Поменяться местами О'Лири Бет

17. Лина

Я бросаю взгляд на часы, нетерпеливо барабаня по рулю школьного микроавтобуса. Рядом сидит Никола, новая и единственная клиентка моего бесплатного такси для пожилых жителей Нарджила. Ей, должно быть, не меньше девяноста пяти – никогда не видела столько морщин на одном лице, хоть седины в каштановых волосах совсем мало, и брови у нее просто великолепные – густые и торчат во все стороны, как у чудаковатого профессора. Во время наших поездок она выдает сложносочиненные и абсолютно необоснованные суждения о каждом встречном водителе. Она очень груба и абсолютно уморительна. Я сообщила Би, что у меня новая лучшая подруга.

Словом, Никола стара, остра на язык и еще, как оказалось, страшно одинока. В первую встречу она сказала, что знать не знала, что такое быть одной, пока четыре года назад не умер ее муж. Теперь же она днями, а то и неделями не видит других людей. Ничто не может с этим сравниться, говорит она, это своего рода безумие.

Я несколько дней искала повод вытащить ее из дома и решила позвать на игру в бинго. Уж если мама согласилась, хотя мы толком не разговаривали последний год и два месяца. В общем, вместе веселее.

– Что такая смурная? – Никола смотрит на меня с подозрением.

– Все нормально.

Она многозначительно молчит.

– Это из-за моей мамы. Мы с ней не особо ладим. А еще она опаздывает.

Я вновь смотрю на часы. Мама ходит на йогу в Таунтингеме и попросила забрать ее после занятий, хотя мне было совсем не по пути. Я изо всех сил стараюсь сдержать раздражение.

– Поссорились?

– Вроде того.

– Жизнь слишком коротка, чтобы ругаться с матерью, вот что я скажу.

– Она не дала уговорить сестру на лечение от рака, которое могло бы ее спасти. И теперь моя сестра мертва.

– Боже…

В этот момент дверь микроавтобуса открывается, и мама забирается внутрь. Я с содроганием понимаю, что она все слышала – окно со стороны Николы полностью опущено.

– Лечение?! Спасти?! Ты о чем это, Лина?!

Я слышу ярость в ее голосе, и мой желудок сжимается. Она не разговаривала со мной таким тоном уже много лет.

– Я тебе показывала. – Я сжимаю руль и не оборачиваюсь. – Исследование в американской клинике, я приносила тебе брошюру…

– Ну да, было дело! То самое лечение, которое не рекомендовали врачи Карлы. О котором все говорили, что оно не сработает и только продлит муки…

– Не все.

– Ах, точно, все, кроме американского врача, который обобрал бы нас до нитки ради ложной надежды!

Хлопнув по рулю, я резко разворачиваюсь. Мамины щеки побагровели, на груди появились красные пятна. Я чувствую надвигающуюся волну страха. Столько раз представляла этот разговор, и вот он случился.

– У нее был шанс! Ты всегда говорила, что Коттоны не сдаются. Но ты позволила Карле сдаться в самый важный момент.

Никола покашливает. Смущенные и прерванные на полуслове, мы смотрим в ее сторону.

– Никола Алдерсон. Будем знакомы, – представляется она маме.

Она словно проткнула пузырь, надувшийся вокруг нас, и мы обе выдыхаем.

– Ой, здравствуйте. – Мама садится в кресло и пристегивается. – Мне очень жаль, что вам пришлось все это выслушать.

Я молча смотрю на дорогу. Сердце грохочет, горло сдавило. Мы уже опаздываем за остальными игроками в бинго, так что я поворачиваю ключ в замке зажигания и сдаю немного назад. Прямо в парковочный столбик.

Столбик, мать его! Я же видела его! Даже подумала про себя: «Когда будешь отъезжать, не забудь о столбике, который находится вне зоны видимости».

Долбаный столбик!

Я выхожу из машины и в ужасе закрываю лицо руками: на бампере красуется глубокая вмятина.

– Хотя, знаешь, хватит с меня! – говорит мама, выпрыгивая из фургона и с грохотом захлопывая дверь. – Надоели мне эти разговоры. Извините, Никола, но мы еще не закончили.

– Да ничего, ничего. Я, пожалуй, закрою окно.

– Как у тебя вообще язык поворачивается говорить, что я погубила дочь?!

Моя голова занята помятым бампером.

– Мам, я…

– Ты ни черта не видела! Это я была с ней рядом изо дня в день. – Мамин голос становится все выше. – Приступы и поездки на скорой, бесконечная изнурительная рвота, дни, когда она была так слаба, что не могла дойти до туалета. Она храбрилась, когда вы ее навещали. Ты ни разу не видела ее в по-настоящему тяжелый момент.

Сдавленно охаю. Мне действительно больно от этих слов.

– Я хотела проводить с ней больше времени! Я готова была уйти с работы, но ты же знаешь, что Карла была против! Мама, ты же знаешь… – Глаза щиплет, вот-вот хлынут слезы.

– Зато я была с ней рядом все время! Я чувствовала то же, что и она. Переживала ее боль. Она же моя дочь!

Мама щурится, и взгляд ее кошачьих глаз меня пугает. Она не дает мне и слова вставить. Слова льются из нее надорванным и истеричным голосом, совсем не похожим на мамин.

– Ты поэтому нас бросила? Вычеркнула из своей жизни? Решила наказать меня? Считаешь, что я недостаточно сделала для Карлы? Тогда позволь мне сказать тебе кое-что, Лина. Ты представить себе не можешь, как сильно я хотела, чтобы твой американский врач оказался прав. Если бы был хоть какой-то способ спасти мою маленькую девочку, я бы им воспользовалась. Но лечение не помогло бы. И ты, Лина, это знаешь. – Ее щеки мокрые от слез.

– А вдруг помогло бы, – говорю я, закрыв лицо руками. – Мы же не знаем.

– И что за жизнь была бы у Карлы? Она сама решила отказаться от лечения.

– Да плевать, сама или не сама! – кричу я, стискивая кулаки. – Она сдалась! И ты сдалась! Ненавижу вас за это! Да как ты вообще смеешь упрекать меня, что я вас бросила?! – Эмоции кипят и бушуют внутри меня, и на этот раз я не пытаюсь их подавить. – Ты развалилась к чертям! Все было на мне: похороны, документы, а ты не могла собрать себя в кучу! Так что не надо рассказов, как я тебя бросила. Где ты была, когда я потеряла сестру?! Где, чтоб тебя, ты была?!

Мама слегка отступает. Я даже не кричу, я ору. В жизни так ни на кого не срывалась.

– Лина…

– Хватит! – Вытерев лицо рукавом, я с силой распахиваю водительскую дверь. – С меня довольно.

– Милая, ты не в состоянии вести машину, – говорит Никола.

Дрожащими пальцами проворачиваю ключ, и двигатель с кряхтеньем оживает. Я сижу, глядя перед собой, и понимаю, что я абсолютно, совершенно неуправляема.

Никола открывает дверь.

– Вы куда? – хриплю я сдавленно, в горле – ком.

– Я с тобой сейчас никуда не поеду.

Мне приходится выйти – без посторонней помощи Никола из машины не выберется. Мама стоит на том же месте, обвила сама себя руками, будто обнимает. На мгновение мне хочется подбежать к ней и чтобы она погладила меня по голове, как в детстве. Но вместо этого я отворачиваюсь и помогаю Николе выйти. Чувствую себя такой усталой, словно целый день провела в спортзале.

Так мы и стоим на парковке. Мы с мамой смотрим куда угодно, только не на друг друга. Ветер налетает со свистом.

– И что, так и будем молчать? – спустя несколько минут спрашивает Никола.

Уж я-то точно говорить не готова. Опускаю глаза на носки кроссовок, волосы оставляют на щеках мокрые следы.

– Я ничего не знаю о вашей семье, но я знаю, что скоро начнется ливень. И мы будем стоять посреди дороги, пока Лина не успокоится настолько, чтобы сесть за руль. Думаю, нам стоит поторопиться.

– Я спокойна, – отвечаю я. – Совершенно спокойна.

Никола бросает на меня скептический взгляд.

– Ты дрожишь как лист, и у тебя тушь на подбородке.

Мама делает шаг вперед и протягивает руку.

– Дай ключи, я поведу.

– Тебя нет в страховке. – Ненавижу звук собственного голоса – дрожащий и слабый.

– Тогда я позвоню в страховую, – говорит мама, делая еще один шаг.

– Сомневаюсь, что из вас сейчас водитель лучше, – замечает Никола, оглядывая маму с ног до головы.

– Автобус, – предлагаю я, заметив, что тот выехал из-за поворота.

Я машу рукой, потом сразу двумя. Автобус останавливается рядом с нами.

– Твою ж мать, что здесь произошло?! – восклицает водитель, открыв дверь. – Вы в порядке? Попали в аварию?

– Только если в символическом смысле, – отвечает Никола, проходя в салон. – Надеюсь, вы рыдать не планируете?

– Да вроде не собирался, – удивленно отвечает водитель.

– Вот и славно. Давайте, дамы, рассаживайтесь.

Мы с мамой сидим через проход друг от друга, и каждая смотрит прямо перед собой. Слезы утихли, и я понемногу прихожу в себя. По мере того как мы приближаемся к Хэмли, ужасающее чувство, что я не контролирую себя, ослабевает, мне удается дышать полной грудью и сердце больше не стучит где-то в районе горла.

Не знаю, что на нас нашло, однако думать об этом некогда. Водитель автобуса любезно отклонился от своего маршрута, чтобы высадить нас в деревне, но мы все равно опаздываем.

Группка людей в широких макинтошах и дождевиках – толком не разглядишь, кто есть кто, – уже собралась перед магазином на углу Чибисовой и Средней.

– И какой у нас план? – спрашивает Никола, когда мы подходим к любителям бинго. – Ехать нам не на чем. Мне сказать им, что все отменяется?

– Ну уж нет! Ничего не отменяется, – отрезаю я, вытирая глаза. – Все, что нам требуется, – это нестандартный подход.

– Ты уверена, что справишься? Может… – Мама осекается, поймав мой взгляд. – Ладно. Чем могу помочь?

– Нам нужны фломастеры. И стулья. И салфетка – вытереть тушь с подбородка.

– Двадцать один! Два – один! Тридцать восемь! Три – восемь! – Мой голос заметно охрип от крика и рыданий.

Всего-то полчаса мучительной борьбы с бабушкиным принтером, и мне удалось распечатать пятнадцать карточек для бинго. Мама в какой-то момент исчезла – может, оно и к лучшему, – но остальные поклонники бинго заняли все стулья, что нашлись в доме, и еще три принес Арнольд. Они, конечно, в начале немного ворчали, но сейчас видно, что происходящее им нравится. Не последнюю роль в этом сыграли закуски и сидр.

Я стою рядом с телевизором, так, что всем меня отлично видно. Теоретически слышно меня тоже хорошо…

– Сколько? Сорок семь? – громогласно переспрашивает Роланд.

– Тридцать восемь! – кричит в ответ Пенелопа.

– Двадцать восемь?

– Тридцать восемь!!!

– Пересядьте поближе к Роланду, Пенелопа, – предлагаю я. – Тогда и кричать не придется.

– В игровом зале у нас не было бы этой проблемы, – чопорно замечает Бетси.

– Зато там сидр дрянь! – Роланд довольно отхлебывает из бутылки.

– И овощных рулетиков нет. Объедение! – говорит Пенелопа.

Сдержав улыбку, я опускаю взгляд в генератор случайных чисел, открытый на телефоне Кейтлин. Мой телефон – ранее известный как бабушкин – никакие приложения не поддерживает, но Кейтлин пришла мне на помощь, одолжив свой смартфон.

– Сорок семь! Четыре – семь!

– Уже было! – восклицает Роланд. – Сорок семь было только что, разве нет?

– Было тридцать восемь! – кричит Пенелопа.

– Тридцать семь?!

– Тридцать три!

Это Никола, она стоит позади Роланда. Я ловлю ее озорной взгляд и закатываю глаза.

– Не помогаете, – шепчу одними губами, на что она лишь пожимает плечами без тени раскаяния.

– Кто-то сказал тридцать три? – переспрашивает Роланд.

– Тридцать восемь! – повторяет Пенелопа сквозь смех.

– Сорок…

– Черт возьми, Роланд, включи долбаный слуховой аппарат! – ревет Базиль.

Повисает короткая зловещая пауза, а следом комнату наполняет возмущенный гул. Посреди этого раздается звонок в дверь, и я вздрагиваю – знаю ведь, кто пришел…

Я не смогла по телефону рассказать Джексону, что помяла и бросила школьный микроавтобус в Таунтингеме. Такое надо говорить лично.

Я спешу к двери, что не так-то просто, когда перед тобой полоса препятствий из стульев и тростей.

Шапочка у Джексона дурацкая и надета небрежно – наполовину прикрывает одно ухо, а рубашка под курткой настолько мятая, что кажется, будто он нарочно заглаживал складки.

– Привет. – Он улыбается, когда я открываю дверь – Что стряслось?

– Можешь зайти?

Он послушно шагает в прихожую и качает головой, прислушиваясь к суматошному шуму из гостиной. Смотрит на меня вопросительно.

– С бинго кое-что пошло не по плану, – поясняю я. – Собственно, об этом я и хотела с тобой поговорить… Произошел небольшой несчастный случай. С микроавтобусом.

Джексон молчит, видимо, осознает.

– И насколько все плохо?

– Если страховка не покроет, я оплачу ремонт, честно. И когда все разойдутся, я съезжу за машиной и пригоню ее к тебе или к школе – куда скажешь. Я помню, что обещала помочь с покраской класса на выходных, но может, я могу сделать что-то еще? Похоже, я порчу тебе жизнь по всем фронтам…

Я замолкаю. Вид у Джексона слишком уж спокойный. Мне даже кажется, что он находит происходящее забавным.

– Да ладно, все в порядке.

– Ты это серьезно?

Он стягивает шапочку и проводит рукой по волосам.

– Ну, не совсем в порядке, но ты сама себя отлично накрутила – мне такого эффекта никогда не достичь. Короче, никакого удовольствия издеваться над тобой.

– Ну, извини, – говорю я и начинаю смеяться. – Хотя тут мне нечего извиняться. Но все равно спасибо. Спасибо, что не кричишь, хотя мог бы. День и так паршивый.

– И полная гостиная любителей бинго.

– Да уж. Паршивый день, полный непредсказуемых событий. Хочешь присоединиться? У нас сидр и рулетики – правда, на вкус они как картон…

– Сидр? Не медовуха?

– В смысле?

На одной щеке появляется ямочка.

– Что, неужто не продемонстрируешь гостям прелесть средневековой тематики?

– До такого я не опущусь!

– А это ты как объяснишь? – спрашивает Джексон, указывая на лоскутки ткани, лежащие на столике у входной двери.

Тьфу ты, черт. Неловко вышло.

– Это…

Джексон берет в руки пару квадратиков. Я показывала их Пенелопе, пока готовились рулетики. Ткани потрясающие, словно их ткали в самом Винтерфелле.

Джексон выбрал самую красивую – золотая парча с повторяющимся рисунком гербового дракона.

– Хочу обновить интерьер, – говорю я и подталкиваю его ко входу в гостиную.

– Драконы в бабушкином доме?

– Ты же знаешь бабушку! Она обожает мифологию! – Джексон останавливается в дверях гостиной и осматривает творящийся хаос. Вид у него абсолютно невозмутимый. – Ты, должно быть, сейчас думаешь, что бабушку хватил бы удар, узнай она, что тут происходит и во что я превратила ее дом?

– Честно сказать, – ухмыляется он, – я как раз подумал, что обстановочка очень в духе Эйлин Коттон.

Такое чувство, что не успела я выгнать Деревенский Дозор из бабушкиного дома, как они тут же собрались в клубе. Сегодня это собрание Майского комитета.

Я как следует подготовилась. Принесла на дегустацию орехи в меду, засахаренные фрукты и жареное мясо. Подготовила аналитические материалы: определила ключевую демографическую группу и по пунктам разъяснила, чем этих людей может привлечь средневековая тематика.

– Кто за идею Лины? – спрашивает Бетси.

Ни одной руки в воздухе.

– Извини, дорогая, – говорит Пенелопа, – но Джексону я больше доверяю.

У Джексона хватает совести смущенно потупить глаза. Никакой подготовки, никакой презентации – до неприличия сексуальный и обаятельный, он встал со стула и наплел что-то про кокосы, соломенные шляпки и ананасовые кольца для игр на меткость. И вишенка на торте: Саманта уже придумала костюм мандаринки.

Стоп…

Рука! Одна рука есть!

Арнольд стоит в дверях с поднятой рукой.

– Голосую за идею Лины. Извини, сынок, но у нее соколиная охота!

Я широко ему улыбаюсь. Джексона, как обычно, ситуация лишь забавляет. Что нужно сделать, чтобы разгневать этого человека?

– Не припомню, Арнольд, чтобы ты состоял в Майском комитете, – говорит Бетси.

– Теперь состою, – спокойно отвечает он, подходя к свободному стулу.

– Но большинство по-прежнему за Джексона, ты же понимаешь, Лина?

– Прекрасно, – отвечаю я максимально любезно. – Тропики так тропики.

Конечно, меня это задело. Я-то до последнего надеялась на победу. Впрочем, я получила массу удовольствия в процессе подготовки к этой встрече. И одно очко, несомненно, в мою пользу – Арнольд, главный деревенский отшельник, участвует в общих делах. Бабуля ушам не поверит.

Я беззвучно благодарю его, а он отвечает мимолетной улыбкой.

Собрание продолжается – Базиль заводит пластинку про белок. Я пересаживаюсь к Арнольду, игнорируя ужас и возмущение на лице Роланда, недовольного грубым нарушением плана рассадки.

– Что же заставило вас прийти?

– Решил попробовать что-то новое. – Он пожимает плечами.

– Начинаете новую главу в жизни! – шепчу я. – Так ведь?

Арнольд достает из кармана книжку – «Убийство в Восточном экспрессе» – и к ужасу Бетси начинает читать, откровенно плюя на речь Базиля.

– Ты не обольщайся, – говорит он мне поверх книги, не обращая внимания на взгляды остальных членов Комитета, – я тут ради печенья.

Да как скажете. Арнольд, по сути, деревенский Шрек: ворчливый зеленый тролль, который забыл, как быть добрым с людьми. Тогда я буду его Ослом. На днях он согласился заглянуть на чай. Так что некоторый прогресс у нас есть.

Если Сварливый Арнольд пришел на собрание Комитета, то нет на свете невозможного.