Лето на Парк-авеню Розен Рене

Глава девятнадцатая

Фотосессия для «Джакса» была устроена, и Хелен попросила меня присутствовать, вместе с Харриет, Тони и Джорджем. Съемки проходили в студии Дж. Фредерика Смита, на Западной 87-й. Это была огромная белая комната с дощатым полом, залитая утренним светом из окон. Стены от входа были увешаны иллюстрациями и фотографиями Смита. Его работы отличала игривая сексуальность, напомнившая мне картинки из «Плейбоя». Отдельные работы Смита украшали обложки «Эксвайра», но в таких изданиях, как «Макколл», «Домашний журнал леди» или даже «Мадмуазель» их было не найти.

Хёрст не одобрил бы такого фотографа, будь он в курсе планов Хелен, и я ни словом ни обмолвилась об этом Эрику. Хотя он был под впечатлением, узнав, что Хелен сумела убедить Хэнсонов оплатить фотосъемку. Откуда он узнал об этом, я могла только гадать, потому что сама ему не говорила. Всякий раз, как он меня спрашивал, кто будет делать съемку для «Джакса», я беззастенчиво врала, что не знаю.

Было похоже, что каждый фотоснимок требовал нескольких часов подготовки. Я сидела в сторонке, позади Хелен и Хэнсонов, и увлеченно наблюдала за процессом.

Рядом с одеждой, висевшей на стойках, шипели отпариватели на длинных ножках. Тут же были стилисты, готовые что-то подправить, подшить подолы, опустить вытачку или подобрать прищепками лишнюю ткань. В углу за столом сидела стилист по прическам, в окружении бигуди, щеток, расчесок и париков на пенопластовых головах. Рядом сидела визажист, с румянами, помадой, тенями, накладными ресницами, круглыми салфетками и устройствами для завивки, выпрямления и разглаживания.

У Смита была своя команда – заряжать пленку, устанавливать освещение и штативы, перемещать отражатели и реквизит. Они делали один-два снимка «Полароидом», что-то доводили до ума и снова проверяли экспонометр. Они повторяли это до тех пор, пока не получали идеального результата.

И здесь же были модели, поражавшие своими безупречными чертами, даже несмотря на бигуди размером с термос и отсутствие макияжа. Я смотрела на этих прекрасных созданий и думала о маме, и о том, как ее отец, по словам Элейн, положил конец ее карьере. Я витала в этих мыслях, когда, ко всеобщему удивлению, появился Эрик вместе с Диком Димсом и Фрэнком Дюпюи.

– Что они здесь делают? – прошептала мне Хелен, почти не размыкая губ.

– Понятия не имею.

Я даже не знала, что они в курсе насчет этой фотосессии.

Хелен прошелестела мимо меня с натянутой улыбкой.

– Дик, Фрэнк, Эрик, добро пожаловать. Вы уже знакомы с Джеком и Салли Хэнсонами?

Хелен держалась безупречно, словно заранее ожидала их появления.

Мы с Эриком сказали друг другу «привет», но и только. Я подумала, знает ли Хелен, что я сплю с ним. Наверняка. У нее шестое чувство на такие дела.

Я стояла рядом с ней, когда она давала наставления Харриет и Тони насчет общения с управленцами Хёрста.

– Просто заверьте их, что все в полном порядке, – сказала она. – И, чем бы вы ни занимались, не давайте им тут шастать. Я не хочу, чтобы они попытались командовать съемкой.

Как только Харриет с Тони направились к мужчинам, Хелен подозвала Смита. У него на шее висели два фотоаппарата, а лоб покрывала испарина.

– Будьте так любезны, окажите мне одну услугу, – сказала она. – Возьмите какую-нибудь девушку и сделайте несколько красивых, четких снимков – умаслить Димса с его леммингами. Можете даже пленку не заряжать. Я их при первой возможности вытурю – пуф! – и тогда мы вернемся к работе.

– Понял, – он кивнул и, сложив руки рупором, позвал: – Где Рената? Кто-нибудь, приведите Ренату.

Рената оказалась высокой красавицей-блондинкой с немецкой фамилией, которую я бы не смогла произнести. Она вышла из-за ширмы в белых слаксах «Джакс» на бедрах и топике в красно-белую клетку с воротом под самый подбородок.

Смит посадил ее на стул перед белым экраном: руки на коленях, длинные светлые волосы собраны лоснящийся хвост, на цветущем лице выражение невинности. Следовало отдать Хелен должное – она знала, что делает. Минут через двадцать люди Хёрста уже не задавали вопросы, а только стояли и смотрели, и лица их светлели.

Пока Смит делал вид, что снимает Ренату, я заметила, что Эрик увивается возле одной модели, которая возвышалась над ним на пару дюймов на своих шпильках. Невинный флирт или он намеревался стрельнуть у нее номерок?

Я выждала десять секунд – больше не смогла – и подошла к нему.

– Эй, как дела?

Он меня понял и засунул руки в карманы.

– Мы просто болтали, – сказал он, когда модель отошла на порядочное расстояние.

– В общем, – я смягчила тон, – я думала о том, чтобы сходить сегодня вечером на чтение поэзии.

– Поэзии?

– Да, есть один классный клуб в Виллидже, и мы…

– В Виллидже? Поэзия? – он скорчил рожу. – Я сегодня допоздна работаю.

Странно, но это задело меня. Я ведь знала, что он не жаловал Виллидж, а поэзию, вероятно, и того меньше. Я повернулась в другую сторону, отчаянно пытаясь сменить тему.

– Похоже, они готовятся к ланчу, – сказала я.

Буфет ломился от сэндвичей и салатов, фруктов и говяжьей нарезки. Я набрала тарелку для Хелен, хотя и знала, что она к ней не притронется, это притом, что она и не завтракала.

Когда ребята Хёрста подкрепились и покинули студию, Хелен, извинившись, оставила Хэнсонов и прошла к месту съемки. Джордж увязался за ней, но она не обращала на него внимания. Благодаря опыту в рекламном бизнесе, она себя чувствовала в своей стихии. Она стояла – одна рука на поясе, другая гладит подбородок – и смотрела на Ренату.

Вскоре она повернулась к Смиту.

– Что бы такое придумать, чтобы добавить сока? В духе ваших снимков для «Эсквайра».

– Послушай, Хелен, – Джордж стал качать головой, – ты же знаешь, мы не можем…

– О, не волнуйтесь, – сказала Хелен покровительственным тоном, улыбаясь, – я просто дурачусь, вот и все. Вам бы тоже иногда не помешало.

Джордж отошел, качая головой пуще прежнего.

Смит стоял с задумчивым видом.

– Рената, радость, встань, пожалуйста.

Хелен убрала стул и обошла вокруг этой нимфы, откровенно рассматривая ее, точно монтажник – объект на стройплощадке. Она развернула Ренату – ее топик на спине имел вырез, открывавший филигранные бугорки позвоночника и лопатки.

– Как жаль, что мы не можем снять ее сзади, – сказал Смит. – Со спины этот топик сексуальней, чем спереди.

Хелен взглянула на Смита, и в глазах у нее загорелся огонек.

– Рената, – она протянула девушек руку, – идем со мной, милая.

Хелен зашла с Ренатой за ширму, а когда они вышли через несколько минут, волосы Ренаты были взъерошены, а топик надет задом-наперед, открывая изящные ключицы и холмики грудей.

Глаза Джорджа вылезли из орбит.

– Ну, – сказала Хелен, – так достаточно сочно?

Фотосессия шла своим ходом, а Хелен направила меня назад, в офис, заниматься текучкой – разбирать исходящие письма и благодарственные записки, составлять план встреч и т. п. Я была под впечатлением от увиденного в студии Смита и решила после стольких недель прокрастинации записаться на курсы фотографов. Анкета давно лежала у меня в сумочке, и я собралась заполнить ее, но тут прибежала Бриджет и стала расспрашивать о фотосессии.

– Все было прекрасно, – сказала я, убирая анкету в ящик стола, где она благополучно пролежит еще несколько недель, – но потом нарисовались ребята Хёрста и чуть все не испоганили.

– А Эрик с ними был? – спросила Марго, проходившая мимо, держа пачку папок.

– О, ну еще бы, – сказала Бриджет. – Эрик Мастерсон никогда не упустит случая покрутиться рядом с моделями.

Меня это задело. Они продолжали болтать, а я принялась разбирать почту, надеясь, что они не заметят обиды на моем лице. Когда Бриджет с Марго вернулись на свои места, я сосредоточилась на почте Хелен и, в итоге, погрузилась в чтение письма, открывать которое мне не следовало.

Дорогая Хелен,

Надеюсь, ты в добром здравии. Я уже не помню, когда последний раз говорила с тобой или получала твое письмо. Раньше ты все время писала, но в последнее время я, похоже, больше общаюсь с Дэвидом, чем с тобой. Я видела тебя в каком-то журнале, то ли «Тайм», то ли «Ньюсуик». Я была с Мэри у врача. Она была записана на тот день. Врач хочет направить Неужели они не нашли фотографию получше? У тебя там такой изможденный вид. Дэвид говорит, ты все время работаешь. Даже по выходным. Смотри, осторожней. Не забывай уделять внимание супружеской жизни. Ты совсем заморишь себя, если будешь так работать, а ты ведь не хочешь потерять Дэвида из-за работы. Если ты его отвадишь, не думай, что тебе так легко удастся найти другого мужчину. Тебе ведь можно не напоминать, что ты не Грейс Келли и не Джейн Мэнсфилд. У тебя хорошая смекалка, но ты уже добилась всего, что только можно. И, боже мой, что ты несешь в этой статье? Хелен, неужели всякий раз, как ты открываешь рот, из него вылетают непристойности? Меня беспокоит, что ты выставляешь себя в таком виде. На будущее заклинаю тебя думать прежде, чем говорить, или ты легко можешь лишиться и работы, и мужа, и остаться по уши в долгах. Кстати о деньгах, я не просто так писала, что недавно водила Мэри к врачу. Он хочет направить ее на воды, в Уорм-спрингс, но это, конечно, стоит денег и мне такое не по карману. Просто решила поставить тебя в известность. Вот клевер с ее клумбы. Нам нужна вся мыслимая удача. Молись, пожалуйста, за свою сестру.

С любовью,Мама

Когда я дочитала до конца, мне на стол выпало около дюжины клеверов, увядших и помятых. На письме виднелась их зеленая кровь, где листочки пережали. Я взяла один, держа в пальцах хрупкий стебелек, и поняла, что он четырехлистный. Я взглянула на другой – тоже четырехлистный. Как и все остальные. Я никогда еще не видела четырехлистного клевера, а тут их было столько сразу.

Я сложила письмо, положила в него клевер и убрала все в конверт, недоумевая, как оно попало в почту поклонниц Хелен. Это было просто недоразумение, и я не сомневалась, что она меня поймет, но все же мне не следовало читать все письмо. Я должна была остановиться, как только поняла, что это письмо личное, но не смогла удержаться.

Когда Хелен вернулась с фотосессии около шести вечера, и я ей рассказала про письмо, она ничуть не расстроилась.

– Х-м-м-м, – она взглянула на адрес, написанный рукой матери на конверте. – Интересно, сколько денег она хочет с меня на этот раз, – сказала она, усаживаясь за свой стол и доставая сигареты. – Это единственная причина, по которой она пишет мне – попросить денег. Или сказать, что я делаю не так.

Интуиция у Хелен была поразительная: она угадала содержимое письма по почерку на конверте.

– Ох, мамочки, – сказала она, пробегая взглядом письмо, держа в руке клевер. – Хочешь, возьми один. Их сестра выращивает. У Мэри весь задний двор в четырехлистных клеверах. Представляешь? – она улыбнулась при этих словах. – Мама мне то и дело присылает букетик. Мне нравится засушивать и раздавать их людям, кому не помешает удача. Только вот, – она нахмурилась, – бедняжке Мэри они удачи не принесли. У нее полиомиелит.

– Нет. Я так вам сочувствую.

– Жуткая напасть. Она такая милая, милая девушка и прехорошенькая. Гораздо миловиднее меня – что правда, то правда, можешь спросить мою маму, – Хелен втянула губы и откинулась на спинку. – Бедняжка Мэри в инвалидном кресле. Наверно, неудивительно, что я чувствую вину за свое здоровье. Я все время посылаю им с мамой деньги, но это не избавляет меня от вины. Мой психоаналитик говорит, это мой крест. Но, знаешь, это из-за мамы в первую очередь – не из-за Мэри – я увлеклась психоанализом. Я люблю ее, правда люблю, но не проходит ни одного сеанса – ни единого – чтобы я под конец не говорила про нее, – Хелен стала вальяжно зевать, вытянув руки над головой. – Ты близка со своей мамой, Элис?

Ее вопрос застал меня врасплох.

– Э-э… нет, уже нет. Она умерла.

Даже после стольких лет эти слова вызвали оторопь у меня.

– О, киса. Сожалею. Это ужасно, – она отложила клевер и указала на стул перед своим столом. – Когда она умерла? Сколько тебе было лет?

– Это случилось уже довольно давно, – сказала я, присаживаясь и сглатывая ком. – Мне было тринадцать.

У Хелен поникли плечи.

– Бедняжка. Это ужасно – лишиться родителя в таком юном возрасте. Я тебя понимаю, – она светло улыбнулась. – У меня папа умер, когда мне было десять, – ее глаза затуманились. – Он погиб в лифте, это был несчастный случай.

Она покачала головой, поражаясь нелепости такой смерти.

– О, нет, – моя рука метнулась к груди, – какая трагедия.

– Ой, просто ужас. Такой шок. Мы совершенно не представляли, что делать. Просто, таких вещей никогда не ожидаешь.

– И у нас было так же, – сказала я с каким-то трепетом – я никогда бы не подумала, что у меня может быть что-то общее с Хелен Гёрли Браун; а вот же, мы обе пережили внезапную потерю родного человека. – Мама погибла в автокатастрофе. Просто в магазин поехала. Сказала, скоро вернется, а…

– Лифты внушали мне такой ужас, – сказала Хелен. – Много лет я всегда ходила по лестницам, хоть на какой этаж.

Она снова покачала головой.

– Я понимаю, о чем вы, – сказала я, пытаясь донести до нее, сколько у нас общего. – Когда ее сбили, я за милю обходила тот перекресток. Другой водитель вылетел на красный – и ни царапины. А мама умерла на месте, так врачи сказали.

– Мне снились кошмары, что я в лифте и падаю, падаю, этаж за этажом. И я просыпалась за миг до падения.

Я поняла, что ошиблась, приписав откровенность Хелен желанию показать нашу общность – она, на самом деле, меня не слушала. И это, пожалуй, было хорошо, поскольку я и так уже сказала больше о смерти мамы, чем говорила за многие годы. И все же, я хотела, чтобы Хелен меня услышала, чтобы в кои-то веки, увидела во мне что-то большее, чем свою секретаршу.

– Мой отец попал в результате на передние полосы газет у нас в городке, – продолжала она. – Все заходили отдать дань уважения, и мне казалось, он сам вот-вот войдет в парадную дверь, польщенный всеобщим вниманием. Я была такой маленькой. Не понимала, что больше никогда его не увижу, – она взяла со стола платок и промокнула глаза. – Извини. Мне это до сих пор не дает покоя, после стольких лет. Но я уверена, ты меня понимаешь, – она шмыгнула носом. – Лишиться родителя – это так ужасно. Боль никогда не проходит полностью, верно?

Она взглянула на меня, и я не могла понять, ждет ли она моего ответа.

Я была готова сказать что-то, но она уже переключилась и, взяв красный карандаш, взглянула на рукопись у себя на столе.

Сеанс окончен. Как обычно. Еще минута – и я могла бы расплакаться.

– Что ж, – сказала я, вставая, – не буду больше отвлекать вас от работы.

– О, и не забудь свой клевер, – сказала она, снова излучая радушие. – Бедняжке Мэри они не помогли, но я все равно в них верю. К тому же, тебе понадобится вся мыслимая удача с этим твоим донжуаном.

Она одарила меня знающим взглядом, и я не смогла понять, довольна ли она, что я последовала ее совету, или она считала меня очередной глупышкой, которой предстоит усвоить суровый урок.

Глава двадцатая

Следующим утром я была на рабочем месте в полвосьмого. Хелен уже сидела в своем кабинете, и после того, как я принесла ей кофе и порцию белкового коктейля, мы пошли к стене. Художественный отдел еще пустовал. Я включила резкий верхний свет, бросавший холодные блики на пол. Люди здесь работали не за обычными столами, а за чертежными, наклонными, сидя на вращающихся стульях с высокими спинками. Кругом по стенам висели тавровые угольники и линейки, в углу стоял световой щит и «Ксерокс».

Едва мы подошли к стене, Хелен увидела, что графический план на июль дополнился обложкой. Должно быть, Тони пришпилил ее прошлым вечером. Хелен стояла, глядя на симпатичную улыбающуюся брюнетку с надувным мячом в руках.

Хелен взяла красный маркер и размашисто перечеркнула девушку.

– Когда появится Тони, дай ему знать, что обложку мы переделаем.

Она просмотрела, держа в руке маркер, все страницы и вычеркнула статьи «Летний пикник – это просто» и «Как лечить солнечный ожог». Я заметила, что с прошлого дня появилось еще несколько новых статей, прошедших проверку Хелен: «Как прорваться в рекламу», «Интрижка без трагедий» и «Джуди Коллинз: профиль фолк-певицы».

Мы почти уже закончили, когда вошел Тони Ласкала – куртка через плечо, во рту сигарета, в руке портфель. Он улыбнулся и был готов пожелать нам доброго утра, когда заметил перечеркнутую красным обложку.

– В чем дело? – он уронил портфель, тяжело бухнувший об пол. – Хелен, что ты делаешь? Эту обложку запланировали несколько месяцев назад.

– О, я знаю, – она нахмурилась, как бы разделяя его недоразумение. – Но мы никак не можем ее использовать. Извини, но ее надо вернуть на чертежную доску.

Тони метнул свою куртку на стул, но перестарался, так что она соскользнула со спинки на пол. Не став поднимать ее, он упер руки в боки.

– Вернуть на чертежную доску с чем? Дай мне хотя бы наводку. Что по-твоему не так? Цвет заднего фона? Гарнитура? Оттенение? Картинка? У меня есть другие снимки с этой моделью. Мы могли бы…

– Дело в девушке, Тони. Дело в девушке, – она подошла к нему сбоку и мягко взяла его за предплечье. – Нужно все переделать. Думай через секс, Тони. Через секс.

Она повернулась и вышла, а мы с Тони остались стоять, уставившись на его обложку.

– Хёрсту это не понравится, – сказал он с присвистом. – Надеюсь, она планирует лично сказать Берлину, что меняет обложку, потому что сам я это черта с два скажу.

Позже на той же неделе Хелен снова попросила меня сопроводить ее в художественный отдел. Мы стояли у стены, глядя на новые страницы с рекламой, иллюстрациями и примечаниями, добавленные к июлю, а также на предварительные предложения для графического плана на август.

Я писала замечания, пока Хелен рассматривала три новых варианта для июльской обложки, которые сварганил Тони. Каждый из них красовался на мольберте, с условными шрифтами на месте заголовков. Рядом со мной стояли Джордж и Харриет, следя за реакцией Хелен на презентацию Тони.

– Я думаю, вот эта просто потрясающая, – сказал Джордж, указывая на обложку с миловидной брюнеткой, сидевшей в белом плетеном кресле с букетом нарциссов в руках.

– Возможно, она чуть слишком слащава, – сказала Харриет. – Даже для меня.

– Спасибо, – сказала Хелен, перевернула макет обратной стороной и стала пристально всматриваться в два других. – Не-а. Нетушки. Ох, нелегкая, боюсь, все не то.

– Что ты хочешь сказать? Эта цыпочка прекрасна, – сказал Тони, показывая на последний вариант.

– Прекрасна – не то же, что сексуальна, – сказала Хелен. – Миловидна – не то же, что сексуальна. Я хочу дымящуюся обложку. Знойную. Сексуальную. Куда подевались все фотографии с сессии для «Джакса»?

– Они не для обложки, – сказал Джордж.

– К тому же, – сказала Харриет, – мы с Тони уже просмотрели их. Поверь мне. Там ничего такого, что сработало бы для обложки.

Хелен выпятила нижнюю губу.

– О, вы прямо так абсолютно уверены, котятки?

– Железно, – сказал Тони.

– Что ж, дайте-ка мне глянуть. Просто забавы ради. Просто чтобы потешить мое любопытство.

– Пожалуйста, – сказал Тони. – Смотри сама.

Он дал ей стопку обзорных листов, по двадцать пять фото на каждом, размером с почтовую марку.

– Вот, держи, – Харриет протянула ей лупу.

Хелен – в дерзком розовом платье-рубашке от Мэри Куант и желтых туфлях – склонилась над световым щитом, прижав лупу к лицу, и стала всматриваться в каждую картинку. Никто ничего не сказал, но я заметила, как остальные молча переглядывались за спиной у Хелен.

Просматривая третий обзорный лист, она сказала:

– Ага! Вот она! Просто идеально!

Я взглянула на картинку, которую она выбрала. Это было фото с Ренатой в красно-белом топике с вырезом задом наперед.

Харриет взглянула через плечо Хелен.

– Ты что, из ума выжила?

Она рассмеялась, решив, что Хелен над ней прикалывается.

– Это именно то, что нам нужно для июльской обложки.

– Ты не можешь использовать это, – сказал Джордж.

– Почему это?

– Потому, – сказал Тони, словно это было очевидно.

– Твой взгляд сразу падает на бюст, – сказала Харриет. – Это единственное, что заметят люди.

– Именно, – сказала Хелен с улыбкой. – У нее изумительная грудь. Я не признаю этих плоскогрудых моделей. А она похожа на женщину. Конечно, нам пришлось напихать ей в лифчик полкоробки «Клинекса», но посмотрите – красота же. Она сексуальна и заразительна. Вот, что такое фото на обложку!

– Мне напомнить тебе, – сказал Джордж, – что эту обложку мы продаем не мужчинам?

– Ты совершенно прав. Мы продаем ее женщинам. Женщинам, которые хотят мужчин. А мужчины хотят сексуальную девушку, вроде Ренаты. И, Джордж, все эти женщины хотят научиться быть такими же сексуальными.

Джордж отмахнулся от ее довода.

– «Хёрст» никогда на это не пойдет.

– Пойдет, – сказала Хелен, – если правильно им все преподнести.

– Нет правильного способа, – сказал Тони, – преподнести Берлину и Димсу пару сисек на блюде.

– Эх вы, маловеры, – Хелен усмехнулась, принимая вызов. – Вы знаете, сколько пробивных рекламных решений я продала клиентам? Таким же упертым и консервативным, как Ричард Берлин и Дик Димс. И эту обложку я тоже продам. Доверьтесь мне. Только не показывайте это никому из «Хёрста», пока я сама все не подготовлю. Понятно?

В последующие дни, пока Тони работал над новой обложкой, я пыталась найти объяснение, почему никак не запишусь на курсы фотографии, и убеждала себя, что уроки Кристофера дают мне и так много пользы, что отчасти было правдой. Мы выбирались вместе поснимать еще пару раз, и моя техника, благодаря ему, улучшалась, но в глубине души я боялась прийти на курсы и увидеть, как скромны мои достижения.

Кроме того, я убеждала себя, что Хелен сейчас требуется мое полное участие. Она заканчивала июльский номер, начинала августовский и делала наброски для сентябрьского. А еще она жонглировала примерно тридцатью статьями в разных стадиях готовности. Всю неделю я смотрела, как к ней заходят и выходят авторы. Лиз Смит казалась такой довольной, когда входила, но через полчаса она вышла с поникшим видом, держа свою рукопись, всю в красных пометках. Даже статьи Уолтера Мида были деликатно забракованы.

Я зашла к Хелен с очередной чашкой кофе, когда она принимала Бобби Эшли и Джорджа Уолша, предостерегавших ее насчет статьи про десять радикальных диет, наиболее рекомендуемых врачами.

– Ну, по цене, как говорится, и товар, – сказал Джордж, явно подзуживая Хелен насчет неопытных и недорогих фрилансеров, которых она наняла.

– Боюсь, он прав, – сказала Бобби, сползая в кресле. – Эта статья… Она просто, ну, не годится.

– Дайте-ка взглянуть.

Хелен сидела, подобрав ноги, в углу своей софы и, не вставая, принялась читать.

Джордж стоял, сложив руки на груди, и переминался с ноги на ногу.

– Первый абзац, очевидно…

– Тc-c…

Хелен подняла руку, продолжая читать, а на губах ее обозначилась улыбка. Дочитав, она подняла взгляд.

– Что ж, ей требуется просто немножко любви – вот и все. Мы ее слегка оживим и опубликуем в августе.

– Что? – у Бобби отвисла челюсть.

Хелен взяла карандаш и сделала пометку на полях.

– О, статья по-своему прелестна.

Джордж хлопнул себя по лбу.

– Серьезно?

– Ее как будто ребенок написал, – сказала Бобби.

– Почему? – парировала Хелен. – Потому что она не пестрит длинными заумными словесами? Это не признак хорошего текста. Мои девушки не хотят лезть в словарь, чтобы просто прочесть статью.

– Но мы должны придерживаться стандартов, – сказал Джордж. – Это «Космополитен».

– Прошу прощения, – промурлыкала Хелен, – но статья остается. Я ее закрепляю на август.

Позже, тем же утром, Хелен вышла из кабинета и подошла к моему столу.

– Будь лапой, напечатай это.

Она передала мне восемь страниц рукописных заметок, прикрепленных к рукописи, которую забраковали для прошлого номера. Я увидела, что исходным автором статьи была Лин Рут – она написала о гинекологе из Нью-Йорка, который расхваливал свою эстрогенную таблетку, «Премарин». Он заявлял, что она защищает женщин от неудобств менопаузы и позволяет вечно оставаться молодыми и женственными.

Хелен оставила основные факты, но переписала статью в своей манере, используя максимум односложных слов и массу курсива, сравнений и восклицательных знаков. «Премарин» она называла «мед, а не гормон».

Я начала печатать, но тут ко мне подошла Бриджет.

– Как насчет ланча?

На ней была новая синяя мини-юбка. Для девушки, которой вечно не хватало денег, она успела прилично обновить гардероб за последнее время. Она выставила ногу с острым носком и стала аккуратно подтягивать колготки.

– Извини, не могу.

– Над чем работаешь? – не успела я протянуть руку, как она взяла заметки Хелен и стала их листать. – О, что за чудесная таблетка! О чем это?

– О новых противозачаточных пилюлях.

– Интересно. Давно пора. Ты знаешь, что я обращалась к четырем разным врачам, и ни один из них не выписал мне никакого контрацептивного средства? Один врач сказал мне, что для незамужней женщины это аморально – вступать в половые связи. И добавил, что не выпишет мне рецепт для саморазрушения. Именно так и сказал. Саморазрушение. Можешь представить?

– Слава богу, есть резинки, да? – сказала я, щелкая пальцами по клавишам.

– А взять тех несчастных женщин в Коннектикуте – даже замужних. Для них противозаконно использовать любые контрацептивы. Включая резинки. А ведь они живут не в какой-нибудь глухомани. Боже мой, да им рукой подать до Манхэттена. Проснитесь, люди. Сейчас тысяча девятьсот шестьдесят пятый.

– Что ж, – сказала я, заправляя чистый лист в машинку, – если эта таблетка хотя бы в половину так хороша, как ее расписывают, я ее хочу.