Шолох. Орден Сумрачной Вуали Крейн Антонина
«Послеродовая депресси, надо развеяться».
Они вернулись через несколько лет, чтобы выяснить, что их мальчик «какой-то не такой». Видит то, чего нет. Незримых сущностей, населяющих Шэрхенмисту. Они хотели забрать его на материк, но дед и бабушка не отдали. Тилвас остался с ними в Крыле Заката.
Тилвас получил домашнее образование. Он рос настоящим джентльменом: изысканно одевался, говорил на семи языках, умел превосходно танцевать, цитировал древнюю поэзию и разбирался в искусствах. При этом он был угрюмым, замкнутым, молчаливым снобом. Впрочем, в своем амплуа Тилвас чувствовал себя как рыба в воде и проводил свою юность в тенистой прохладе замковых библиотек, за работой.
– Ты состарился быстрее, чем вырос, – однажды в шутку сказал дед.
Тилвас серьезно обдумал эти слова. Но нет. Нет. Ему еще предстоит вырасти. Тогда, в Крыле Заката, он закладывал фундамент своей личности – полезные привычки, изысканные манеры, но его реальная жизнь точно должна быть связана с его даром. Если для этого надо будет пожертвовать всем – Тилвас сделает это. Он готов к судьбе гения, хотя, судя по книгам, эта судьба всегда незавидна.
– А как же любовь? – говорила бабушка. – Как же люди?
– Я не уверен, что это моё, – рассудительно отвечал Талвани. – Мой дар – вот что важно. Ведь он дан мне не просто так? Должна быть цель, верно?
Дальше, о чем тебе известно, Джеремия Барк, Тилвас поступил в университет имени Рэндома, на факультет заклинателей. Там он начал свою тайную охоту на незримых обитателей кампуса – в рассказе для вас с Мокки он значительно преуменьшил важность той деятельности для себя. Он буквально жил этим в свободное от учебы время. Также он не сказал вам, что у него не было друзей. Вообще. Тилвас был элегантным, умным, воспитанным одиночкой-аристократом, держащимся отдельно от всех остальных. Может, ему было скучно с ними. Может, он презирал их – слепцов. Они завидовали его запонкам.
Только вследствие знакомства с Галасой Дарети у него появился человек, с которым он мог разговаривать больше получаса – и с удовольствием…
Когда после выпуска к нему пришел сэр Айтеш, Тилвас был счастлив. Настоящая жизнь начинается. Сноб-отличник в университетском джемпере наконец-то станет тем, кто делает нечто важное. Годы одиночества и замкнутости будут оплачены. Aliquam ut faciam mirabilia. Пришло время творить чудеса.
Дальше: пробное задание. Остров Нчардирк. Вежливая попытка сойтись с местными жителями: надеть их медальон на грудь, чтобы им было приятно. Охота за слявкойли. Неудачная. Падение со скалы. Подступающая смерть.
И мое появление.
Десятки и сотни лет я жил вдали от человеческих городов и не знал об Ордене Сумрачной Вуали. И да. Я захотел попробовать смертную юдоль. Несмотря на то что наш ритуал прошел совсем не по плану и меня расщепило между Тилвасом и амулетом, поначалу это не казалось проблемой. Я чувствовал лишь страшное, потрясающее возбуждение.
Оказывается, у воздуха имелись запах и температура. У самого меня обнаружились прекрасные пальцы, уши, ноги, тридцать два крепких белых зуба. Когда я касался предметов, я ощущал их гладкость или шершавость, жесткость или мягкость. Мир материи был моим личным подарком, и мне не терпелось его развернуть. Все шуршащие слои, один за другим.
Личность Тилваса Талвани – сосредоточенная, рафинированная – ушла на задний план при моем подселении. Я был куда сильнее испуганного умирающего мальчишки. Я затолкал его в самую глубину, в дальний угол сознания.
Сдержанный джентльмен превратился в обожающего нарушать правила весельчака. Как по мне, я позволил этому зануде наконец раскрыться.
Мы вернулись в Пик Волн. Мы обманули Орден Сумрачной Вуали. Мы зажили на полную катушку – я обнаружил в морской столице тысячи других людей. Это было потрясающе. Столько возможностей с каждым из них. Первое «Привет» – и ты никогда не знаешь, во что оно превратится дальше. Дружба. Флирт. Драки. Ненависть. Интриги. Игры. Партнерство. Обманы.
Из родового замка Крыло Заката мне писали, что бабушке Тилваса плохо в последнее время, стоит приехать. Но у меня не было времени и желания навещать чью-то бабку. Я дышал в унисон со столицей, я не мог оторваться от пульсирующей жизни Пика Волн.
«Ты была права, бабушка, – написал я в Крыло Заката почерком Тилваса Талвани. – Общество и люди – это прекрасно. Куда прекраснее дара».
«Я не говорила ”общество”. Я сказала тогда другое слово, Тилвас», – пришло от нее.
Мне было лень вспоминать.
Именно в те первые месяцы после Нчардирка родилась моя репутация «шалопая». Заслуженная.
А потом однажды после бала у наместника Исцинари я узнал, что бабушка и дедушка Тилваса умерли. Точнее, умерла бабушка, к чему все и шло. А дед выпил яд, потому что не хотел жить без нее.
«Мы любим тебя, Тилвас», – было написано в его прощальном письме. «Жаль, что ты так и не приехал», – как будто бы читалось между строк.
Я почувствовал… Я не знаю, как это описать. Ярость? Отчаяние? Стыд? Боль? Непонимание, за каким гурхом я это чувствую?
Личность Тилваса слабо билась где-то в глубине меня. Я испытывал смутное волнение, подобного которому пока не возникало у меня в нашем симбиозе, чего бы мы ни делали в столице. Я собрал вещи и поехал в Крыло Заката.
И там, едва моя нога переступила мшистый порог древнего замка, Тилвас взбунтовался.
Он подавил мою личность. Захватил тот круг света в голове, из которого, как мне казалось, я живу и действую с момента подселения. Как безумный, совсем не похожий на того немногословного и бесстрастного студента, каким он был раньше, Талвани промчался по замку, срывая гобелены, рыча, распугивая слуг. Он нашел невидимых сущностей, живших здесь испокон веку, тех, с кем разговаривал еще в детстве, пугая нянек, он пленил их заклинаниями, он потребовал:
– Верните их. Пусть они вернутся. Найдите их искры. Верните их. Я приказываю вам.
Но духи не могли помочь молодому хозяину замка.
И тогда Тилвас Талвани остановился перед старым зеркалом в замковом фойе. Он сжал медальон двуглавого ворона. Он посмотрел своему отражению – мне – в глаза.
– Пришло время тебе поработать, пэйярту.
То, как он сказал это, заставило меня зауважать своего ferkhen, которого прежде я считал лишь телом.
Мы отправились в кедровую рощу возле бегущей воды, на скале неподалеку от замка – в таких местах, Тилвас знал это, мощь пэйярту возрастает. Там Тилвас Талвани попробовал использовать мою силу, чтобы вернуть семью с Той Стороны. Деревья ломались и гнулись. Тучи нахлынули с моря, топя Шэрхенмисту в густой черноте. Со скалы вниз срывались камни, фамильный замок стонал, одна из башен обрушилась.
Ничего не вышло. Это вне человеческих сил, вне сил рёхха – вернуть погибших.
Талвани упал на камень, он рыдал, сотрясаясь, и дождь тугой серой стеной скрывал колдуна от мира.
Но пусть Тилвасу не удалось возродить мертвых, он сумел тогда сделать кое-что другое. Он достучался до меня. Ему было так плохо, что я, живущий в нем, будто перерождался внутри этой боли.
Тогда, на скале, Тилвас вдруг с острой ясностью понял, что люди – это действительно самое важное. Важнее дара.
А я понял, что важность людей – это не власть над ними. Не игры. Не обладание.
Важно совсем другое. Это и те, кого ты любишь.
И кого у Тилваса Талвани теперь не было. И тем более не было у меня, Белого Лиса, сколько бы веков я ни жил на земле.
Вот в тот момент мы объединились по-настоящему.
Наши личности и желания, хотя физически часть меня оставалась в медальоне, а моя память по большей части была скрыта от смертного юноши.
Одиночество сдавило меня на той скале, как тиски. Прошли долгие часы перед тем, как я наконец поднялся с камня. И тогда я почувствовал что-то странное, какую-то слабость и ужас. Я взял свой амулет двуглавого ворона и увидел, что на его внутренней стороне появилось серое пятнышко…
Бум.
Бум.
Бум.
Что-то билось в моей голове, какое-то старое знание, будто магическая книга в волшебной клетке. Я подошел к бегущей воде и, глядя в свое отражение, вдруг осознал – я не должен был колдовать, пока мы с пэйярту не разберемся с амулетом. Я совершил огромную ошибку. Для той части меня, что спрятана в медальоне, будто перевернулись песочные часы. Посыпалось время. Стал слышен шорох, похожий на тихий, с ума сводящий шепот мёртвых из-подо льда. Я знал, что, когда время кончится, мы оба умрем. Надо было что-то делать.
Только тогда у меня появилась цель избавиться от медальона. Я продал замок. Стал учиться артефакторству. Продолжил играть роль щеголя для всех вокруг, а сам погрузился в науку.
И, конечно, это было хорошим вектором движения.
Но беда в том, Джеремия Барк, что тот свет, то простое и ясное озарение, засиявшее во мне – в нас с Тилвасом – на скале у Крыла Заката, я потушил.
Я хочу, чтобы ты зажгла его вновь.
* * *
– Это все, – сказал пэйярту.
Тень рёхха была такой огромной, что на стене подвала умещался лишь контур оскаленной морды. Я стояла внутри схемы-плетения, обняв себя за плечи. Энергетические нити уже потрескивали и иногда мигали – мы держали их слишком долго, куда дольше, чем планировалось. Тилвас в центре рисунка не шевелился. Я боялась, что, независимо от моих слов, может оказаться слишком поздно.
Талвани слишком долгое время пробыл без рёхха. Возможно, он уже мертв, и тогда все было зря, и тогда рассказ лиса о ценностях скорее походил на издевку, чем на откровение, пробившее белую шкуру древнего духа.
Пэйярту наклонил голову набок и сказал еще раз:
– Зажги свет, Джеремия. Хотя бы в себе.
В этот раз интонации лиса были похожи на тон Тилваса. И не успела я ответить, как пэйярту вдруг прыгнул вперед, на меня.
Огромная белая тень, в прыжке еще выросшая в размерах. Кружево энергетических нитей затрещало и стало рваться, шипеть, распадаясь тут и там, давно потухшие свечи вспыхнули ярким рыжим пламенем, взметнувшимся до потолка. Вновь раздалось настойчивое, громкое щелканье из артефакта Объединения, теперь оно становилось громче и громче до тех пор, пока весь мир не растворился в этом звуке, пугающе похожем на клацанье зубов.
«Он хочет нас убить», – пронеслась у меня в голове дикая мысль при виде распахнутой пасти пэйярту, в которой были сплошь звезды и мерцающие галактики, и я, стиснув зубы, отпрыгнула спиной назад, пытаясь загородить собой Тилваса, но Белый Лис пролетел сквозь меня, бесплотный и неощутимый.
Все погасло: схема, свечи, глаза рёхха.
В полной темноте я грохнулась на пол и какое-то время сидела, тяжело дыша, не понимая, что теперь. С минуту ничего не происходило, а потом я вдруг осознала, что слышу не только свое дыхание. Я замерла, настороженно прислушиваясь.
– Джерри? – после паузы раздался тихий, слегка ошарашенный голос Тилваса. – Это ты?
– Это я. – Я мгновенно натянула свою маску серьезности. – Кажется, все получилось.
Снова пауза. Сосредоточенная. Будто кто-то старательно проверяет целостность всех систем. Будто кто-то не уверен, на каком он свете, и в какой комплектации, и вообще – кто он. И что. И зачем. И когда. И как с этим жить. И стоит ли.
А потом наконец на выдохе:
– Получилось. Джерри… Спасибо.
Тепло, с которым было сказано последнее слово, чуть ли не заставило меня расплакаться, почувствовать себя совершенно сентиментальной дурой.
А затем в черноте подвала внезапно зажглись два оранжевых глаза, и вместо слез я выругалась от неожиданности.
– О? – В голосе Талвани слышалось приятное удивление. – Кажется, теперь я идеально вижу в темноте.
И обладатель оранжевых глаз устремился в мою сторону.
38
Затишье
Aetate fruere, mobili cursu fugit.
«Наслаждайся жизнью, она так быстротечна».
По плану Галаса и Мокки должны были вернуться в Убежище ровно к пяти утра. Галаса пришла за час до этого, Мокки – за полчаса. Толстая входная дверь и глухая стена здания, выходящая в переулок, не давали им ни единой подсказки о том, что творится внутри. Идет ли еще ритуал? Закончился? Жив ли Талвани?
Вор и целительница молча стояли у двери в тайный дом Скользких, не глядя друг на друга. Мокки туго сплел руки на груди и нервно притоптывал ногой по земле. Галаса присела на краешек огромной глиняной кадки с можжевельником, положила на колени свою соломенную корзину и перебирала зелья, купленные на ночном базаре. Бакоа мрачно следил за ней исподлобья.
– У меня есть плотная хлебная лепешка с морской солью. Будешь? – предложила целительница, разворачивая вощеную бумагу, в которой лежало нечто круглое и ароматное.
Мокки хотел отказаться-огрызнуться, но вместо этого вдруг повел носом, как собака.
– В Рамбле делают такие же, – сказал он. И после паузы добавил: – В детстве я ел их каждый день. Месяцами мог питаться только ими.
– Неужели они настолько вкусные? – Галаса протянула ему хлеб.
Мокки надломил лепешку и сел рядом с ней на кадку. Он смотрел на хлеб скорее с исследовательским интересом, нежели с аппетитом.
– Нет, – сказал Бакоа наконец. – Просто их бесплатно раздавали беднякам в трущобах. Я не сразу стал вором, знаешь ли.
– Знаю, – сказала Галаса, и Мокки вдруг вспомнил, что Дарети видит чужое прошлое. И иногда – будущее.
Поджав губы, он раскрошил лепешку и бросил на землю, тщательно и брезгливо отряхнув руки. Налетевшие чайки с удовольствием съели подачку.
– Ты специально ее принесла? Тебе от меня что-то надо, Галаса? – в глазах Бакоа плескалось подозрение.
– Я просто сама хотела попробовать такой хлеб, – сказала Дарети, откусывая свою половинку лепешки. И тотчас поморщилась: – Надеюсь, под водой это ощущается интереснее.
– Надейся, – едко отметил вор.
Галаса тоже покормила чаек. Синхронно они с Мокки подняли взгляд на старые часы, висевшие на столбе в конце переулка. Еще десять минут.
«Я надеюсь, ты выживешь, придурок», – пронеслось в голове Бакоа, и он недовольно поморщился, чувствуя, как взволнованно ускоряется бег сердца.
– Мокки, тебе понравилась моя деревня? Лайстовиц? – вдруг спросила целительница.
Бакоа обернулся к ней, удивленно вскинув брови.
– Нет, – прямо ответил он. – Скучно, как в гробу. А что?
Галаса серебристо рассмеялась.
– Значит, я ошиблась. Мне казалось, что понравилась. Но, если что, для тебя вход в долину всегда свободен. Вот так выглядит руна, которую нужно начертить на скале, чтобы открылся путь под водопадом, – она взяла руку Бакоа и пальцем нарисовала на его ладони несколько пересекающихся линий.
Прикосновение Галасы было нежным и легким, как теплое подводное течение к югу от Рамблы. С ладони целительница перешла на покрытое старыми шрамами запястье вора, на предплечье и под локоть, продолжая выводить загадочные контуры. Легкие мурашки бежали по коже Мокки Бакоа.
В первый момент он напрягся оттого, что она увидела отметины от бритвы на запястьях – свидетельства его отчаяния с тех времен, когда Мокки был слишком глуп и юн. Но везуч, ужасно везуч, раз выжил. Шрамы были настолько старыми, да еще и скрытыми под татуировкой в виде рыбы, что обычно на них никто не обращал внимания. Но когда трогаешь пальцем, да еще так трепетно, как целительница, то, конечно, чувствуешь характерные продольные линии.
Однако, когда мягкие прикосновения Галасы забрались выше, а вторая рука женщины неожиданно легла ему на лицо, Мокки напрягся уже по другой причине.
– Только не говори, что ты со мной заигрываешь! – вор гневно отпрянул. – Это было бы чересчур с учетом того, что ты первая меня раскусила. Или ты думаешь, что если я разок переспал с Джерри, то всё навсегда изменилось на хрен? Это так не работает! Это касается только Барк, и то в расширенной комплектации, – но никаких других женщин!
Галаса вновь рассмеялась. Заливисто и по-доброму.
– Я же тебе в матери гожусь, Бакоа, – с укором сказала она.
– Тогда какого гурха? – вор обвинительно нахмурился и потрогал свое лицо.
В предрассветном сумраке следы от пальцев Галасы слегка серебрились, образуя странный узор. Не слишком-то похоже на одну-единственную руну для входа в Лайстовиц.
– Ты хороший человек, Мокки. Лучше, чем хочешь казаться. Иногда это небезопасно. – Галаса смотрела ему прямо в глаза.
У нее был обреченно-открытый взгляд человека, который сделал все, что мог, но знает, что этого недостаточно. У мамы Мокки был такой же взгляд каждый раз, когда она возвращалась после рабочей смены и пересчитывала полученные деньги. С каждым днем их становилось меньше сообразно тому, как госпожа Бакоа слабела из-за долгой, мучительной болезни. В восемь лет Мокки ушел из дома, чтобы в большой семье стало меньше ртов. Вот тогда в Рамбле появился новый вор.
Мокки чувствовал легкое жжение в руке и на лице. Какого гурха!.. Он сощурился, готовясь к проведению внепланового допроса – если понадобится, умеренно-неприятного, но в этот момент вдали прозвенел монастырский гонг, отмечающий пять утра.
И одновременно с тем дверь Убежища распахнулась. Чайки, доедающие последние крохи морского хлеба, недовольно разорались и растопырили крылья, как щиты.
На пороге стояла Джерри. Изможденная, с огромными темными кругами вокруг своих выразительных глаз, с синими волосами, свободно рассыпавшимися по спине. Несмотря на разбитые костяшки и колени, порез на лице и синяки на плечах, она, как всегда, выглядела слишком изысканной для этого города. Что-то сжалось у Мокки в горле. И от того, как она была красива, и от того, что Джерри вышла к ним одна, а значит…
Мокки чувствовал, как дробно у него колотятся от напряжения зубы.
Но вот Барк интенсивно потерла глаза, будто спохватившись, что появилась с неподходящей гримасой. Когда она убрала ладони, на ее обычно строгом лице была непривычно широкая улыбка, хоть и дрожащая от усталости.
– Все получилось, – сказала она.
* * *
– Без своего амулета ты как будто голый, – сказал Мокки.
– Выпьем за это! – хмыкнул Тилвас.
Мы вчетвером сидели на покатой крыше убежища. Если бы кто-то из нас вдруг съехал вниз из-за недостаточного трения, он бы затормозил на краю, загибающемся, как вафля. Крыши соседних домов были такими же волнистыми по бокам. В промежутках между ними виднелись мокрые после дождя, умытые улочки столичных кварталов. Черное дерево, псевдобумажные фонари, святилища, кедры. Бочки, бродяги, бакланы, безнадежно клюющие брусчатку – вдруг найдут крошки чего-нибудь вкусного.
Светало.
Красное солнце медленно выползало из-за короны скал и постепенно заливало красками город – за улицей улицу. Еще вчера мне думалось, красный – это в первую очередь цвет крови. Сейчас, после ритуала, он казался скорее цветом победы и губ, перепачканных в вишневом вине.
Слушая перебранку Тилваса и Мокки, деликатное и улыбчивое молчание Галасы, я опустилась на спину, умостив бокал на животе. Из-за наклона крыши получилось, что я лежу под углом градусов двадцать. Небо росчерками измеряли чайки. Из соседнего переулка повеяло запахом крепкого жасминового чая – работяги Пика Грёз один за другим просыпались для нового рабочего дня.
– И что, ты теперь умеешь превращаться в лиса?
– Я и есть лис, Бакоа.
– Ничего подобного. Две руки, две ноги, никакого хвоста – я все еще вижу человека. Est impossibile celare hominem! Не скрыть мужчину!
Я аж подавилась, услышав, как Мокки цитирует стихотворную строчку родом из прошлого тысячелетия. Приподнялась на локтях, приподняла бровь.
Вор пожал плечами в ответ на мое удивление и подмигнул.
– Джерри, наивно думать, что за годы нашего знакомства я не нахватался у тебя громких фраз.
– Предлагаю тебе тогда вернуться в гильдийский квартал с проповедью на каком-нибудь мертвом языке, – хмыкнула я. – Это будет впечатляюще. Могу подогнать пару текстов. Все, кто сейчас покушается на власть в братстве Полуночи, мгновенно передумают скалиться на Рыбью Косточку.
Мокки, казалось, призадумался, а Тилвас панибратски взъерошил вору волосы с азартным:
– Мокки, кто из нас быстрее доберется до Колокольни Судного Знамени, ты или я? – и, не дожидаясь ответа, сиганул вверх и дальше по кромке здания.
Легкий, быстрый, вполне себе человек – если не считать слишком хищной и самовольной тени, у которой то и дело мерещились лисьи уши. И чересчур плавных движений, гладкой кожи, блестящих глаз, в которые не получалось смотреть долго – зрачки затягивали, как колодцы, и голова начинала кружиться.
Да и вообще: после ритуала Тивлас стал выглядеть еще лучше, чем раньше. С учетом его исходных внешних данных это был повод не для комплиментов, а для опасений: слишком красивые люди – это чаще проблема, чем радость. Как мы его маскировать теперь будем? Не очень-то удобно жить рядом с солнцем: потянутся фанатики, отбивайся от них…
Полчаса назад я уже успела поворчать на эту тему, но Тилвас тогда решил, что я просто льщу и лащусь к нему, а Мокки меня обсмеял.
– Не тебе, – фыркнул он, – Джеремия Барк, высказывать такие опасения. Ты даже вся в своих синяках, порезах и после ряда бессонных ночей выглядишь прельстительной наядой, беспутно завлекающей моряков в свои соблазнительные сети. Но я пять лет рядом с тобой как-то выдержал, пусть и чувствую себя иногда каким-то недоразвитым драконенком со слишком остро торчащими косточками. Злым мальчиком, играющим в ножи и рыбьи скелеты на пустынной отмели подводного моря. Подонком с полным ассортиментом грехов и психических отклонений, которые, как черное пятно от огня, расползаются по театральной афише твоей красоты.
Судя по длине и общему колориту фразы, Мокки уже тогда нехило наклюкался.
А сейчас, глядя в спину ускакавшему Талвани, он уверенно сказал:
– Подержи-ка мое вино.
Он всунул бокал Галасе Дарети и, хрустнув пальцами, во весь рост поднялся на шершавой черепице.
Я не стала его останавливать. С крышами Пика Грёз Мокки не то что на «ты», они – его органическое продолжение, свита истинного короля, и Мокки может танцевать, кувыркаться и гулять по ним в любом состоянии. Все местные кошки – его враги, а он – захватчик.
Я снова села, взяла с тарелки сыр с плесенью (какой-то редкий, незнакомый мне сорт, очень надеюсь, что плесень на нем тоже по замыслу).
Когда вор растворился в рассветных тенях, мы с Галасой Дарети остались вдвоем.
– А он вам теперь доверяет, – отметила я, кивая на бокал. – Не столь важно, о чем именно попросил Мокки, важно, что в принципе попросил.
– Нет, вряд ли доверяет, – она покачала головой. – Хотя час назад я умудрилась сравнить себя с его матерью, и он, возможно, подсознательно впечатлился и согласился.
Сначала я удивилась, потом обдумала это и кивнула.
– Вы отчитали его в нашу первую встречу, а потом то кормили, то лечили, то укладывали спать. Пожалуй, ваше предположение звучит не столь уж безумно.
Галаса тихо грустно рассмеялась.
– Сколько вам лет? – спросила я.
– Достаточно, чтобы не пить это дешевое вино, – она с укором поболтала бутылкой. – И чтобы иметь смелость признать, что вообще-то я хочу спать в шесть утра, а не встречать рассвет на крыше.
Я глотнула вина. Да ладно. Не такое уж и дурное.
– А как насчет смелости сказать, о чем вы умолчали касательно своих видений?
Мой голос был столь спокоен, что волна боли и холода, плеснувшая в меня от Галасы, оказалась действительно неожиданной.
– Спокойной ночи, Джеремия, – просто сказала она, поднимаясь и направляясь к люку.
Я осталась сидеть на крыше одна.
Эти два олуха вернулись одновременно. Причем оба так хитро улыбались, что каждый, кажется, успел поддаться по дороге второму и теперь в душе чувствовал себя великодушным победителем гонки. Неплохая, очень вежливая тактика.
Мокки лег, положив голову мне на колени. Мне нравилось, что он смотрит куда-то вдаль, на светлеющие крыши квартала. Я могла без стеснения перебирать его волосы между пальцами, чего наверняка не случилось бы, смотри он на меня в упор своим безумным взглядом. Мне было бы неловко. А так – мало ли, вдруг я задумалась. И он – вдруг тоже задумался. И эти мурашки на шее, и сбивчивое дыхание – не спугнуть ее – просто… просто так. И никто не осознает происходящее, вот и все. Фоновый процесс, а не обоюдная тихая радость.
Тилвас сидел со мной спина к спине. Мне нравилось, что я могу закинуть голову назад и почувствовать под затылком его крепкое плечо, и как его каштановые волосы щекочут мне щеку, и как он, повернувшись, дурачится, дуя мне в ухо уголком рта. Мне нравилось, что моя правая рука и его левая рука переплелись, опущенные на черепицу.
Мне вообще все нравилось, в кои-то веки.
– Жить хорошо, – будто озвучил мои мысли Талвани, и Бакоа что-то невнятно, но одобрительно проворчал.
Мы валялись на крыше до тех пор, пока окончательно взошедшее солнце не стало немилосердно поджаривать нас, троих гурховых грешников, а идея о том, что нас вообще-то могут найти, не пробралась в расслабленные мысли.
Тогда Тилвас поднялся, размахнулся и изо всех сил швырнул амулет с двуглавым вороном. Тот пролетел через узкий проулок между двумя соседними зданиями и с громким плеском ухнул в фонтан на соседней улице. Чайки, сидевшие на парапете, страшно выругались. А потом взлетели и целой стаей направились к нам, чтобы, видимо, отчитать еще раз, поближе. Или оскорбить действием.
Пришлось, хохоча и спотыкаясь, прятаться в доме. В убежище.
– Нет, без вариантов, – сладко зевнул Мокки перед сном, ужом ввинчиваясь под одеяло. – Я хочу этот дом себе. Все закончится – пойдем на переговоры с Жаном.
39
Морские рёххи
Bella gerunt mures, ubi cattum non habet aedes.
«Мыши воюют, когда в доме нет кошки».
Когда я проснулась и пришла на кухню убежища, готовая к новому этапу работы над нашим планом борьбы с сенатором, трое моих спутников встретили меня напряженным молчанием.
– Что? – спросила я.
Тилвас молча подтолкнул ко мне свежую газету. Две заметки в ней были обведены красным цветом.
Первая гласила:
«Преступный элемент, известный под именем Рыбья Косточка, погиб в пожаре, разразившемся в центре Верхнего города. Власти полагают, что вор покусился на редкие ценности, хранившиеся в древнем архитектурном комплексе. Остается загадкой, что вызвало пожар, но Р.К. сгорел там же, попав в огненную ловушку. Все, что осталось от вора, – его знаменитая цепочка с гравированной бритвой.
Наш человек в департаменте стражи сообщил, что Р.К. все эти годы плотно сотрудничал с властями Пика Грёз. Р.К. выдавал страже секреты и тактики своих конкурентов из преступного мира в обмен на свою безопасность и некоторые поблажки, даруемые братству Полуночи, которое он возглавлял. Именно это во многом обеспечивало долгий «карьерный» успех Р.К. ”К счастью, у нас есть и другие информаторы в квартале Гильдий”, – сообщает источник».
– Кхм… – только и выдавила я.
Они назвали Мокки предателем. На всю страну объявили «крысой», которой он никогда не был.
К статье было приложено изображение бритвы Бакоа с выгравированной на ней строчкой стихотворения на дольнем языке. Эту бритву знал каждый в Квартале Гильдий, равно как и то, что Мокки с ней не расстанется по доброй воле. Эту же бритву снял с вора призрачный змей в Ордене Сумрачной Вуали.
Я перевела взгляд на Мокки. Он развалился на кухонном стуле так намеренно беспечно, что, казалось, у него сегодня выходной, и завтра выходной, и вообще – вся жизнь полна сплошных выходных, а любимый цвет – несомненно, розовый.
– Плохая новость, – сказала я, еще раз оценив статью.
– Я бы вообще не назвал это новостью, – бесстрастно прокомментировал Бакоа. – Считай, это разрешение на бойню в Квартале Гильдий. Все и всё, к чему я когда-либо прикасался, сейчас окажется под сомнением. А когда большое количество оставшихся без контроля преступников сомневаются, погодные маги предсказывают дождь из оружия, запрещенных веществ и трупов. Ровным счетом ничего хорошего. Мне надо скорее вернуться к работе, пока не стало слишком поздно.
Зная, что Квартал Гильдий – шаткое место, будто выстроенное из фишек домино, а Мокки уже больше месяца не было на месте, что и так породило слухи и дестабилизировало обстановку, я не была уверена в том, что успех вообще возможен. Когда начнется резня среди воров за освободившееся место шефа, то она эхом прокатится и по остальным братствам: ассасинов, охотников, бойцов, черных торговцев, виноделов, наслаждений…
Кроме того, обвинение в крысятничестве детективам – это очень, очень грязно. Квартал Гильдий всегда был сам по себе, город в городе, покупавший себе право на «сумеречную свободу» большим количеством анонимных взносов в казну. В нем действовал определенный кодекс чести: да, мы ублюдки, но все проблемы мы решаем между собой, спите спокойно, честные горожане.
Газетное сообщение поколеблет эти принципы. Разочарованные гильдии сожрут сами себя.
Я посмотрела на вторую обведенную заметку. Когда я прочитала ее, мне подурнело – ноги ослабели, и я непроизвольно вцепилась в угол столешницы, изо всех сил стискивая зубы, чтобы не взвыть.
Очень сухо и коротко заметка сообщала, что сегодня на рассвете в саду «одной приличной семьи, проживающей в Пике Волн в частном доме неподалеку от озера Истинных Намерений» нашли десять белых мертвых лисиц с вырванными сердцами. Лисы были повешены на раскидистом буке, их сердца разбросаны по газону, а кровью кто-то написал на крыльце:
«Иди ко мне».
«Чета Л. клянется, что не имеет никакого отношения к убийству редких животных. Ведется следствие», – заканчивалась заметка.
Чета Л. Лайсо. Старый раскидистый бук, на котором я так любила читать в детстве. Горфус угрожает моей семье.
– Это… неприятно, – только и смогла, что хрипло выдохнуть я.
* * *
– Птички нашептали мне, что сенатор Цига Лорч сейчас находится в своей островной резиденции. И пробудет там до конца недели, – сообщил Бакоа. – В пятницу у него состоится закрытый прием-маскарад для небольшого количества шишек из правительства. Вот список гостей и наемных работников.
Судя по разбитому носу Мокки Бакоа, «птички» активно сопротивлялись выдаче данных.
А еще Мокки зачем-то проколол язык. Как прокомментировать это крайне спонтанное решение, я не знала. Металлический шарик теперь был виден всякий раз, когда вор открывал рот.
Судя по всему, это была своеобразная замена утерянной бритве. Ведь значительная часть вещей, которыми мы себя окружаем, важны не сами по себе, а скорее как символы чего-то, как артефакты… У Мокки больше не было бритвы, не было смысла покупать такую же, гравировать на ней ту же фразу – это было бы оскорблением потерянной подруги.
Но дыра в груди – эта вечная, незаполняемая дыра в Бакоа, видимая во всех его действиях, во всех его контактах с миром, – требовала восполнить дорогую потерю. И как можно скорее.
Галаса и Тилвас тоже уставились на неожиданный аксессуар Бакоа, но не сказали ни слова. Мы вообще не особенно разговаривали в эти дни, только по поводу плана. Я чувствовала себя как в тумане, снова и снова перечитывая одну и ту же долбаную газетную заметку. Я знала, что лучшее и единственное, что я могу сделать – это как можно скорее избавиться от врага. Но мне все равно было страшно, и этот страх холодил кровь в жилах и мешал сосредоточиться.
– Сколько по времени добираться до резиденции? – спросил Талвани.
– Отсюда – трое суток, – отозвался Бакоа.
– Хм. Как раз успеем к пятнице, если заложить еще один день на подготовку на местности.
– Не лучше ли сделать все после приема? – подала голос целительница. – Будет гораздо меньше охраны и…
– Нет, – хором перебили мы ее.
Получилось жестко. Даже агрессивно. Воцарилось молчание.
– Время имеет значение, – чуть мягче добавил Тилвас.
– Я знаю, – отозвалась Дарети и больше не возражала.
После полуночи мы покинули убежище.
Маленький островок, на котором располагался замок сенатора, целиком принадлежал Циге Лорчу. Он находился в море к востоку от острова Рэй-Шнарр, неподалеку от дабаторского побережья. Портовая деревушка, из которой можно было добраться до острова, носила красивое название – Приливная Волна. В резиденцию сенатора, конечно же, не ходил общественный транспорт, однако перед приемом организовали пару специальных корабликов для гостей и работников праздника.
После того как мы прибыли в Приливную Волну, у нас оставалось две ночи до приема у Циги Лорча. Мы не рискнули провести их в деревне. Скорее всего, сенатор сейчас усилил меры по нашим поискам, а попасться накануне главного действия было бы слишком глупо. Так что мы устроили стоянку на лоне природы, в прибрежном сосновом лесу, примыкающем к скалам.
Читать бесплатно другие книги:
