Небо выше облаков Логвин Янина

Квартира у нас пятикомнатная, и места хватает. Но в одной из спален спят родители, еще в двух Лялька и Умка, и одна моя. Свободной остается гостиная. Но если утром сестры проснутся и наткнутся там на это чудо… А чудо, не дай бог, во сне захочет почесать себе зад… Краснеть за него буду я.

– Идем, Андрей. Я тебе помогу.

– Куда? – Шибуев оживляется. – В спальню?

– Размечтался, – сержусь. – В ванную! Будем мыться! И раны надо обработать. Я тебя такого страшного к себе в постель не пущу!

Вот пьяный, а сообразил. Снова полез руками под майку.

– Ты все-таки решила, что я лучше, да, Сахарок?

– Да стой ты, котяра! Дай хоть разую тебя! Ну и мужа я себе нашла. Алкаш!

– Свет, я не алкаш, я врач. И, между прочим, очень персф… перспективный.

– Угу, – я сажусь на корточки и снимаю с него кроссовки. Пальцы Шибуева тут же находят мои волосы и гладят шею. – Ты мне еще сказку расскажи, про бычка.

Он пробует, но сбивается.

– Не получается, – грустно вздыхает.

– То-то же.

– Я брошу пить, Светка. Хочешь? Совсем!

Хочу ли? Я замираю на секунду. Что-то в этих словах кажется мне настоящим, и в то же время неправильным. Словно у меня на самом деле есть право этого хотеть.

«…в том смысле, что у меня никогда не было и не будет для души. Поверь мне, я как никто знаю, насколько она хрупка. Нет, я не создан для серьезных отношений. Все это просто, на самом деле. Физиология никогда не подводит. Главное четко обозначить границы».

Нет, главное – об этих границах не забыть.

Я встаю и пожимаю плечами:

– Зачем? Пей на здоровье. Мне-то что? Только в следующий раз пьяным ко мне не приходи.

– Что? Неужели я тебе совсем не нужен? – огорчается Андрей очень искренне. – Совсем-совсем, Уфимцева?

Ну вот. Точно, пьян в стельку. В трезвой жизни я теперь для него только Шибуева.

Вот и хочется рассердиться, а смотрю в черные глаза этого кота, и понимаю: не могу.

– Ну конечно же нужен, дурачок! – говорю, что чувствую. – Идем мыться.

Я отвожу его в ванную, раздеваю и сую под душ. Усадив, помогаю вымыть голову. Хорошо, что в доме есть мужчина – мой отец. Шибуев не смущается, а у меня выбор невелик. Если сейчас эти сто восемьдесят семь сантиметров рухнут на пол в ванной или в коридоре, на звук сбежится весь дом.

Я помогаю Андрею надеть новое белье и провожаю в свою спальню. С трудом укладываю в постель, потому что сам укладываться он не хочет. Поймав за талию, шепчет в ухо:

– М-м, Сахарочек, ну почему ты так пахнешь, что тебя хочется съесть?

– Андрей, ложись пожалуйста, завтра поговорим.

– Я же тебе помочь хочу, Светка, как ты не поймешь?! Я же твой друг!

Губы Шибуева находят мою шею, рука – грудь, и я не выдерживаю. Отпихиваю его от себя и встаю.

– Может, и других друзей на помощь позовем? – холодно предлагаю. – Подумаешь, устроим дружеский перепих! Все мне поможете. Ведь для здоровья же, не для души. Тебе, как врачу, лучше знать! Как захочу мужика, так и буду вас всех по очереди перебирать!

– Светка…

– Спи, сказала, а то врежу! Уйду, если будешь руки распускать, понял?

– Понял.

Я достаю из шкафа еще одну подушку, ложусь, укрываюсь одеялом и отворачиваюсь от парня.

– Свет?

– Спи, Шибуев. Ради бога, спи! А то возьму и тоже напьюсь!

Он лежит тихо-тихо, даже удивительно. Я чувствую затылком и лопатками тепло от его груди и легкий шелест дыхания.

В этой постели я уже давно сплю одна, но Шибуев почему-то не ощущается чужим. Лишь чем-то досадно-горьким, своим, от чего не отвернуться. Как щемящая правда.

Я еще долго не сплю, даже когда Андрей засыпает. Лежу, смотрю в темноту перед собой, вспоминая школу, институт, себя и Феликса. Ту Светку Уфимцеву – уверенную в себе, счастливую девушку, какой я была когда-то.

До тех пор, пока не узнала, что выбраковка.

Горечь никуда не ушла и никогда не уйдет, я знаю об этом, как никто. Она сидит в душе занозой, и сейчас, почувствовав слабину, обжигает болью воспоминаний.

Слезы жгут глаза, но я не дам им пролиться и не стану себя жалеть. Я просто усну, чтобы завтра проснуться и в новом дне казаться собою прежней.

Шибуев вдруг наползает и обнимает меня. Спит, притянув к себе – к горячему и живому теплу, ровно сопит в макушку…

Так могло бы быть в моей жизни, но не будет никогда.

Я утыкаюсь носом в подушку и тихо реву.

* * *

POV Андрей

– Света?

– Доброе утро, Андрей. Как спалось?

Я просыпаюсь и сажусь в постели. Оглядываюсь, ероша рукой волосы. Сон отпустил внезапно, бросив из уютной неги в действительность, и мне не сразу удается понять, где нахожусь. Чужая спальня кажется смутно знакомой, а вот светловолосую девушку я узнаю сразу.

Уфимцева стоит у раскрытого шкафа в юбке и бюстгальтере, и перебирает вещи. Мне только что она снилась, и вид полуобнаженной полной груди в обрамлении синего кружева заставляет сглотнуть слюну.

Она достает из шкафа блузку и надевает. Расчесывает и подкалывает волосы. Подходит к зеркалу, чтобы подкрасить глаза и губы. Не потому, что хочет произвести на меня впечатление, а потому что это ее дом, и она делает так каждый день. Проходит мимо к столу и собирает сумочку, прежде застегнув на запястье часы.

Я вспоминаю вчерашний вечер и прошу покаянно:

– Светка, прости.

– Да ладно, – она отмахивается, – ерунда.

– Скажи, я что, правда приперся ночью и разбудил весь дом? – удивляюсь себе, прикладывая ладонь к пульсирующему виску. – Черт, кажется, там был твой отец.

– Он там действительно был, Андрей.

– И что? Сейчас он знает, что я здесь?! – спрашиваю хрипло.

Анатолий Уфимцев серьезный мужик, который любит свою семью. Если бы такая пьянь заявилась к моей дочери, да еще оказалась в ее постели – я бы на его месте себя убил.

– Конечно, это же его дом, – спокойно отвечает Светка. – Уже заглядывал, хотел с тобой поздороваться.

– Со мной?

– Да. Узнать, как его зять себя чувствует. Ты ночью очень убедительно называл его папой.

– Кто? Я?! – изумляюсь. – Быть этого не может!

Уфимцева оглядывается, подходит и касается пальцами моего подбородка, с беспокойством осматривает лицо. Меня тут же овевает теплым цветочным запахом ее легких духов.

Хмурится, зацепившись взглядом за губы.

– Кстати, Шибуев, как ты себя чувствуешь? – спрашивает. – Не пугай так больше, ладно? Ты же не мальчишка, чтобы решать вопросы кулаками. Не люблю вид крови ни в каком виде. Береги себя, договорились? Ты еще нужен науке.

О, господи! Одно прикосновение, а по телу словно разряд пропустили. И сразу хочется этого прикосновения больше. Утро – адское время для меня.

– Зачем?

– Кто-то ночью гордо утверждал, что он врач, и очень перспективный, – усмехается Светка. – Ну и нахлестался ты, я тебе скажу!

Она отходит. Возвращается к шкафу. Приседает, чтобы достать туфли.

Я прикипаю больным взглядом к ее округлым бедрам, обозначившимся под тканью. Воображение тут же рисует их обнаженными.

– Не переживай, я постараюсь все уладить. Сейчас приеду на работу и позвоню Захарову. Хочу убедиться, что ты его не убил.

Не убил. Хотя и очень старался достать гада и выбить из него всякое желание думать о Светке.

– Не звони.

– Не могу, Андрей. Необходимо успокоить ситуацию и понять, насколько ты все испортил.

– Света, я запрещаю тебе звонить!

У меня получается удивить Уфимцеву. Оглянувшись, она встает, приподняв брови.

– Шибуев, ты чего? Не выспался, что ли? Тогда поспи, пока не придешь в себя. Ключи я оставлю.

– Выспался, – недовольно бурчу в ответ. Ее идея со звонком мне откровенно не нравится.

А вот насчет совместного сна…

Век бы так спал. Жаль, что не помню ни черта из прошедшей ночи, но понимаю, что вряд ли был на что-то способен. Чего не скажешь о данной минуте.

– Я бы встал, Светка, но не могу.

– Почему? Ты вроде трезвый.

– Вот именно, – смотрю ей в лицо. – Трезвый. И реакция у меня на тебя вполне здоровая. Может, вернешься ко мне, а, Сахарок? Жуть как хочется сладкого.

Светка закатывает глаза и качает головой.

– Мне пора на работу, мечтатель. Родители еще пару часов будут дома. Вот здесь полотенце и футболка отца, все остальное найдешь в ванной – под душем остудишься. И поешь по-человечески. Я пошла.

Она присаживается на край стула, чтобы надеть на тонкие ступни туфли на шпильке. Встает, берет сумочку… Я успеваю поймать ее запястье прежде, чем она выходит из комнаты, и нащупать участившийся пульс.

– Света…

– Что?

– Прости. Сам не знаю, что несу.

В голубых глазах Уфимцевой нет обиды, лишь какая-то усталость. Как будто она и правда все понимает.

– Андрей, вечером школа приемных родителей – нам немного осталось. Приди, пожалуйста, очень тебя прошу, и я прощу тебе все на свете. Ладно?

Это самое малое, что я могу для нее сделать, после того как оказался в ее постели.

– Я буду, обещаю.

Она замирает, но все-таки касается ласковой ладонью моих волос, осторожно освободив запястье.

– Спасибо, Андрей.

* * *

POV Света

Шибуев не опаздывает и появляется у здания отдела опеки вовремя. Я уже минут десять нахожусь в помещении школы и замечаю его в окно. Сейчас он чист, выбрит, хорошо одет и улыбчив. И не скажешь, что менее суток назад был в стельку пьян.

Черные глаза игриво блестят, волосы упали на лоб, а улыбка способна растопить любой лед. В его руках букет цветов, и на секунду мне кажется, что этот букет для меня, но нет.

Андрей входит в комнату и дарит цветы преподавателю, благодарит женщину за общение и помощь, ввергая последнюю в нешуточное смущение.

Она излишне предвзята к нам – психолог Оксана Владимировна, но сейчас удивление заставляет ее взгляд смягчиться. А казалось бы, знаток человеческих душ.

Ничего подобного, улыбка Шибуева действует на женщин убойно!

– Спасибо, Андрей. Вы очень внимательны! Что и сказать, повезло вашей жене.

Он соглашается. Найдя меня взглядом, уверенно обходит других кандидатов в приемные родители, чтобы оказаться рядом.

– Она это знает и ценит. Правда, родная? – наклон, и губы Андрея легко касаются виска.

Я сглатываю ком и улыбаюсь. Не ему – всем. И тоже чувствую смущение, потому что в ответных взглядах замечаю интерес и откровенную зависть. И потому что пальцы Андрея не отпускают.

Он садится, обнимает меня, и практически все занятие строится на его диалоге с нашим наставником. Уже под конец занятия женщина-психолог просит нас задержаться и сообщает, что комиссия, узнав о том, что речь идет о семье известного в городе профессора, настроена благосклонно. Что документы об усыновлении Андрюши Сомова уже переданы на рассмотрение в суд, и в ближайшее время представители опеки наведаются к нам в гости – посмотреть, как мы живем.

– Когда? – надеюсь, моего замешательства не видно. – Когда вы придете?

– Возможно, в ближайшие дни. Вы ведь понимаете, что это необходимое условие?

Как я могу не понимать? Я так долго ждала решения! Вот только…

– Конечно, мы будем рады вам все показать. Правда, Света?

Я заставляю себя кивнуть. Что она сказала? Что комиссия настроена благосклонно? Что будет суд, а значит, и решение?

Сейчас я могу думать только об одном: неужели совсем скоро Андрюшка будет со мной?!

– Да!

* * *

– Андрей, ты действительно не будешь против, если я на время перееду к тебе?

Мы стоим возле входа в больницу, куда я привезла Шибуева на ночное дежурство, и смотрим на мимо проходящих людей.

– А почему я должен быть против, Света? – Андрей чиркает зажигалкой и подкуривает сигарету. Затягивается, выпуская в сторону дым. – Я тебя всю жизнь знаю. Гораздо дольше, чем две трети своих знакомых.

– Потому что это твоя квартира, и я могу тебя стеснить. В конце концов, мое присутствие ограничит твою свободу. А как же личная жизнь?

– Я сейчас почти все время на работе. Квартира большая, ты точно мне не помешаешь. А с личной жизнью я как-нибудь разберусь.

– А что скажут родители? Если узнают, что я живу у тебя. Если узнают обо всем?

– Они очень занятые люди, у них нет времени на то, чтобы совать нос в мои дела. А потом, ты все-таки Шибуева, Света, как ни крути. В любой сомнительной ситуации можешь показать любопытным свидетельство о браке. Я не думаю, что с родителями будут проблемы. Да и знают они тебя.

Он еще раз глубоко затягивается сигаретой и неожиданно выбрасывает ее в урну.

– Когда ты думаешь переехать?

– Раз уж нас предупредили, значит, опека может явиться уже завтра. Просто позвонят и скажут, что через полчаса будут.

– Тогда сегодня?

– Сегодня, если ты согласен. Я возьму только самое необходимое из вещей.

Андрей подходит ближе и достает из кармана ключи.

– Вот, возьми. И сама не носи тяжести. Давай я Витьку попрошу тебе помочь? Я теперь до завтрашнего вечера не вырвусь.

Это беспокойство друга, ведь так? Я грустно улыбаюсь: не очень-то я и привыкла, чтобы обо мне заботились.

– Не смеши, Андрей, – я стараюсь уверенно смотреть в черные глаза. – Какие тяжести? Я же на машине, справлюсь.

Андрей привычно сует руки в карманы брюк и оглядывается в сторону дверей больницы.

– Ну, тогда мне пора. Пока?

Какая-то неловкая пауза. Полчаса назад, в помещении опеки, у обоих было гораздо больше смелости. А сейчас вот стоим и не знаем, как разойтись.

Я ухожу первой. Стараюсь сделать это так легко, как только могу.

– Пока, доктор Шибуев. И береги себя! Смотри, не пей много коньяка и не заигрывай с медсестрами! – улыбаясь, грожу парню пальцем и сажусь в машину. – Буду ждать тебя дома!

Черт, кажется, я сказала что-то не то и не так.

Не важно! Я уже срываюсь с места и уезжаю, оставив Андрея стоять у ворот больницы скорой помощи.

* * *

Родители реагируют на новость спокойно – особенно папа. Довольно потирая руки, он ходит по пятам, интересуясь, когда можно заехать в гости к молодой семье?

Да и что они могут мне сказать? Я сама приняла решение.

По дороге к дому Андрея в голове крутится столько мыслей, а в душ столько чувств, что я, не удержавшись, заезжаю в детский дом и на целых полчаса краду Андрюшку у воспитателей. На больше не получается: малышей укладывают спать, и он снова шепчет мне, обнимая руками за шею. Сжимая в ладошке старенького солдатика.

– Ты еще придешь? Я буду ждать!

– Ну конечно же приду, мое солнышко!

В квартире Андрея тихо и пусто, и почти отсутствуют запахи. Я включаю свет, заношу чемодан с вещами, и неожиданно для себя останавливаюсь на пороге спальни, в которой мы с Шибуевым провели ночь.

Всего одна свадебная ночь, я мало что запомнила из обстановки, но меня тянет войти и расположиться именно здесь. Там, где мне было одновременно хорошо и горько.

Я прохожу дальше, открываю дверь соседней комнаты и уже там оставляю вещи. Разобрав чемодан, отношу гель и шампунь в ванную, оставляю в прихожей платок и духи.

Ставлю в гостиную на мебельную тумбу нашу с Андреем общую школьную фотографию в рамке, другой у меня нет. На фотографии вся наша компания – Витька Рыжий, Сонька Грач, Игнат Савин, Юлька Цветова и Ренат Беленко. И мы с Шибуевым. Дурачимся на даче у Рыжего в Новый год, и почему-то Шибуев обнимает меня.

Странное совпадение, раньше бы я и не подметила эту деталь, а теперь это важный для опеки момент, и я ставлю фото на видное место, в надежде, что Андрей поймет мотив.

В кухне тоже пусто. Холодильник и вовсе отключен. Хозяин этой квартиры не обременен готовкой, но мне предстоит какое-то время здесь жить, и я спускаюсь на улицу, ду в круглосуточный супермаркет и возвращаюсь уже за полночь с двумя сумками продуктов.

Здесь должно быть все обжито и уютно. Как в обычной семье. И я старательно все расставляю по полочкам – любимый кофе, чай, абрикосовый джем. Напоминаю себе, что завтра надо бы заехать в кондитерскую – я люблю, когда в доме пахнет сладкой сдобой.

Иду в душ, а затем в спальню. Долго верчусь на чужом диване, пытаясь уснуть под неуютным одеялом, чувствуя себя хитрой гостьей, воспользовавшейся добротой хозяина. А от того нежеланной.

В квартире одиноко и тихо, горит ночник, мысли все время возвращаются к Андрюшке, и я так и не понимаю, удается мне забыться сном или нет.

А следующим вечером Андрей не возвращается.

Целый день я обдумываю, что ему сказать. Как упростить его жизнь, в которую я так стремительно ворвалась, но когда в десять часов вечера мой звонок ему на сотовый остается без ответа, я понимаю, что он способен все решить в своей жизни и без меня.

* * *

POV Андрей

Взрыв метана на угольной шахте произошел утром. Двадцать шесть пострадавших, из них судьба восьми шахтеров пока неизвестна, шестеро погибших, остальные получили травмы разной степени тяжести. В час дня вертолет доставил в город первых потерпевших. Из двенадцати – семеро в критическом состоянии. На работу вызывают всех.

Я не помню, сколько времени нахожусь в операционной. Может, шесть часов, а может, двенадцать. Все слилось в один сплошной временнй коридор, в котором я превращаюсь в холодный механизм, орудующий скальпелем, ножницами и иглой. Приходится чистить обугленную кожу, продувать легкие, сшивать мышцы и сосуды. Троих отвозят в ожоговый центр, но вертолет доставляет еще шахтеров, которых удалось достать из-под обвала, и все продолжается.

Время исчезло, его нет. Как и люди вокруг стали фоном. Реанимационное отделение переполнено, и колоссальное напряжение не отпускает по меньшей мере двое суток. А может, и дольше.

Операции следуют одна за другой. В какой-то момент я просто перестаю следить за временем.

Не помню, когда очутился на улице. Я не курил вечность, и сейчас проглатываю сигарету одну за другой, глядя перед собой невидящим взглядом. Мысли заняты хронологией проведенных операций, фамилиями больных, звонками и разговорами с их родными и близкими людьми. Спорами с коллегами. Всем тем, что еще предстоит сделать.

Рита тоже выходит на улицу. Останавливается рядом и в какой-то момент приваливается к груди.

– Андрей, я так устала. Сумасшедший день! Еле стою на ногах, а ведь ты здесь больше двух суток.

– Иди домой.

– А как же ты? – девушка трется о грудь щекой, отбирает из моих рук сигарету и затягивается. Ее пальцы пробираются под руку и ложатся на спину.

– Я останусь.

– Андрей, дежурство закончилось. Ты не машина, чтобы работать на износ. Тебе необходимо по-спать. Фадеев все равно не допустит тебя в операционную, пока ты элементарно не отдохнешь. Поехали ко мне, а? Ты совсем перестал меня замечать. Поможем друг другу забыться. Мы не виноваты в смерти того парня, его уже нельзя было спасти.

Знаю, не виноваты. Но память еще долго не отпустит почерневшее от огня лицо, изувеченное взрывом тело, и запись от руки в больничном журнале: «Бессарабов Роман Вениаминович, 22 года». Сохранит подробности, чтобы еще и еще раз спросить: а все ли возможное я сделал для того, чтобы он жил?

Я не замечаю Риту. Не чувствую ее ладонь на плече и не вижу глаз. Дальше не слышу ни слов, ни уговоров, ни собственных мыслей. На улице стемнело, но фонари освещают внутренний больничный двор и фигуру светловолосой девушки, что остановилась в нескольких шагах от входа.

Светка.

Она стоит в летнем платье, с распущенными волосами, полуобернвшись в желании уйти, но смотрит на меня.

– Кто это? Кто-то из родственников пострадавших? – спрашивает Рита, тоже заметив девушку. – Хочешь, я сама с ней поговорю? Андрей?

– Нет.

Уфимцева колеблется, но все же подходит ближе. Останавливается передо мной. Не смотрит на Ритку и не замечает рук, которые только крепче цепляются за меня.

– Здравствуй, Андрей.

– Света…

– Извини, не хотела вам мешать. Я бы ушла, если бы ты меня не заметил. Уже поздно, мне дали всего лишь пять минут, а в отделение не пустили. Я не знала, что ты не один.

Голос. Губы и руки. Умные голубые глаза. Вот что мне нужно, чтобы забыться. Она.

Ее запах и ее тело. Ее ответное желание, схлестнувшееся с моим.

Мое собственное тело от ее близости цепенеет, словно попало в аркан.

– Что ты здесь делаешь?

– Ты не вернулся и не отвечал на звонки. Я беспокоилась. Из новостей узнала, что произошло, и захотела убедиться, что с тобой все хорошо. Я приезжала утром, но ты был занят.

– С ним все хорошо, девушка. Вы разве не видите? – вмешивается в разговор Рита, важно поджав рот, но Света ее не слышит. Не смотрит, словно мы одни.

– Тебе ничего не нужно, Андрей? Ты неважно выглядишь, – спрашивает, и по глубине взгляда ясно, что для нее действительно важно знать, как я.

– Нужно.

– Что, скажи? Когда ты последний раз спал? Или ел? Ты хочешь есть?

– В отделении сложилась неординарная ситуация, и Андрей Павлович два дня не выходил из операционной! Нам пообедать некогда, все крайне устали. Сейчас мы как раз сдали дежурство и собираемся домой. Это внутренний двор больницы, девушка. Здесь нельзя находиться посторонним, вам лучше уйти.

Я знаю, что Уфимцева способна ответить. В прямоте и острословии Рита и близко ей не соперница. Все дело в Светке. Ей все равно, кто стоит рядом со мной, но не безразличен я сам.

Как чертов друг.

Меня внезапно душат цепкие руки на груди и задевает тон ответа. Светка его точно не заслужила.

– Рита, возвращайся в отделение. Я сам решу, кому здесь можно находиться, и когда. Это ко мне.

– Андрей Павлович…

– Передай Фадееву, что я буду завтра с утра. Иди.

Рита не сразу уходит. Прежде она поправляет на груди халат и бросает на Уфимцеву холодный взгляд. Нежно проводит ладонью по моему плечу и с тихим вызовом обещает, потянувшись к щеке:

– Как скажешь. Еще увидимся… Андрей!

Увидимся. Но почему именно сейчас мне не по душе то, как именно прозвучало обещание.

Черт, больше никаких связей с медсестрами. Никогда!

Кажется, я стал стар для провокаций и игр.

Но Рита уходит, и мы остаемся со Светой вдвоем.

– Извини, я правда не хотела помешать. Просто переживала за тебя, ты никогда себя не берег. И не ошиблась.

– Ты не помешала. Это все работа. Иногда я забываю с ней, как выгляжу.

– Она у тебя сумасшедшая, Шибуев.

– Да. Но другой уже не будет. Или не будет меня.

Светка смотрит с грустью, словно мои слова ее озадачили. А может, огорчили.