось с тобой Ева? Ты добралась до Швейцарии?

Она кивнула и рассказала ему о том, как вернулась в Париж и нашла отца. Затем Ева – сгорая от нетерпения – задала священнику вопрос, который мучил ее с той холодной зимней ночи, когда она находилась так близко от швейцарской границы и свободы.

– Отец Клеман, а что с Реми? Что стало с ним?

Видя, как помрачнело лицо отца Клемана, а его глаза наполнились грустью, она уже знала ответ.

– Ох, Ева, значит, ты ничего не знаешь. – Он взял ее за руку. – Прости, моя дорогая. Реми погиб.

На самом деле она догадывалась об этом, ведь если бы Реми выжил, он приехал бы к ней. Но до этого момента она все еще цеплялась за ускользающую надежду. Она буквально оцепенела, словно в замедленной съемке упала на колени, руки и ноги перестали ее слушаться и обмякли как тряпки. Она чувствовала, как кровь стучит в висках и уголки глаз пощипывает от слез; внезапно у нее перехватило дыхание, а в сердце образовалась мучительная пустота – там, где еще недавно жили надежды на будущее.

– Нет, – наконец прошептала она, судорожно хватая ртом воздух, не в силах унять колотившую ее дрожь. Отец Клеман, присев рядом с ней на корточки, гладил ее по голове, пока она не успокоилась у него на плече. – Но что произошло? – спросила она, когда снова смогла дышать. – Что с ним случилось?

– Он вернулся в Ориньон, – медленно ответил отец Клеман. – Я видел его пару раз около городской площади, но он делал вид, будто мы незнакомы. Позже мне стало известно, что он выслеживал жандарма по фамилии Беснар – человека, который посещал мою церковь, я крестил его детей.

Отец Клеман кивнул и тяжело вздохнул.

– Оказалось, что Беснар выдавал других офицеров, которые поддерживали подполье, доносил на них немецкому командованию. А еще он собирал информацию о семьях некоторых партизан. Реми прислали, чтобы он обезвредил его, прежде чем Беснар успеет еще кому-нибудь причинить вред.

У Евы перехватило дыхание:

– И что дальше?

– Кто-то оповестил Беснара, и, когда Реми пришел к нему, тот встретил его во всеоружии. Насколько мне известно, они подрались около того самого амбара, где погибла Женевьева, и оба погибли.

Ева заплакала:

– Когда это случилось?

– В первую неделю июня 1944 года.

Через четыре месяца после ее бегства. Возможно, если бы она осталась в стране, они с Реми встретились еще раз? И она уберегла бы его от этой ловушки? Убедила бы остаться с ней? Она знала, что эти вопросы будут преследовать ее до конца дней.

– Его… похоронили здесь?

Отец Клеман покачал головой:

– Партизаны сами позаботились о нем, Ева. Они забрали его тело, чтобы немцы не осквернили его. Прости, что говорю тебе об этом. – Помолчав, он добавил: – Но я все равно прочитал о нем заупокойную молитву.

– Думаю, для него это было очень важно. – С минуту Ева молчала, пытаясь представить, каким будет ее мир без Реми. Просто поразительно, что солнце продолжало светить, а Земля совершать свой путь вокруг него, словно ничего не случилось. Известие о том, что он умер больше года назад, казалось ей невероятным.

– Мне очень жаль, Ева. Я знаю, как сильно ты его любила.

– Если бы я сказала, что выйду за него замуж…

– Не надо так, – прервал ее отец Клеман. – Конец был бы точно таким же, дитя мое. Он все равно продолжил бы борьбу. Он считал это своим долгом. И умер героем Франции.

– Герой Франции, – тихо повторила она. – А что стало с остальными? Мадам Нуаро? Мадам Травер?

– Их отправили на восток. И ни одна из них не вернулась.

– А мадам Трентиньян? Она-то хоть выжила?

Он вздохнул:

– К сожалению, ее схватили на границе, когда она пыталась перебраться в Швейцарию. Она умерла в тюрьме.

Ева покачала головой: столько потерь – это просто не укладывалось в ее сознании. Она представила себе Реми, как он стоит около синего амбара, понимая, что, возможно, идет на верную смерть. Узнал ли он о том, что она его любила? Или погиб, считая, что она его отвергла?

– Отец Клеман? Реми возвращался в библиотеку перед тем, как погиб? Он видел «Книгу утраченных имен»?

Лицо священника переменилось:

– К сожалению, этого я не знаю.

– Вы можете открыть мне дверь? Мне нужно увидеть книгу. – Она вдруг осознала, что важнее этого для нее сейчас нет ничего на свете. Прочитал ли Реми ее послание? Оставил ли в ответ свое? – Прошу вас, святой отец.

Но священник так и остался стоять на месте, и лицо его выражало глубокую печаль.

– Ева, библиотека была разграблена нацистами незадолго до гибели Реми. Они понимали, что война проиграна, но перед бегством постарались забрать в Германию все, что только можно. Досталось и некоторым частным домам, и книжному магазину мадам Нуаро, но самые серьезные потери понесла наша библиотека, возможно, потому что они сочли собрание старых религиозных книг особенно ценным.

– Они забрали нашу книгу? «Книгу утраченных имен»? – прошептала Ева.

Он медленно кивнул.

Слезы вновь наполнили ее глаза. Она получила еще один сокрушительный удар. Теперь она не только никогда не увидит Реми, но и не выяснит, узнал ли он перед смертью о том, что она была готова выйти за него замуж. И она не сохранила записи о сотнях детей, чьи имена были изменены и чье прошлое она так отчаянно хотела сберечь. Утрата книги стала для нее крушением всех надежд.

– Я могу остаться ненадолго в библиотеке одна? – спросила она.

– Вернувшись в Ориньон, я поменял замок и запер ее. Мне слишком тяжело входить туда. Я сразу вспоминаю тебя, Женевьеву и Реми, все, что нам удалось сделать, и то, что мы потеряли.

Ева опустила голову:

– Потому я и хочу попрощаться с этим местом.

Отец Клеман кивнул и повел ее к двери в заветную комнату. Он вытащил из кармана сутаны ключ и отпер дверь.

– Я подожду снаружи, – сказал он, сжимая ее плечо. – Можешь находиться там сколько захочешь.

Прошло несколько секунд, прежде чем глаза Евы привыкли к тусклому освещению; она не догадалась попросить у отца Клемана фонарик. Узкие лучи солнечного света, как и прежде, проникали сквозь витражи на окнах, и это знакомое сияние немного утешило Еву.

Но это было, пожалуй, единственное, что осталось здесь прежним. Стол, за которым она работала, исчез, как и стоявшие рядом стулья. Полки почти все опустели, осталось лишь около сотни книг из тех тысяч, что хранились когда-то в этой комнате. Все покрывал толстый слой пыли, из-за чего это место напоминало комнату в замке с привидениями. Ева провела рукой по корешкам уцелевших книг, и у нее от грусти защемило сердце.

Немцы забрали все, что представляло хоть какую-то ценность, оставив только относительно новые книги. Там было несколько молитвенников, вышедших в 1920-е годы, новые издания Библии, а также философские труды, корешки которых так сильно истрепались, что уже утратили товарный вид в смысле ценности. Оставшиеся книги выглядели такими одинокими на полках без своих братьев и сестер, вместе с которыми провели столько лет, что Еве стало ужасно их жалко, хотя она и понимала, что это ее чувство полностью лишено логики.

Она поглаживала книги, разговаривала с ними, прощалась как со старыми друзьями, которые навсегда останутся там, куда она больше не вернется. Но когда Ева дошла до конца ряда знакомых ей Библий, она остановилась – ее пальцы нащупали корешок книги, которой здесь прежде не было.

Ева вытащила ее и посмотрела на обложку. Это было англоязычное издание «Приключений Тома Сойера» – книги, о которой она упоминала в разговорах с Реми через два месяца после приезда в Ориньон, они тогда работали вместе. Реми спросил ее об отце, и она рассказала ему обо всех тех книгах, которые когда-то были красиво расставлены по полкам их домашней библиотеки. «Ты знаешь, – спросила она его, – что “Приключения Тома Сойера” была одной из первых книг, напечатанных автором на пишущей машинке? А еще эту книгу очень любил мой отец. У нас была такая, но мне пришлось оставить ее в старой квартире. Странно, но та книга – одна из немногих вещей, по которым я особенно скучаю».

Ева раскрыла обложку книги, и у нее перехватило дыхание. На титульном листе неровным почерком Реми была оставлена записка.

Для Е.: Я нашел эту книгу в Париже. Когда-нибудь я куплю экземпляр получше. Р.

4 июня 1944

Она прочитала послание один раз, потом – еще и еще, пытаясь отыскать в нем особый смысл, шифр, но это были самые обычные слова, последний дружеский жест от человека, который думал о ней незадолго до смерти. Но не написал ли он для нее послание и в «Книге утраченных имен»? Или он сильно спешил и заглянул сюда лишь для того, чтобы преподнести ей этот последний подарок? И почему он оставил книгу здесь, если знал, что Ева бежала в Швейцарию? Или он догадывался, что она вернется сюда после войны, если, конечно, выживет?

Через несколько часов после того, как она навсегда попрощалась с отцом Клеманом, в поезде на Париж Ева рассеянно листала томик Марка Твена – последнее напоминание о Реми, – и неожиданно ее взгляд упал на страницу одного из абзацев семнадцатой главы. Там стояла отметка – крошечная точка над первой буквой первого слова, которая тут же привлекла ее внимание, ведь точно такие точки они ставили в «Книге утраченных имен».

Сначала одна пара глаз, потом другая последовала за взглядом священника, а потом все присутствующие, охваченные единым порывом, поднялись со своих мест и в изумлении глядели, как три утопленника маршируют по среднему проходу между скамьями: впереди Том, за ним Джо, а сзади смущенный, растерянный Гек, в обвислых лохмотьях. Они все время сидели на пустых хорах, слушая надгробную речь о самих себе![23]

Ева взглянула на страницу, и ее сердце учащенно забилось. Речь шла о том, как Том и его друзья инсценировали свою смерть. Ева совсем забыла данный эпизод, ведь в последний раз она читала эту книгу лет пятнадцать назад. А может, – хотя подобное предположение выглядело чистым безумием, – Реми таким образом пытался сообщить ей, что, если произойдет что-то нехорошее, он поступит точно так же? Не намекал ли он ей, что все еще жив и она не должна оставлять надежду увидеть его?

Но, с другой стороны, если он выжил, то давно бы нашел ее. Они встретились бы на лестнице у библиотеки Мазарини, как мечтали когда-то. В крайнем случае, он вернулся бы в Ориньон и встретился с отцом Клеманом. А эта точка над словом могла быть всего лишь случайной маленькой кляксой или ничего не значащей пометкой, оставленной каким-то незнакомым ей человеком много лет назад. Возможно, в ней не было никакого скрытого смысла.

Но надежда – опасная штука. Она разрасталась в душе Евы, подобно тому как дикорастущие цветы заполоняют поле, и укоренялась в каждом укромном уголке ее сердца, где обитало отчаяние. В конце концов Ева всем сердцем поверила, что Реми мог пережить войну. И снова стала приходить к библиотеке Мазарини, где каждый день тщетно ждала своего принца, все читала и перечитывала абзац из романа Твена и молилась о чуде.

Год спустя в июне 1946-го ее отец слег и стал настойчиво уговаривать ее, чтобы она прекратила мечтать о встрече, которая уже никогда не состоится.

– Ева, прошу тебя, – сказал он, тяжело дыша. Он умирал медленно и мучительно, рак потихоньку проник в его тело и теперь разрушал то, что не смогли уничтожить нацисты. – Перестань горевать, оставь надежду найти своего Реми, иначе ты никогда не сможешь жить своей жизнью.

– Как я могу отречься от него?

– Ох, моя дорогая Ева, он умер. – Отец снова закашлялся, долго и тяжело. – И та книга, которую он тебе оставил, это всего лишь книга. Ты пытаешься поймать призрак. Не такой судьбы я тебе желал. И твоя мать тоже. Я хоть и не знал Реми, Ева, но, думаю, он бы тоже ничего подобного для тебя не захотел.

– А что, если…

– Ева, перестань. Обещай мне, что вернешься к нормальной жизни.

Она держала его руки в своих, когда он покинул ее навсегда и отправился в мир иной. Наклонилась и поцеловала его в лоб, в то время как слезы лились из ее глаз ручьем.

– Обещаю, татуш.

Она осталась совсем одна в целом свете, такой одинокой она никогда еще себя не чувствовала. Ева похоронила отца, а вместе с ним и все надежды на то, что ее несбыточные мечты осуществятся. Она еще раз посетила библиотеку Мазарини солнечным осенним днем, а по дороге домой зашла в кафе «Дё маго» выпить чашку кофе. Там она неожиданно разговорилась с туристом-евреем из Америки, который обожал книги и приехал в Париж, чтобы проследовать по пути Эрнеста Хемингуэя.

Не успела Ева опомниться, как предложила мужчине – тот представился Луисом Абрамсом – показать город, и к концу второго дня, проведенного вместе с ним, поняла, что чувствовала себя замечательно. Она была рада попрактиковаться в английском, а возможность говорить с человеком, который так же, как и она, с пиететом относился к печатному слову, приводила ее в восторг.

В первый раз он поцеловал ее между рядами книжных полок в Библиотеке святой Женевьевы, где она работала. На четвертый день их знакомства, незадолго до своего отъезда, он встал перед ней на одно колено в саду Тюильри и попросил поехать с ним в Соединенные Штаты и стать его женой.

– Я понимаю, мы пока недостаточно хорошо знаем друг друга, – сказал он, – но я до конца своих дней буду стараться сделать тебя счастливой.

Ева увидела в нем человека, который мог стать ей другом, спутником, который разделял ее интересы, понимал ее любовь к книгам. И в этом предложении выйти за него замуж она увидела возможность начать все сначала. Отец был прав, Реми не вернется. К тому же Ева понимала, что здесь, во Франции, она никогда не обретет покоя, тени всех ее прошлых утрат будут неотступно следовать за ней. Она согласилась на предложение и через месяц отправилась на корабле в Америку навстречу новой жизни.

Она смогла полюбить Луиса, хотя никогда не любила его так, как любила Реми. Но главы книг должны быть закончены, а книги по прочтении можно закрыть. Когда несколько лет спустя у нее родился сын, она окончательно преобразилась. Ее ребенок видел в ней лишь тень, отдаленно напоминающую того человека, кем она когда-то была. Ее семья даже не знала о том, что она сражалась за Францию, подделывая документы, чтобы спасти сотни жизней. Не знали они и того, что она однажды полюбила всем сердцем и навсегда.

Ева убеждала себя, что так будет лучше. Прошлое должно остаться в прошлом. Но все эти годы она продолжала любить Реми так же сильно, как и в ту ночь, когда видела его в последний раз. И все эти годы ее волновала судьба «Книги утраченных имен», а также мысль о том, успел ли Реми перед смертью прочитать послание, которое Ева оставила ему на страницах этой книги.

Глава 31

Май 2005

Немецкий библиотекарь Отто Кюн выглядел в точности, как на фотографии в «Нью-Йорк таймс». Мне он сразу понравился: у него добрые глаза, и он почти идеально говорил по-английски.

– Я очень сожалею о том, что сделали немцы, о том, что мы отняли у других народов, – сказал он, когда я представилась ему, и повел меня через библиотеку в свой кабинет. – И я хочу принести свои искренние извинения за то, что мы украли эту книгу, которая так много значила для вас.

Мне хотелось обогнать его, броситься вперед, схватить книгу, открыть ее на странице, которая всегда была моей начиная с 1942 года, но я заставила себя спокойно вздохнуть и замедлить шаг. Совсем скоро я узнаю ответ на свой вопрос, и вполне возможно, что он разобьет мне сердце.

– Сэр, – ответила я, – мы отвечаем лишь за те поступки, которые совершили или не совершили сами. Вам не стоит извиняться передо мной.

– Но все же, – не соглашался он, – это была ужасная трагедия. Здесь так много книг, миссис Абрамс, миллионы. За свою оставшуюся жизнь я не смогу найти всех их владельцев. К тому же владельцы многих книг, которые мы у них отняли, давно умерли. – Он открыл дверь своего кабинета, и тут мое сердце забилось быстрее – посередине его захламленного стола лежала она, моя книга. Я смогу узнать ее где угодно. У меня перехватило горло, стало трудно дышать и говорить.

– Это действительно она, – прошептала я. – Она оказалась здесь спустя столько лет. Это «Книга утраченных имен».

– Ах да, Никола – наш секретарь – упоминал, что вы ее так называете. – Он подошел к столу и взял книгу в руки. – Но почему? И что означает этот шифр в ней? Мне так хочется узнать.

Я собралась с духом:

– Я расскажу вам об этом. Но прошу вас, герр Кюн, могу я сначала взглянуть на книгу? Я так долго ждала этого момента.

– Конечно, конечно. Простите. – Он передал мне книгу, и, казалось, на несколько секунд весь мир вокруг замер. Я просто смотрела на нее и ощущала ее теплую кожаную обложку подушечками пальцев.

Я провела большим пальцем по знакомому позолоченному корешку и дотронулась до потрепанного уголка внизу обложки справа, и в этот момент все воспоминания разом вернулись ко мне. Я чувствовала руку Реми, которая касалась моей руки, лежавшей на этой самой обложке в тот день, когда я впервые увидела его. Я слышала его голос, шептавший мне на ухо, – он звучал как эхо, как фрагмент давно утраченной главы. Прошло больше шестидесяти лет с тех пор, когда я в последний раз видела эту книгу и Реми, но мне казалось, что прошлое снова со мной, здесь, в этой комнате; я совсем растерялась. Сама того не осознавая, я поднесла книгу к губам и поцеловала ее. А подняв глаза, заметила, что Кюн молча наблюдает за мной.

– Простите, – сказала я.

– Прошу вас, не извиняйтесь. Ради таких вот моментов я и живу. Есть нечто магическое в тех мгновениях, когда книги возвращаются к своим законным владельцам.

Я кивнула, а затем медленно, осторожно, пока мое сердце замирало от надежды, которую я считала навсегда похороненной, открыла книгу и пролистала ее до страницы под номером один. Моей страницы. Там, где стояли звездочка над буквой «е» и точка над буквой «в», звездочка над «я» и точка над «в». «Ева Траубе». «Я вернусь к тебе». Я посмотрела на остальные слова в книге, и постепенно меня охватило отчаяние.

Там не было третьей звездочки. Никакого нового послания от Реми.

На всякий случай я взглянула на вторую страницу, страницу Реми, но она выглядела точно так же, как и в тот день, когда я открывала книгу в последний раз. Звездочка над первой на странице буквой «р» и точка над первой буквой «е». Звездочка и точка над двумя первыми буквами фразы «Женись на мне».

«Женись на мне. Я люблю тебя», – написала я свое зашифрованное послание целую жизнь тому назад в надежде, что Реми прочтет его, но теперь я понимала, что этого не произошло. Я закрыла книгу и прижала к груди. Меня затрясло от горя. Реми, любовь всей моей жизни, сошел в могилу, так и не узнав о моих чувствах к нему. Мне никогда этого не исправить и не искупить своей вины. Внезапно мне показалось, что вся моя жизнь после того момента ничего уже не значила.

– Миссис Абрамс? – голос Кюна отвлек меня от печальных размышлений, я повернулась к нему и обнаружила, что он смотрит на меня с тревогой. – Вы хорошо себя чувствуете? Может, принести вам воды?

Я вытерла слезы, которые сейчас не имела права проливать.

– Да, простите. Со мной все в порядке. – Я помотала головой, пытаясь прогнать призраков, которые окружили меня. Сейчас 2005, а не 1944 год, и я должна ответить на вопросы этого славного человека. По крайней мере, на такое у меня еще хватало сил. – Так вот, насчет шифра.

Он с интересом наклонился ко мне.

– Да, но вам не стоит спешить. Вы все расскажете, когда будете готовы.

Я глубоко вздохнула:

– Отмеченные звездочками и точками буквы складываются в утраченные имена, имена детей, которые были слишком юными и могли не запомнить своих настоящих имен. Мы были вынуждены стереть их, чтобы у детей появился шанс на спасение. Я надеялась, что однажды, когда война закончится, я помогу им вспомнить, кем они были на самом деле. Но, по существу говоря, нас определяют не имена, которые мы носим, не религии, которые исповедуем, и не флаги той или иной страны, развевающиеся у нас над головами. Теперь я это понимаю. Наше сердце помогает нам определить, кем нам быть на этой земле.

Он с удивлением слушал меня не перебивая. Я рассказала ему о том, как стала подделывать документы, как встретила Реми и отца Клемана, как мы усердно работали, помогая людям вырваться из лап нацистов. И о том, что Реми предложил использовать последовательность Фибоначчи как шифр для имен детей, чтобы самые юные из жертв никогда не были забыты.

Я рассказала ему, как по окончании войны, через много лет после того, как я переехала в Америку, мой муж однажды сообщил мне об организации под названием «Яд Вашем». Она была основана в Иерусалиме и стала первым мемориалом жертвам Холокоста. Ее название переводится с иврита как «память и имя», и я сразу вспомнила об именах, утраченных вместе с книгой. И в последующие месяцы по ночам, пока Луис крепко спал рядом со мной, я мысленно повторяла про себя список тех, кого могла вспомнить. Их было больше сотни. Весной 1956 года я наконец-то связалась с представителями «Яд Вашем» и сообщила им настоящие и вымышленные имена, которые мне удалось извлечь из недр моей памяти. В организации мне пообещали, что постараются найти тех, кто детьми бежал в Швейцарию, и, возможно, некоторым из них удастся узнать об их прошлом.

– И они сдержали слово? – спросил Кюн. – Нашли тех детей?

Я вздохнула.

– Не знаю. Я отказалась назвать им свое имя или оставить свои контакты. Они хотели воздать мне должное за то, что я сделала, но мне этого не нужно. Никакая я не героиня. Я была самой обычной молодой женщиной, которая просто пыталась поступать по совести. И в конце концов я все испортила.

Кюн с минуту молча изучал меня, а затем заговорил тихим мягким тоном.

– Миссис Абрамс, одна очень мудрая женщина как-то сказала, что за все, что мы делаем, а также чего не делаем, мы отвечаем только перед собой. – Я слабо улыбнулась в ответ, а он улыбнулся мне. – Насколько я понял, почти всю войну вы пытались помогать невинным людям.

– Но я потеряла тех, кого любила больше всего на свете. – Я смолкла. А затем прибавила шепотом: – Мою мать казнили нацисты. Реми тоже погиб, герр Кюн. Какая разница, скольким людям я помогла, если не смогла выбрать правильное решение, когда речь шла о самых дорогих мне людях.

– Но ведь не вы причинили им зла, миссис Абрамс.

Тут я заплакала, заревела как старая дура, а мистер Кюн бросился утешать меня, прижал к своей груди, и я ощущала себя точно так же, как давным-давно, когда отец Клеман обнял меня и даровал мне прощение. Когда я наконец отстранилась и посмотрела ему в глаза, он не отвел взгляда.

– Хотите знать, что еще сказала мне та мудрая женщина? – спросил библиотекарь. – Она сказала, что наше сердце помогает нам определить, кем нам быть на этой земле. И я верю, миссис Абрамс, что вы выбрали для себя судьбу героини, пусть даже и не сознавая этого. – Он протянул мне книгу. – Она ваша. Можете забрать ее. Разумеется, после того, как будут оформлены все документы, но если не возражаете, я бы подержал ее у себя несколько дней, чтобы составить список имен. Возможно, мне удастся расшифровать имена тех, кого вы не смогли вспомнить за эти годы. Разве это не прекрасно, если нам удастся вернуть некоторым из тех детей их прошлое? Да и почему бы вам не остаться в городе и не помочь мне?

Я посмотрела на книгу, а потом – на Кюна:

– Мой сын, наверное, переживает. Я улетела, ничего ему не сказав.

– Так позвоните ему. Объясните, что у вас было незаконченное дело.

– Но… ему ничего не известно о том, кем я когда-то была.

– Может быть, пришло время рассказать ему? Видимо, в первую очередь вам нужно восстановить свое прошлое.

Я смотрела на книгу. В ней находилось самое важное для меня послание – мое письмо Реми – пусть оно и было отправлено слишком поздно. Но, наверное, такова история всей моей жизни – я всегда опаздывала, когда речь заходила о людях, которых я любила. Я не успела спасти отца из Дранси. Не успела вовремя вернуться в Ориньон, чтобы встретиться с матерью. Поэтому сейчас я не хотела опоздать, когда дело касалось моего сына.

Я обратилась к Кюну:

– Можно воспользоваться вашим телефоном?

Он улыбнулся мне:

– Я уж подумал, вы не попросите об этом, миссис Абрамс. Наберите два, чтобы соединиться с внешней линией, а затем: ноль-ноль-один для звонка в Америку.

Я взяла трубку, набрала код, который он мне сообщил, а затем – номер мобильного моего сына. Раздался один гудок, второй, а потом он ответил.

– Бен? – начала я.

– Мама? Где ты? Я тут схожу с ума!

– Не волнуйся за меня. – Мы с Кюном обменялись улыбками, и я закрыла глаза, пытаясь представить себе лицо Реми. – Бен, милый, думаю, настал момент, когда я должна рассказать тебе, кто я на самом деле.

Глава 32

Когда мы с Кюном расшифровали первые шесть дюжин имен из книги, уже наступила ночь. После телефонного разговора с изумленным Беном я сказала Кюну, что готова остаться. Ведь именно я стерла те имена много лет назад, и было справедливым, что я приняла участие в их восстановлении.

– Миссис Абрамс, вы нашли где остановиться? – спросил Кюн, откидываясь на спинку стула. – Мне кажется, мы должны немного отдохнуть, а завтра приступим к работе с новыми силами. В конце улицы есть отель, иногда мы размещаем там гостей нашей библиотеки. Если хотите, я могу позвонить и забронировать для вас номер.

Мне не хотелось отрываться, но эти имена и так ждали больше шестидесяти лет, поэтому, подумала я, до завтрашнего дня они вполне могут потерпеть. Честно говоря, я очень устала.

– Было бы замечательно, герр Кюн. Спасибо вам.

Пока он набирал номер отеля, я открыла страницу 308 – это последняя страница, на которой я нарисовала звездочку. Она принадлежала девочке по имени Жаклин, той малышке, которой мы с Реми помогли перейти швейцарскую границу холодной ночью много лет назад. Той самой ночью, когда мы занялись любовью, ночью, когда он предложил мне разделить с ним вечность, ночью, когда я ответила ему отказом. Настоящее имя девочки было Элиана Мейзель. Мне стало интересно, выжила ли она, уцелели ли ее родители, вернулась ли она домой.

Я закрыла глаза и попыталась представить ее милое маленькое личико сквозь туман времени в моей голове, как вдруг нас с Кюном отвлек голос у двери.

– Entschuldigung[24], – услышала я, и мои глаза тут же открылись. На пороге возникла женщина-охранник средних лет, вид у нее был смущенный.

– Guten Abend, Mila. – Положив трубку, Кюн обернулся к женщине. – Wie kann ich dir behilflich sein?[25]

Она посмотрела на меня, а затем что-то быстро сообщила по-немецки Кюну и кивнула в сторону «Книги утраченных имен». Я пыталась понять, что она имеет в виду, но ничего не получилось. Кюн ответил ей так же быстро, а когда она ушла, повернулся ко мне.

– Что такое? – спросила я.

– Мила работает у нас охранником. Она сказала, что в библиотеку пришел мужчина, который заявил, что это его книга, что он только что прилетел сюда из Штатов и хотел бы немедленно увидеть ее.

– Мою книгу? – Я схватила ее и прижала к груди, словно пытаясь защитить. – Но этого не может быть!

– К сожалению, иногда нам приходится иметь дело с такими людьми, – заметил Кюн и покачал головой. – Иной раз коллекционеры утверждают, что книги принадлежат им и находились у них в коллекции. Этот, вероятно, такой же, раз пришел сюда ночью. Он думает, так будет проще оказать на нас давление.

– Может, стоит вызвать полицию?

Кюн улыбнулся:

– Мила сильнее, чем кажется на первый взгляд. Да и я тоже. Впрочем, думаю, что и вы. Все будет хорошо. Подождите, я сейчас от него отделаюсь и вернусь.

– Я пойду с вами. Если кто-то пытается украсть мою книгу, мне хотелось бы посмотреть ему в глаза.

После минутного колебания он кивнул:

– Давайте оставим книгу здесь. Запрем ее на ключ.

Я подождала, пока он уберет книгу в ящик стола, и пошла за ним в темное фойе библиотеки. В этот момент я почувствовала, что уже скучаю по книге, по ее теплу в своих руках. Даже спустя столько лет я все еще ощущала, что она – частичка меня.

Мы встретили Милу у входной двери.

Страницы: «« « ... 1314151617181920 » »»