Лето на Парк-авеню Розен Рене

Глава семнадцатая

Ответы на обращение Хелен о предварительных ласках поступали всю неделю. Я отходила от стола за кофе или в туалет, а когда возвращалась, видела еще несколько листков, сложенных вдвое и заклеенных скотчем или скрепленных степлером, а то и в конвертах. Большинство были набраны на машинке, чтобы нельзя было узнать почерк.

Зажужжала моя телефонная линия – меня вызывали в экспедиционный отдел, забрать почту для Хелен. Вернувшись, я увидела на столе еще два нежных признания.

Я вскрывала первое, когда по коридору шумно приблизился мистер Берлин.

– Хелен! Хелен, на этот раз ты зашла слишком далеко, – он махал экземпляром «Ежедневника женской одежды», лицо налилось краской, тяжелые брыли дрожали. – Ты делаешь нас посмешищем всей журнальной промышленности.

Не успела я встать из-за стола, как Хелен возникла в дверях своего кабинета, юбка ее колыхалась, но голос был само спокойствие:

– Ричард, что такого страшного случилось?

– Какого черта твоя записка делает в «Ежедневнике женской одежды»?

– Какая записка? О чем ты говоришь?

Хотя она пыталась сохранять спокойствие, я видела, что ей не по себе.

– Вот прямо здесь. В светской хронике, – он открыл журнал и стал читать вслух. – «Нам нужна ваша помощь с новой статьей о женской груди и предварительных ласках. Пожалуйста, расскажите мне, как бы вам хотелось, чтобы мужчина обращался с вашей грудью во время занятий любовью».

Я смотрела, как Хелен бледнеет, слушая все это, а также сопровождавшие записку колкости от издателя. Все теперь побросали свои дела и столпились поблизости, не в силах вымолвить ни слова, пока Ричард Берлин раскатывал Хелен.

– Надеюсь, Хелен, ты собой гордишься. Ты добилась, что все над нами смеются. Над тобой. О чем ты думала, черт возьми? И вообще, ты прекрасно знаешь, я бы никогда не позволил тебе опубликовать подобную статью.

И тут Хелен прорвало.

– Эта записка была конфиденциальной! – взвизгнула она, не в силах сдерживать эмоции. – Никто не должен был видеть ее за пределами этого офиса.

Ее взгляд остекленел, и она, убежав к себе в кабинет, хлопнула дверью.

– На что, черт возьми, уставились? – рявкнул Берлин на любопытных. – Быстро за работу!

Все разбежались, точно бильярдные шары после хорошей разбивки.

Когда Берлин отбыл, я подошла к двери Хелен и осторожно постучала.

– Миссис Браун? Миссис Браун, можно?

Ответа не последовало, так что я медленно повернула ручку и открыла дверь. Хелен свернулась в позе эмбриона на своей софе, рыдая в сжатые кулаки.

– Мне так жаль, что это случилось. Могу я хоть что-нибудь сделать? – я приблизилась к ней, протягивая носовой платок. – Хотите стакан воды? Сигарету? Что-нибудь?

– Как это случилось? – промямлила она, принимая платок. – Зачем кому-то делать такое?

– Я не знаю, – сказала я и села рядом; она казалась хрупкой, словно птичка. – Я раздала эту записку только нашим девушкам.

– И одна из этих девушек передала ее в «Ежедневник женской одежды», – она стала раскачиваться взад-вперед. – Это кошмар. Ты знаешь, сколько человек читают «Ежедневник женской одежды»? И наши сроки, – она сидела неподвижно, взвешивая возможные последствия. – Господи боже, я пытаюсь спасти этот журнал. Мне нужно находить авторов и фотографов. Нужно убеждать рекламщиков тратить на нас свои деньги. А теперь никто не станет воспринимать меня всерьез.

Ее ресницы отклеились и висели, как поломанные жалюзи. Она осторожно сняла их и положила на кофейный столик – две изогнутые гусенички.

Я смотрела, как она высморкалась, вытерла слезы и что-то в ней переменилось. Я никогда еще не видела ее такой сердитой.

– Мне плевать, кто это сделал, – сказала она дрожащим от напряжения голосом, показывая силу, которая изменила ей в присутствии Берлина, – но я найду эту сучку. Найду и тут же уволю.

На следующее утро, пока мы все пили кофе, Хелен решительно вошла в кухню, держа лист бумаги. Все расступились перед ней, точно морские воды перед Моисеем. Хелен молча подошла к доске объявлений и пришпилила записку: «В нашем гнезде гадюка!!!!!»

Развернувшись и ни на кого не глядя, даже на меня, она вышла. Все столпились у доски объявлений, как будто надеялись высмотреть там что-то новое. Я оперлась о стойку и смотрела на девушек, моих коллег, пока остывал кофе, и гадала, кто из них мог так поступить. Я знала, что у многих из них были претензии к Хелен, но я не представляла, кому она могла не нравиться настолько, чтобы подложить ей такую свинью, не говоря о репутации самого журнала.

Когда я вернулась к своему столу, я увидела Эрика, мерившего шагами пол. Я не сомневалась, что он в восторге от этого саботажа. Я всячески старалась избегать его после той вечеринки, и у меня было такое ощущение, учитывая ситуацию с запиской, что с тех пор прошло сто лет. Я смотрела на Эрика краем глаза. Он остановился поболтать с Биллом Гаем, Бриджет и еще кое с кем из секретарш. Когда же он направился в мою сторону, у меня по телу прокатился жар. Я думала, что все мои чувства к нему перегорели, но я ошибалась.

– Вот она, – сказал он, разыгрывая рубаху-парня, словно ничего такого не случилось, и его игривый тон только сильнее разозлил меня. – Давненько тебя не видел.

– Ну а я зато тебя видела.

Он нахмурился.

– И как это понимать?

– На вечеринке у Кэти Мерфи, на прошлой неделе.

– Ты там была? Я тебя не видел.

– Я знаю.

– Так почему ты не подошла, ничего мне не сказала?

– Потому что ты был занят. Не хотела прерывать твое свидание.

Его симпатичное лицо вытянулось.

– Что? С кем? Ты имеешь в виду Шэрон? – он рассмеялся. – Это не свидание. Шэрон – моя старая подруга. Я наткнулся на нее на вечеринке. Вот и все.

Я взяла ручку и стала писать какую-то ерунду у себя в блокноте, лишь бы чем-то занять себя.

– Ладно тебе, Эли, было бы, о чем переживать.

Я смерила его пристальным взглядом, и мне захотелось отмотать последние несколько минут назад, чтобы надеть на себя личину невозмутимости.

– Ты же веришь мне про Шэрон, правда?

Я перестала писать и отложила ручку.

– Я что, по-твоему, дура?

Свое отношение я уже показала, теперь я только усугубляла ситуацию.

– Эли, ладно тебе, зачем ты так все усложняешь?

Я вздохнула, поставила локти на стол, и обхватила голову руками. Я не знала, что думать.

– Может, я не знаю, как действовать в заурядной интрижке. Может, я…

– Эли…

Я подняла руку.

– Дай закончить, – я посмотрела в его глаза, такие добрые. – Я не собираюсь влюбляться в тебя. Мне не нужны какие-то глубокие, сложные отношения, – у него отвисла челюсть – он явно не ожидал услышать такое или просто не верил мне. – Именно так, – сказала я, – я не ищу отношений. Я готова слегка позабавиться, без всяких обязательств, но, – я понизила голос до шепота, – но мы с тобой спим, а я, извини, не могу, если у тебя секс с другими женщинами. Я себя чувствую грязной. Словно пользуюсь чужой зубной щеткой, – он рассмеялся и потер подбородок. Я не представляла, что за мысли бродили у него в голове. – Если хочешь спать с другими женщинами, прекрасно, поддерживать общение со мной не обязательно, никаких серьезных чувств.

Он снова рассмеялся.

– Я не хочу спать с другими женщинами.

Я продолжала говорить, словно ничего не слышала.

– Мне просто неинтересно делить тебя с другими секретаршами.

– Я не хочу спать с другими женщинами, – повторил он, глядя на меня с улыбкой.

Это была его особая улыбка, которой он мне улыбался перед тем, как мы ложились в постель, и он знал, что я горю от возбуждения. Я ненавидела себя в тот миг, но, помоги мне бог, я снова хотела испытать эту томительную дрожь.

Позже, тем же вечером, я сидела с Эриком в «Таверне на лужайке», поскольку он давно обещал сводить меня туда, плюс, если верить его словам: «Нельзя всерьез считать себя нью-йоркцем, пока не поужинал здесь».

Декор заведения – в цветочно-розовых и травянисто-зеленых тонах – обыгрывал окружающий Центральный парк. Мы словно сидели в саду. В точности, как рассказывала мама. Она мне говорила, что сюда захаживают многие знаменитости, и я почти не сомневалась, что вижу по другую сторону прохода Аву Гарднер, ужинавшую с молодым человеком актерской внешности.

Все здесь было так чересчур, так абсурдно. Очень в духе Эрика. Ничто не было реальным, но меня это устраивало. Это соответствовало тому сказочному Нью-Йорку, который я рисовала себе в воображении: я в гламурном ресторане с симпатичным кавалером. Именно это мне от него и было нужно, и я не сомневалась, что Хелен была бы только за. Как и моя мама. Идеальное развлечение для свободной девушки.

После того, как он заказал коктейли с шампанским по 95 центов за бокал, я сказала:

– Дела у вас определенно идут хорошо, мистер Мастерсон.

– Я упорно тружусь, могу и пожинать плоды своих трудов, верно?

– Не думаю, что вам случается сходить с ума по арахисовому маслу и желе, а?

Он улыбнулся.

– Нет, не припомню, – он поднял бокал шампанского и сказал: – За одну из самых вызывающих женщин, каких я когда-либо знал.

Я поднесла бокал к губам и сказала:

– Это комплимент или упрек?

– Сейчас – комплимент. Лет через десять, возможно, будет упрек.

– Десять лет? Вы не думаете, что слегка хватили через край? Сомневаюсь, что мы вспомним имена друг друга через десять лет.

– Видишь? О том и речь. У тебя ушки на макушке. Ты не намерена терпеть неразумных. Я к такому не привык, но мне это, похоже, начинает нравиться. Ты определенно держишь меня в тонусе.

Мы продолжали так пикироваться и между коктейлями с моллюсками и лягушачьими лапками, обжаренными в масле, станцевали под музыку оркестра Милтона Сондерса. Я опустила взгляд и увидела, что его туфли беспардонно задевают мои новенькие лодочки.

– Должен был предупредить, – сказал он, – у меня обе ноги левые.

Что правда, то правда. Танцевал он ужасно, и я безжалостно мучила его еще одну песню, прежде чем мы вернулись за стол, как раз к творожному пирогу с ананасами и рулету с мороженым под соусом нессельроде. Принесли счет, но Эрик позвал официанта и заказал еще два бренди.

Его апартаменты были неподалеку, и всю дорогу в такси мы целовались и обжимались. Поднявшись к нему, мы не стали терять время. Мы расстегивали пуговицы и молнии друг на друге с нетерпением детей, распаковывающих новогодние подарки. Когда я добралась до кровати Эрика, я была полураздета и полубезумна. Он склонился надо мной, его волосы касались моей щеки, и тут зазвонил телефон.

Он застонал.

– Тебе нужно ответить?

Мы оба посмотрели на звонящий телефон на прикроватной тумбочке.

– Да ну, наверное, по работе.

Телефон прозвонил еще полдюжины раз и смолк.

Мы продолжили начатое, но через пять минут телефон зазвонил снова.

Эрик остановился, приподнялся на локтях и посмотрел на телефон.

– Ничего, – сказала я, высвобождаясь из-под него; пронзительный трезвон требовал внимания. – Лучше ответь. Вдруг что-то важное.

После третьего звонка Эрик взял трубку. Я различила мужской голос и испытала внезапное облегчение.

– Ага, – сказал Эрик, гладя меня кончиками пальцев по плечу и вниз по руке, – Я знаю, что вы звонили, но сейчас не могу разговаривать. Почему? – он откинул простыню и, оглядев мое тело, покачал головой с выражением «господи-боже». – Потому что занят.

Он положил трубку, а затем снял с рожков.

– Ничего важного, полагаю?

– Вот что важно, – сказал он и стал целовать меня.

После мы дурачились в постели, изображая теневые фигурки на стене.

– Это не собака, – сказала я, дразня его. – Скорее, волк.

– Вот теперь волк, – сказал он, переставив пальцы.

– Так нечестно, – я засмеялась и потянула его за руку. – У тебя пальцы длиннее моих.

Потом мы еще целовались, и я себя чувствовала в его объятиях, как в раю. Он умел показать мне, что мое место здесь, в его постели, на Парк-авеню.

Глава восемнадцатая

Хелен снова нарушила свое правило о сокращении расходов. На этот раз она велела мне забронировать столик в «Пэтси», на Западной 56-й, для встречи с Джеком и Салли Хэнсонами, супружеской парой, основавшей линию одежды «Джакс». Все – от Энн-Маргрет до Джины Лоллобриджиды – носили их сексуальные, подчеркивавшие формы слаксы, и Хелен хотела представить Хэнсонов и их одежду в июльском номере.

Когда Хелен отбыла на встречу, я тоже решила выскользнуть на перекус. Пока я подкрашивала губы за столом, сзади подошла Бриджет, и я увидела ее в своем зеркальце.

– Для кого прихорашиваешься? Особые планы на ланч?

Вообще-то я собиралась встретиться с Труди, но тут зазвонил мой телефон, не дав мне ничего сказать.

– Тебя спасли колокола, – сказала Бриджет и рассмеялась.

– Офис миссис Браун, – сказала я, убирая зеркальце в сумочку.

– Надеюсь, это ничего, что я звоню тебе на работу?

– Кто это?

– Короткая у нас память. Это Кристофер. Кристофер Мак.

– О.

Я не могла скрыть удивления. Посмотрев на Бриджет, я изобразила рукой собачку. Она поняла и вернулась за свой стол.

– В общем, будет открытие галереи в Виллидже, в пятницу вечером, – сказал он. – Я подумал, тебе может понравиться. Ничего особенного. Там будут выставляться какие-то из моих фотографий, так что я приглашаю знакомых. Ты можешь прийти с кем захочешь. Думаю, Элейн там будет.

Я сразу подумала прийти с Труди, не с Эриком. Мне не хотелось знакомить Эрика с Элейн, и до этого момента я не сознавала, насколько мне неловко признаться кому-то, что мы с ним встречаемся. Эта мысль сползла мне в живот и засела там, грозя несварением.

Кристофер назвал адрес, и как только я закончила с ним говорить, позвонила Хелен. Она звонила по таксофону из ресторана. Мне было слышно звяканье тарелок, обрывки разговоров. Хелен забыла у себя на столе папку по «Джаксу»: не буду ли я лапой и принесу ей?

Я отменила встречу с Труди и взяла папку Хелен, набитую заметками, вырванными страницами и тем же макетом, что она показывала на званом обеде в «Клубе 21». Когда я пришла в ресторан, метрдотель повел меня к столику. По пути я заметила Дэвида Брауна за ужином, с каким-то мужчиной, и это явно не было совпадением. Я ни разу не устраивала званый обед для Хелен, не убедившись перед этим, что там же будет Дэвид. В то же время, в том же месте. Всегда готовый, в случае чего, прийти ей на помощь.

Впрочем, приближаясь к столику Хелен, я заметила, что все идет гладко. Она улыбалась и смеялась, а рядом стоял мартини, которого она никогда не пила, и салат, едва тронутый. Джек и Салли Хэнсон со своим калифорнийским загаром жевали закуски, а Хелен говорила и сделала паузу, только увидев, что приближаемся мы с метрдотелем.

– О, хорошо, что ты здесь.

Я улыбнулась Хэнсонам, отдала Хелен папку и собралась тихо удалиться.

– Ой, подожди, дорогая. Присядь.

Она указала на пустой стул рядом с собой и, заглянув в папку, продолжила свою речь, не обращая на меня внимания.

– В целом, – сказала она, – мы хотим закрепить за брэндом «Джакс» звание главной линии сексуальной одежды для девушек, настроенных на карьеру, – она сделала паузу, взяла лист латука со своей тарелки с салатом и стала деликатно отрывать от него полоски и отправлять в рот изящным движением; ни к вилке, ни к ножу она не притрагивалась. – Как вам это нравится? – спросила она, выбирая очередной лист латука.

– Мне очень нравится, – сказал Джек, прикладывая салфетку ко рту.

– Почему у меня такое ощущение, что здесь какой-то подвох? – сказала Салли.

– Никакого подвоха, – Хелен улыбнулась и оторвала очередную полоску латука. – Я говорю о прекрасном модном развороте – восемь полных страниц – в том числе журнальная статья. Мы представим вас по полной программе – самая шикарная пара Голливуда – высший класс, только мы вас назовем «высший „Джакс“».

– Высший «Джакс», – Джек улыбнулся. – Теперь я понимаю, почему у вас были такие блестящие рекламные тексты. Я думаю, Хелен, это очень умно, но восемь страниц? Почему вы хотите отдать нам столько драгоценного пространства?

– Посудите сами, сколько вы всего сделали, – она взяла очередной лист латука. – Вы вдвоем совершенно изменили облик современной женщины. Это же просто гениально – взять боковую молнию на слаксах и передвинуть назад. Это так подчеркивает женскую фигуру. После такой кампании все мои девушки бросятся покупать слаксы «Джакс».

– Вы сказали, «кампания», – сказала Салли, отпивая мартини. – Мы ведь говорим о рекламе?

– А, – сказала Хелен, – это будет блестящий ход. С виду никто не подумает. Мы дадим рекламу под видом статьи про моду. И, что самое приятное, это будет стоить вам лишь малую толику рекламной расценки всего на одну полную страницу. Все, чего я от вас прошу, это фотографии. Конечно, вы предоставите одежду, а остальным займусь я.

Я сидела, откинувшись на спинку стула, и смотрела на Хэнсонов. Они были в ее власти. Хелен доела руками салат и встала из-за стола вместе с Джеком и Салли Хэнсонами, согласившимися взять на себя расходы за ее первый модный разворот.

– Значит, это открытие художественной галереи? – сказала Труди.

– Я сама ожидала чего-то слегка другого, – сказала я, входя туда.

Казалось, эти художники нашли себе пристанище в заброшенном помещении. Тесное и захламленное, оно пропахло сигаретами, благовониями и несвежим пивом. Люди стояли группками, курили и пили из бумажных стаканчиков. Я еще никогда не видела столько козлиных бородок; рядом со всеми этими битниками в солнечных очках, полосатых футболках и беретах мы с Труди выглядели как из другой оперы, и это меня забавляло. Я не могла сдержать улыбку, вспоминая, как от меня фонило Огайо, когда я только переехала в Нью-Йорк, а теперь, придя в Виллидж в новом платье-рубашке и модных туфлях Ронды, я себя почувствовала эдакой столичной штучкой.

Я оглядела толпу, но Элейн Слоун не заметила. Она бы точно здесь выделялась. Как и Дафна, которой я тоже не видела. Но Кристофера я заметила, хотя подойти к нему было непросто. Он стоял в стороне и выглядел шикарно, словно прилетел из Лондона: черная спортивная куртка, черные прямые брюки, стильные кожаные ботинки и густая русая шевелюра, идеально взлохмаченная. Он пожимал руку одному битнику, а рядом стояли две женщины, вероятно, рассчитывая на его внимание.

– Вон он, – я указала подбородком. – Это Кристофер.

– Ого, – сказала Труди. – Ты мне не говорила, что он такой…

– У него девушка.

Труди кисло улыбнулась.

– Тьфу ты. Почему всех хороших уже разобрали?

– Да, так всегда, – сказала я.

Мы с Труди слонялись туда-сюда, рассматривая мешанину из картин, скульптур и фотографий. Ни одно произведение искусства меня не впечатлило: из некоторых картин торчали фрагменты стульев или осветительных приборов, другие как будто были не дописаны или просто загублены. Мы с Труди как раз смеялись над одной картиной, когда к нам подошел Кристофер.

– Ты пришла, – он раскрыл руки для объятия. – Рад, что выбралась, – и он обнял меня.

Я познакомила их с Труди, и после того, как они обменялись приветствиями, я повернулась к одной из картин. Из холста выступало что-то блестящее.

– Что бы это значило? – спросила я.

– Я думаю, это колпак ступицы, – сказал Кристофер со знанием дела.

– Вот оно что, – сказала я и снова повернулась к картине. – Но к чему он здесь? Что это должно означать?

– Ни малейшей догадки, – признал Кристофер. – Думаю, надо спросить художника.

– Я бы хотела спросить хоть кого-то, где тут женский туалет, – сказала Труди.

Кристофер указал в заднюю часть галереи.

– Прямо до конца и вниз по лестнице.

Когда Труди ушла, он достал из кармана пачку «Лаки-страйк» и предложил мне. Я закурила и указала на одну скульптуру – груду ржавого металлолома, спаянную воедино.

– А это что такое? – спросила я. – Чем это служит?

Кристофер проследил за моим взглядом и скорчил рожу.

– Ну как же. Скульптура – это то, на что ты натыкаешься, когда отходишь, чтобы рассмотреть картину.

Я рассмеялась.

– Очень умно.

– Пожалуй, – он улыбнулся. – Но это не мои слова. Украл у Эда Рейнхардта.

– Ну, ты хотя бы честный вор.

Мы подошли к следующей картине – пучок линий различных оттенков зеленого. Кристофер не отходил от меня ни на шаг.

– Извини, но я не въезжаю в современное искусство. Или поп-арт. Или как это называется.

– Здесь тебе лучше об этом помалкивать, – сказал он с лукавой улыбкой.

Мы подошли к другой картине – из холста торчали белые щепки.

– Ну, – спросил он, – а об этом что скажешь?

– Не особо, – я рассмеялась. – Я бы тоже так могла. Как это вообще можно считать искусством?

– Ай. Это было больно, – он указал на подпись.

Я присмотрелась: Кристофер Мак.

– Это твое? Ты это сделал?

– Виноват.

– Ух. Извини.

Я была смущена и рассмеялась. Что еще мне оставалось? К счастью, он тоже рассмеялся.

– Я на самом деле мало смыслю в искусстве, – сказала я.

– Ну это заметно, – он все еще смеялся.

– Не знала, что ты художник.

– По твоим стандартам, это не так. Честно, – сказал он, – я просто дурака валяю. Галерея подкинула приманку: они дадут мне показать одну работу, если я им дам на выставку фотографии.

– К слову о фотографиях – где же они?

Я отошла в сторону, словно отстраняясь от своей оплошности.