Лето на Парк-авеню Розен Рене
Мы едва пригубили напитки, но Эрик отсчитал пару банкнот и положил на стойку. Я скользнула за ним на заднее сиденье такси, и мы вышли перед зданием со швейцаром на Парк-авеню.
– Добрый вечер, мистер Мастерсон, – кивнул ему швейцар, пропуская нас в мраморный холл.
Апартаменты Эрика располагались на девятнадцатом этаже; воплощение моих фантазий о жизни в Нью-Йорке. Полная противоположность моему жилью. Я бы не удивилась, узнав, что месячная квартплата обходится Эрику в триста пятьдесят долларов. Все в его квартире было по последнему писку моды, с черно-белыми обоями от Орлы Кили и ворсистыми коврами. Картину дополняли софа с прямой спинкой и кресла «Барселона». Также имелись медные подсвечники, портсигары и настольные зажигалки. Все пепельницы были чистыми, нигде ни валяющейся газеты, ни недопитой кружки. Я подумала, что здесь не обходится без домработницы, которая каждое утро подбирает с пола его носки и туфли, моет посуду, стирает и прибирается.
Эрик завернул на кухню и возник с серебряным ведерком со льдом.
– Мартини? – спросил он, оглядывая шеренгу бутылок в своем внушительном баре.
– Можно и мартини.
Я уселась на один из черных вращающихся стульев и положила локти на стойку.
Мы выпили по одному мартини прежде, чем он упомянул «Плейбой».
– Они там, в спальне.
Он повел головой, приглашая меня, и я последовала за ним.
Учитывая антураж гостиной, я была готова увидеть круглую кровать с атласными простынями и зеркальный потолок. Но спальня Эрика оказалась совершенно обычной, даже простоватой на общем фоне. В углу стоял телевизор «Магнавокс», широко раскинув усы антенны. Я присела на кровать, так как больше было некуда, положив руки на голубое шенильское покрывало. В комнате легко пахло тальком.
Эрик подошел к шкафу и принес стопку журналов. Было заметно, что их читали и перечитывали – страницы замусолились, уголки загибались. На голом бедре Мисс Январь виднелся круглый след от стакана.
– Видела что-нибудь из этого? – спросил он, отложив стопку в сторону и взяв в руки верхний номер.
Мисс Март являла собой пухлую блондинку в неглиже с таким глубоким декольте, что груди едва не вываливались. Эрик раскрыл журнал на центральном развороте, и Мисс Март предстала перед нами во всем своем великолепии. Я взглянула на ее тело: изгиб талии, полные груди, темный треугольник между ног. Взглянув на Эрика, я отметила, как пульсирует вена у него на шее. Я не думала, что он такой впечатлительный, но себе ничуть не удивилась. Мы сидели и молчали. Казалось, это молчание никогда не кончится.
– Мне на самом деле пора, – сказала я против воли, не желая делать первый шаг.
Он кивнул и едва заметно улыбнулся, как бы говоря, что понимает. Я не ожидала, что такой искушенный Казанова так легко откажется от возможности завалить меня на кровать. Он закрыл журнал, положил в стопку и отнес ее в гостиную.
– Ну, так, – сказал он, словно хватаясь за спасательный круг, и добавил, когда я уже потянулась к сумочке. – Как насчет выпить на посошок?
Не прошло и минуты, как он смешал нам по «гимлету», и мы уселись бок о бок на диван, наслаждаясь видом на город, со всеми этими небоскребами, окна которых отражали свет, мерцая, словно звезды. Ум за разум заходил при мысли, что я сижу в роскошных апартаментах на Парк-авеню, в самом центре всего этого. Эрик открыл коробку на кофейном столике, предложил мне сигарету, взял себе и поднес мне зажигалку в форме глиссера с голубым пламенем.
– Где ты вырос? – спросила я, выдыхая дым, представляя его мальчишкой, скользящим на водных лыжах за катером, идущим по Атлантическому океану.
– Там и сям, – сказал он.
– Ну понятно.
– Здесь, по большей части, – сказал он. – Извини. Я вроде как не люблю говорить о себе.
– При такой установке не так-то просто что-то узнать о человеке, – сказала я. – А твоя семья? Родные?
Возможно, потому, что у меня не осталось никого, кроме отца, я интересовалась семьями других людей. Я заметила, что у Эрика нет никаких фотографий – ничьих портретов на стенах или консолях.
– У меня несколько сводных братьев, пара сводных сестер.
– О, понимаю.
Было ясно, что он не хочет говорить об этом, и я не стала расспрашивать. Становилось понятно, что ничего такого между нами не случится, и это меня смутило. Следовало признать, что я разочарована и слегка сконфужена. Сложно было поверить, что все это время я считывала не те сигналы. Я еще разок затянулась сигаретой, затушила окурок в пепельнице и глотнула коктейля.
– Ну, мне на самом деле пора.
Он кивнул, и я уже собралась вставать, но он протянул ко мне руку и провел по щеке тыльной стороной ладони. Я прильнула к его руке, как котенок. Он встал, и сердце мое забилось быстрее, а затем поднял меня и поцеловал. Обхватив за талию, он повел меня обратно, в спальню.
И стал раздевать меня. Его проворные руки расстегнули лифчик, лямки соскользнули с плеч, и я закрыла груди ладонями.
– Не смущайся, – сказал он. – Ты прекрасна.
Он взял меня за запястья и развел мои руки, оставив меня беззащитной.
– Дай взглянуть на тебя.
Я смотрела, как его взгляд скользит по моей коже, упругой груди, изгибу талии, и чувствовала его восхищение. Я опустила взгляд на свое тело, стараясь увидеть его глазами Эрика. Свет лампы золотил мои формы. Я потянулась к молнии на юбке и расстегнула до самого низа. Мне так хотелось открыть всю себя Эрику. Он опустился передо мной на колени, вжимая губы в мою плоть, а я ерошила его волосы. Все во мне оживало.
После я лежала в его постели, прокручивая в уме произошедшее. Никогда еще я не испытывала ничего подобного. С Майклом мы были первыми друг у друга. Между нами была нежность, но такая робкая. Милая и безыскусная. Лучшее, что я знала – просто быть рядом с ним. Большего я и не хотела. Этого было достаточно. Теперь же все изменилось. Я оказалась с мужчиной, который знал толк в ласках и поцелуях. В отличие от Майкла, Эрик был умелым, даже искусным любовником. Я чуть умом не тронулась, пока он вел меня к пику наслаждения. Содрогаясь в его объятиях, я постигла эту большую тайну. Наконец-то мне открылось, почему секс возводили на такой пьедестал и творили безумства ради него.
Я снова захотела Эрика, но время было уже позднее. Взглянув на будильник на тумбочке, я увидела, что уже почти два часа ночи. Я начала выбираться из постели, но его рука потянула меня назад. Второй раз оказался даже лучше первого, и мне стоило больших усилий встать с постели.
Час спустя, он смотрел, как я одеваюсь; волосы его были взъерошены, на лице проступала щетина.
– Ты уверена, что не хочешь остаться?
О, я хотела, но не могла.
– Мне нужно с утра быть на работе.
– Подожди, я оденусь, вызову тебе такси.
– Да ладно, я сама.
– Ну позволь хотя бы заплатить.
Против этого я возражать не стала, иначе мне пришлось бы идти домой пешком. Когда я обувалась, он сказал:
– Не забудь свои «Плейбои».
– Не забуду.
– Ты ей скажешь, кто их тебе дал?
– Ей?
– Ой, ладно тебе, Элис. Я же знаю, они нужны Хелен.
Теперь я поняла, зачем был нужен «Плейбой». Два дня спустя, по указанию Хелен, я готовилась встретить мистера Хью Хефнера, и вот он вышел из лифта.
Хелен понимала, что «Плейбой» воплощает собой все то, чего не переваривал Хёрст. Больше всего наследники Хёрста боялись, что Хелен превратит «Космополитен» в женский вариант «Плейбоя». Когда она обратилась ко мне с просьбой организовать встречу с мистером Хефнером, я подняла взгляд от блокнота и сказала:
– Вы уверены, что не хотите, чтобы я зарезервировала столик на ланч в каком-нибудь заведении?
– Ой, прошу тебя, – она закурила и рассмеялась. – Берлин со своими миньонами все равно пронюхают, что я встречалась с Хью. С таким же успехом я могу принять его здесь, у себя в кабинете, и сберечь средства компании, чтобы не оплачивать этот ланч. Особенно после того счета из «21». Фух. К тому же, – добавила она с озорной улыбкой, – мне нравится щекотать Хёрсту нервы. Это лишает их устойчивости и дает мне преимущество.
Хью Хефнер оказался симпатичным мужчиной с квадратной челюстью, выдающимся носом и темной шевелюрой, свисавшей на высокий лоб. Он был учтив и обворожителен, настоящий щеголь в классическом костюме и при галстуке. Он курил трубку, выпуская клубы ароматного дыма.
– Я провожу вас в кабинет миссис Браун, – сказала я. – Следуйте за мной, пожалуйста.
Немало знаменитостей побывало в редакции «Космополитена», особенно после того, как здесь обосновалась Хелен Гёрли Браун. Как-то раз Лорен «Бетти» Бэколл заглянула просто поздороваться. Так же к ней забегали Генри Фонда и Тони Кёртис, и другие звезды, снявшиеся в экранизации «Секса и одинокой девушки». Но визит мистера Хефнера вызвал наибольшее волнение. Все в офисе знали, кто он такой, и даже самые заскорузлые консерваторы провожали его взглядом, так что я словно видела вопросительные знаки у них над головами.
Когда я провела его в кабинет Хелен, она вскочила с софы и обняла его, как старого друга.
– О, Хью, – пропела она, – так рада видеть тебя.
Я принесла им кофе и вышла, закрыв за собой дверь. Они общались несколько часов, и шушуканье сотрудников в коридорах нарастало.
Перед женским туалетом меня подловила Марго.
– Что он здесь делает? – спросила она.
– Я не знаю. Она просто попросила меня организовать встречу.
Я уже хотела идти, но Марго схватила меня за руку и оттащила в сторонку.
– Нет, погоди, это правда?
– Что правда?
– Она собирается превратить «Космополитен» в «Плейбой» для женщин?
– Если ты о том, думает ли она печатать фотографии полуголых мужчин с оттопыренным задом, это вряд ли.
– Я серьезно.
Она заламывала руки, не в силах сдерживать напряжение.
– Почему тебя все это так волнует?
– Да просто, – Марго смолкла и огляделась прежде, чем продолжить. – Я просто не хочу, чтобы ты потеряла работу. А если она попробует копировать «Плейбой», Хёрст уволит ее и тебя вместе с ней.
Я была бы тронута, если бы думала, что она искренне переживает за меня. Но я не доверяла Марго и не осмеливалась ей сказать, что Хелен никогда не уволят, поскольку выкуп ее контракта обойдется Хёрсту в целое состояние.
– Ты слишком волнуешься, – сказала я. – Все будет в порядке. Она знает, что делает.
Я пошла по коридору, думая о том, как Хелен нравится щекотать Хёрсту нервы, и меня радовала мысль, что в этот момент кто-то – вероятно, Джордж – уже докладывает Димсу по телефону о визите Хью Хефнера.
Глава четырнадцатая
Однажды субботним утром, после завтрака с Труди, я вошла к себе в подъезд и остановилась у почтовых ящиков. Открыв свой, я с удивлением обнаружила что-то, помимо счетов.
Я сразу узнала почерк и вскрыла конверт, поднимаясь по лестнице. Оттуда выскользнула новенькая банкнота в двадцать долларов и спланировала мне под ноги. Также в конверте была записка, всего из нескольких слов: «Кажется, ты это обронила». Подписи не было. Но я и так все поняла. Это отец передавал привет. Я подняла банкноту и улыбнулась, предавшись воспоминаниям.
С самого моего детства отец, бывало, доставал четвертак, пятьдесят центов или даже серебряный доллар и вкладывал мне в ладонь со словами: «Кажется, ты это обронила». Это был наш с ним секретик – или я так считала. Может, мама и знала об этом, а может, и нет. Иногда я клала монетку в копилку в виде хрюшки, а иногда просто в карман, чтобы тут же потратить на шоколадку или газировку.
Войдя к себе в квартиру, я позвонила отцу.
– В этом не было необходимости, пап, – сказала я, глядя на его записку.
– Но ты обронила.
Я услышала его смех и шум телевизора или радио задним фоном. Было похоже на матч «Кливлендских индейцев», и я представила отца сидящим в кресле с откидной спинкой, босиком, без шлепанцев. Сколько раз я сидела у него на коленях, а потом, когда была постарше, лежала возле кресла на ковре, подперев голову руками и глядя в телевизор, такая счастливая, хоть и ненавидела бейсбол. Это было счастье такого рода, которое ценишь только задним числом.
– Я решил, тебе не помешает маленькая помощь, – сказал он, – и я знал, что сама ты не попросишь.
– Я в порядке, пап, правда. Но врать не стану, лишняя двадцатка мне не повредит.
– Хорошо. Только не трать на такси или модные рестораны.
– Не буду. Обещаю.
Я улыбнулась, открыла буфет и вздохнула, увидев там только жестянку крекеров и банку арахисового масла. В холодильнике было не сильно гуще.
– Как там Фэй? – спросила я, лишь бы удержать его на проводе.
– Поправляется после простуды, – сказал он. – Погода у нас мешуге[6]. То жарко, то снег валит. А весенние морозы, сама знаешь, хуже всего…
Мы еще поговорили о том о сем, и в общей сложности у меня получилось растянуть разговор на пять минут.
Повесив трубку, я взяла двадцатку и спустилась в аптеку за углом, где купила восемь катушек пленки «Кодак-Три-Икс» на тридцать шесть кадров, обошедшиеся мне в десять долларов. Вернувшись в квартиру, я положила сдачу в банку, где хранила деньги на продукты, достала блокнот с телефонными номерами и позвонила Кристоферу. Я должна была сделать это немедленно, пока не передумала.
– О, Эли, – сказал он. – Какой сюрприз. Рад тебя слышать.
– Я помню, был разговор, чтобы выбраться куда-то вместе, ну, поснимать.
Я стиснула трубку, чувствуя, что принуждаю его к чему-то. Возможно, он сказал это просто из вежливости. А может, вообще забыл, что говорил такое.
– Конечно. Сегодня свободна?
Сегодня! Я взглянула на свое отражение в чайнике. Сегодня?
– Да, идеально. Погода отличная. Может, встретишь меня в Виллидже?
Я повесила трубку, поражаясь, как все просто получилось.
Через двадцать минут я запрыгнула в поезд, а когда прошла через огромную арку Вашингтон-сквера, Кристофер ждал меня под светофором. Волосы его развевались по ветру, на нем была черная футболка и джинсы, на плече висел «Никон». В руке он держал свернутую, точно батон, «Виллидж-войс».
– Готова к уроку фотографии?
– Готова.
Я улыбнулась, подняв мамин фотоаппарат.
Мы прошли мимо стаи голубей и сели на скамейку перед фонтаном, выдававшем ввысь струю, от которой разлетались капли, танцуя на водной поверхности. День был жаркий и прекрасный. Цвели цветы; почки набухали на кустах. На деревьях в отдалении колыхались, точно марево, первые зеленые листочки. Люди катались на великах, другие растянулись на газоне, подложив под голову свитера или куртки, слушая уличных музыкантов, игравших народные песни.
– Ну, посмотрим, что тут у тебя. Можно? – он взялся за ремешок, снимая аппарат у меня с плеча. – Ого, – сказал он, расстегивая чехол. – «Лейка 3С Молли». Какого года? Сорок шестого? Седьмого?
– Сорок пятого. Он был мамин.
– Ого, – повторил Кристофер, глядя на меня через объектив.
Я засмеялась и подняла ладонь, закрывая объектив.
– Ладно тебе, – сказал он, игриво отводя мою руку.
– Мне больше нравится быть за аппаратом, а не перед ним.
– Ну, тогда вперед, – сказал он, вставая со скамейки.
Мы бродили по окрестностям, снимая пожилых мужчин за шахматами, лоточника, жарившего каштаны, с призрачным дымом перед его обветренным лицом.
– Тебе никогда не бывает не по себе оттого, что ты словно шпионишь за кем-то? – спросила я, наводя фокус на музыканта с банджо, склонившегося над футляром, считая выручку. – Ну, знаешь, как бы вторгаешься в личное пространство.
– Самые яркие фотографии всех времен попадают именно в эту категорию. Помнишь то бесподобное фото с моряком, целующим медсестру на Таймс-сквер после войны?
Забавно, что он вспомнил эту фотографию.
– Она всегда напоминает мне родителей. Отец был моряком и встретил маму вскоре после войны.
– Вот видишь? А как насчет фото американских военных, поднимающих флаг над Иводзимой? Или крушение «Гинденбурга»? Такие моменты канули бы в вечность, если бы рядом не оказалось кого-то, вроде нас, с фотоаппаратом.
– Отличный аргумент.
Я улыбнулась, думая о том, что только фотограф может вот так смотреть на мир.
Мы вышли из парка Вашингтон-сквера и пошли по Уэверли-плэйс, снимая все и всех, кто привлекал наше внимание: группу мальчишек на роликовых коньках, кошку, присевшую у двери. Потом мы поменялись аппаратами, и я стала снимать его «Никоном».
– Эй, смотри сюда, – сказал он, остановившись на тротуаре и направив на меня мамин фотоаппарат.
Я повернулась к нему, растопырив пальцы от ушей и высунув язык.
– Отлично. Поймал.
– Хорошо, что это мой аппарат. Могу уничтожить негатив, – поддразнила я его.
– Черт. Плакали мои планы шантажиста.
Мы и не заметили, как настал вечер, пока не отщелкали всю пленку. Я была уверена, что Кристофер даже не представлял, что значил для меня этот день, но он помог мне преодолеть психологический барьер. Когда мы разговаривали у входа в метро, а мимо по лестницам сновали люди, он похвалил мой глаз и указал, над чем надо поработать. Но самое главное – он воспринимал меня всерьез. Впервые с тех пор, как я приехала в город, мечта стать фотографом показалась мне не такой уж заоблачной.
Глава пятнадцатая
Неделю спустя ко мне постучалась Труди и попросила одолжить жидкость для снятия лака. Едва она вошла, как я обратила внимание на ее лицо, и тут уж оставалось только надеяться, что мой голос не выдает моего беспокойства.
– Что случилось? – спросила я, запахивая халат.
У нее на щеках и подбородке виднелись ярко-красные пятна и ранки.
– Ах, это, – она подняла руки к лицу, словно забыла, что с ним что-то не так, пока я ей не напомнила. – Я себе маску сделала.
– Чем? Наждачкой?
– Очень смешно. Обычную маску. Из простокваши, меда и лимонного сока. Она должна была удалить веснушки, но я передержала.
– Чем тебе веснушки помешали? – спросила я, заходя в ванную за жидкостью для снятия лака.
– Ненавижу их.
– Но они такие милые.
– То-то и оно. Меня уже достало быть милой. Я всю жизнь это слышу, и с меня хватит.
– Быть милой не так уж плохо, – сказала я, перебирая в аптечке пузырьки «Анацина», сиропа от кашля и молочка магнезии. – Уверена, уйма женщин хотели бы, чтобы их называли милыми.
Я протянула ей пузырек, и она присела на край кровати.
– Мне просто хочется быть сексуальной и изысканной, для разнообразия. Но это невозможно, пока ты усеяна веснушками.
– Но ты очаровашка, – сказала я и поняла, что она меньше всего хотела это услышать.
Но это была правда, и чем больше она грустнела при мысли о том, какая она очаровашка, тем очаровательней становилась.
Я зашла за шкаф и сбросив халат, накинула платье с голубой вставкой на груди и рукавами-воланами.
– Ух ты, посмотрите на нее, – сказала Труди. – Это новое?
– Сделала себе подарок. Увидела на стойке уценки в «Александре».
Я чуть повернулась, изучая себя в зеркале на дверце шкафа.
– Тебе бы надо заглянуть в «Бергдорф». Нам, продавщицам, делают скидки, ты же знаешь. Я могла бы купить для тебя, а ты бы мне потом вернула.
– Даже с твоей скидкой «Бергдорф» мне не по карману. Мне и это покупать не следовало, – сказала я, думая о том, как распорядилась тем, что оставалось от отцовской двадцатки. – Обошлось мне почти в девять долларов.
– Что ж, выглядишь отпадно. Не знала, что у тебя свидание. С Эриком?
– Да нет. Я не иду на свидание.
Хотя я была бы не прочь.
Прошлой ночью я принимала ванну у него, нежась в ароматной пене, расходившейся волнами от струи горячей воды, а он сидел на краю. Когда ванна наполнилась, Эрик встал и сказал, скинув полотенце:
– Ну-ка, подвинься.
Вода плескалась вокруг нас, выливаясь на кафельный пол, пока мы целовались, и Эрик стал покачивать меня, закинув мои ноги себе за спину. Секс в ванной. О таком я тоже не мечтала. Но Эрик был полон сюрпризов и умел удивить меня.
Мне тоже хотелось сделать ему приятное, поэтому, когда он вытер меня махровым полотенцем со своей монограммой и заключил в объятия, я сказала:
– Давай, ты заглянешь ко мне на ужин завтра? Я бы что-нибудь приготовила.
– Правда? Ты готовишь?
– Ну, не так чтобы, – я пожала плечами. – Но могу.
Он рассмеялся, явно польщенный.
– Это мило. Но, может, лучше я тебя свожу куда-нибудь?
– Ты меня так избалуешь, – сказала я.
– Ну и ладно. Что плохого? Уверен, ты не против «Таверны на лужайке».
– Ух ты.
Мама рассказывала мне об этом ресторане, и мне всегда хотелось побывать там. Я была так рада, что он предложил.
– Только завтра я не смогу.
– О.
Я не знала, что еще сказать и принялась увлеченно тереться полотенцем, а потом подумала – все же хорошо, что Бриджет позвала меня на вечеринку субботним вечером.
– В другой раз, – сказал он. – Обещаю.
Он поцеловал меня в шею и принялся щекотать, так что я против желания засмеялась и стала извиваться, уронив полотенце на влажный пол. Мы снова занялись сексом, и я осталась у него на ночь, а утром в субботу он подал мне в постель глазунью.
– Не идешь на свидание? – сказала Труди. – Но выглядишь ты что надо.
– Спасибо, – я склонила голову и вдела в уши серьги. – Иду на вечеринку.
– О.
Я взглянула в зеркало на Труди. Она казалась чуть обиженной, и я ее понимала. У нас было заведено, что если никто из нас не спешит на свидание или еще какое-то мероприятие, субботний вечер – наш. Мы шли в кино или театр, а могли и разориться на кафе. Труди всегда включала меня в свои планы, и несколько моих первых недель в Нью-Йорке я бы без нее не знала, куда себя деть.
– А хочешь, идем вместе?
– В таком виде? – она указала на свое лицо. – Нет уж. Но спасибо. Я пойду схоронюсь в темноте кинотеатра. Недавно вышла новая картина с Фрэнки Авалоном и Аннетт Фуничелло, – она взглянула в зеркало и отвернулась. – Ты сама добраться сумеешь? – спросила она, зная, что метро все еще сбивало меня с толку, особенно в случае пересадок в вечернее время.
– Бриджет встретит меня на станции «Семьдесят седьмая улица».
Перед выходом я взглянула на Труди и сказала:
– А насчет твоих веснушек – пусть будут. Без них ты была бы не совсем собой. И когда-нибудь какой-нибудь мужчина влюбится в эти веснушки. Помяни мое слово.
Вечеринка была в квартире у Кэти Мерфи, секретарши в журнале «Город и село», жившей на перекрестке 33-й и Мэдисон-авеню. Мы с Бриджет встретились с Марго, Лесли и Пенни на станции метро «Джеральд-сквер» и вместе прошли несколько кварталов. Вечер был по-весеннему прохладным. Казалось, вот-вот пойдет дождь, но нам повезло. Никому не хотелось тащить с собой зонтик, и мы положились на удачу.
Поднимаясь по лестнице, я слышала громыхавшую песню «Я врубаюсь во что-то хорошее» группы «Херман Хермитс». На площадке третьего этажа люди танцевали в дверях и высыпали в прихожую. Заглянув в квартиру, я почувствовала себя так, будто попала на одну из вечеринок Холли Голайтли. В воздухе клубился сигаретный дым, точно туман на Гудзоне. Каждый держал какую-нибудь выпивку: вино, виски, джин или пиво. Очаровательные мужчины и стильные женщины. Какая-то рыжая дама в психоделическом костюме танцевала сама по себе, размахивая сигаретой с дюймом пепла, грозившего свалиться при каждом движении.
Бриджет стала прокладывать путь локтями со словами:
– Вливаемся, девочки. Вон тот парень – кадровик из «Даблдэй».
Мы побросали верхнюю одежду на стул, стоявший вместо вешалки, и ринулись сквозь толпу, шелестя платьями. Я узнала нескольких людей с работы. Лиз Смит, в модном платье с длинной застежкой на пуговицах, разговаривала с Лин Торнабен, опиравшейся на подлокотник занятой софы. На Лин были кюлоты цветочной расцветки и такой же шарф. С ними был Рекс Рид, очаровательный брюнет, хотя не в классическом смысле. Внешность у него была не броской, но запоминающейся. Я вспомнила, что встретила его, как раз когда Хелен его увольняла. Очевидно, он еще не вполне пережил это.
– И как думаете, что она мне говорит? – сказал Рид, стоя на оттоманке, точно оратор, выразительно уперев руки в боки. – Она говорит, что я пишу слюнявую лажу.
– Как это понимать, черт возьми? – спросила Лин со смехом.
– Понятия не имею. Но это еще не все. У нее видете ли хватило наглости сказать мне, что они все еще печатают мои старые обзоры, поскольку вынуждены, а потом… потом она оборачивается и просит об одной услуге напоследок, перед тем, как вышвырнет меня. Она хотела, чтобы я слетал в Лос-Анджелес и взял интервью у какого-то звездного гипнотизера.
– О, нет, – Лиз Смит рассмеялась, закрыв лицо руками. – Хелен на кого только не пыталась повесить статью про этого хиппового гипнотизера.
– Что ж, я сказал ей, что продолжу писать свою слюнявую лажу для других изданий, спасибо большое.
Они смеялись, а мне не хотелось смущать Рекса Рида своим видом. Все же, не стоило секретарше Хелен показываться им на глаза, чтобы они решили, что я ей все передам, так что я отошла подальше.
Поскольку хозяйка вечеринки работала в издании Хёрста, большинство гостей были из журнального бизнеса, но я также заметила книжных издателей, рекламщиков, брокеров и нескольких адвокатов. Один из рекламщиков показывал карточные фокусы – извлекал червонного валета из-за уха девушки.
Я наткнулась на Бриджет, которая попытала удачу с сотрудником «Даблдэй». Она протянула мне бокал чего-то зеленого с crme de mente.
– Работу не дали, – сказала она, чокнувшись со мной бокалом, – но на свидание напросилась, так что это, пожалуй, не полный провал. Я уж надеюсь, стейком он меня угостит. Бог свидетель, ему это по карману.
Вечеринка гудела, часы летели, пластинки менялись, бутылки опустошались, пепельницы переполнялись. Люди приходили и уходили. Какой-то брокер – Рэй кто-то-там – хотел стрельнуть у меня номерок. Он был в жилете ромбиком, но держался скованно, как человек, привыкший к костюму-тройке.
– Или, – сказал он, протягивая мне свою визитку, – вы можете мне позвонить.
Я обвела взглядом публику и обратила внимание на одну пару в соседней комнате. Рэй продолжал что-то говорить, а у меня перехватило дыхание. Я увидела затылок мужчины и нутром узнала его. Секундой позже, словно почувствовав на себе мой взгляд, он медленно повернулся. Это был Эрик. С другой женщиной. Блондинкой. Как раз такой красоткой, какая всегда представлялась мне рядом с ним.
Брокер с неослабным энтузиазмом рассказывал мне о своих апартаментах на Пятой авеню, но я почти не слышала его – сердце мое било в набат. Я была унижена и раздавлена. И винить мне было некого, кроме себя. Чего я еще ожидала? Он ведь донжуан. Он должен встречаться с другими женщинами. И хотя я все время говорила себе, что просто развлекаюсь с Эриком, мое тело считало иначе. Меня так скрутило, что я поняла, как много он для меня значит.
Я не могла отвести глаз от Эрика с его пассией и не знала, хочу я, чтобы он меня увидел, или нет. Блондинка носила золотые наручные часы с бриллиантами на ремешке. Меня вдруг одолело нелепое, нелогичное подозрение, что это его подарок. Может, на день рождения или в честь годовщины? Они смотрелись такой гармоничной парой, словно были созданы друг для друга.
Лицо у меня горело, и я, извинившись, оставила брокера. Я стояла, подпирая книжный стеллаж, бокал у меня в руке стал казаться неожиданно тяжелым, и тут ко мне подошла Бриджет.
– Что-то не так? – спросила она, кладя руку мне на плечо.
Я ничего не сказала, и ее взгляд прошел по комнате в направлении Эрика.
– Эли, ты в порядке?
Читать бесплатно другие книги:
