Небо выше облаков Логвин Янина

– Зачем ты ее прогнал, Андрей? Девушку. Это я пришла непрошено и должна была уйти.

– Нет.

– Возвращайся домой. Тебе действительно нужно отдохнуть. Если ты вернешься с ней, я переночую у родителей.

Отдохнуть? Мне нужно другое. Пьяное забытье. Без чего не очнуться.

Не Ритка. Она.

Потребность в Светке настолько острая, что я вдруг слепну от накатившего желания быть с ней. Не просто обнять, а зарыться в нее, смять в руках, почувствовать на языке вкус кожи и, наконец-то, отпустить себя. До края насытить вскипевший голод, пока не останется сил.

– Рита – часть работы. Она моя операционная сестра, а в моем доме – ты.

– Андрей…

– Шибуева, скажи еще раз, что мне пора домой, и я уйду с тобой.

* * *

POV Света

Я впервые вижу Андрея таким опустошенным. Закованным в панцирь напряженной, звенящей пустоты. Словно работа его выпила досуха, но не отпустила. Решив испытать на прочность сильное тело, надломила остов, заставив почувствовать боль.

Я слышу эхо этой боли в его голосе и вижу отражение в покрасневших, воспаленных глазах – в черных сухих провалах с сеткой сосудов, нашедших меня. Сейчас в них нет привычного блеска, но есть ожидание. Цепкая нить, протянувшая от Андрея ко мне, и это заставляет сердце отозваться.

Я никогда не задумывалась об этой стороне его профессии. О том, насколько он отдается призванию, и, столкнувшись с правдой, не могу отвернуться. Я понимаю его взгляд, читаю в нем все, даже если бы он промолчал. Но я не за тем сюда приехала, чтобы ставить условия и предупреждать о границах. Не тогда, когда он в таком состоянии.

Я не сразу отвечаю. Говорю себе, что ошибаюсь. Что, возможно, сегодня ему необходимо дружеское участие. Близкий человек из мира, существующего за пределами больницы, иначе бы он остался со своей операционной сестрой. Разве нет?

Я не слепая, и поняла, чего она ждала от Андрея. А я обещала ему свободу.

Ему нужен дом и покой. Меньше чем через двенадцать часов для него все продолжится вновь: исчезну я, и мир зациклится в белых коридорах, пропахших хлором и озоном кварцевых ламп. Лязгом хирургических инструментов, лицами больных и коллег, и напряжением, съедающим силы до пустоты.

Обаятельный шалопай или застывший доктор Шибуев – он по-прежнему близок и дорог мне.

– Идем, Андрей. Я отвезу тебя домой. Пойдем! – Я беру его за руку, сплетаю наши пальцы и отвожу к машине. Провожу через фойе под любопытными взглядами к стоянке, стремясь и сама сбежать отсюда.

Обычно Андрей весьма улыбчив и разговорчив. Он эрудит, и способен с любой компанией найти общий язык, но сейчас мы едем молча. Голова Андрея откинута на подголовник кресла, глаза закрыты, а смуглые, красивые пальцы сцеплены в замок. Мы не смотрим друг на друга, но тишина между нами настолько плотная, что ощущается, как водяная сфера, застывшая из мелких капель воды.

Мы входим в дом, затем в лифт. Поднимаемся на нужный этаж, и я сама открываю дверь квартиры своими ключами, как будто это я хозяйка. Неловкое ощущение, как и мое пребывание здесь в отсутствие Андрея, но он не протестует, позволив мне первой переступить порог.

Я снимаю босоножки, Шибуев разувается. Теперь, когда мы остались вдвоем, он не смотрит на меня, но вздрагивает, когда моя ладонь касается его плеча.

– Андрей, иди в душ, а я пока накрою на стол. Поешь и отдохнешь, уже почти десять вечера. Иди…

Он уходит, но останавливается на пороге своей спальни. Смотрит на оставленный мною на спинке кресла халат. Замечает журнал на прикроватной тумбе, мои наручные часы и расческу. Оглядывается, чтобы увидеть еще предметы одежды в прихожей – духи, сумочку, лак для волос и прочую ерунду, которую я постаралась расставить для ширмы.

– Сегодня приходили из опеки, – спешу объяснить, – я оставила свои вещи. Они еще придут, чтобы поговорить с тобой.

– Хорошо.

Я ухожу на кухню, наспех собираю волосы на затылке, мою руки и вожусь с ужином. Это не трудно – кто-то же должен есть все те продукты, которые я накупила. Да и вчера вечер тянулся бесконечно. Шибуев все не возвращался, и я постаралась скоротать время за готовкой. Не знаю почему. Видимо, чтобы отплатить дому за гостеприимность.

Горячая паста с овощами уже на столе. Я обжариваю мясо и нарезаю свежий салат. Андрей входит в кухню в одних домашних брюках, босиком, и садится на стул. Следит за мной, откинув голову и плечи на стену.

Мокрая челка упала на лоб, губы сжаты. Я бросаю на него поверх плеча короткий взгляд, но его хватает, чтобы моя спина напряглась, увидев в провале черных глаз голод.

– Моя квартира изменилась, – замечает Андрей. – Здесь все иначе. Теперь здесь по-другому пахнет – тобой.

– Надеюсь, не сильно приторно? – я пробую непринужденно улыбнуться, возвращаясь к салату. – Извини, похозяйничала тут без тебя. На самом деле, вещей совсем немного – так, мелочь. Я все уберу, когда уеду, не переживай.

Но кажется, я переживаю больше, чем он.

– Не надо. Мне нравится. Не знал, что женщинам необходимо столько баночек в дше, чтобы помыться.

Это правда. И в моей семье – старая тема для шуток.

– На самом деле, когда в доме живут четыре женщины, они способны заполонить собой все пространство. Разбаловал нас отец. У тебя уютно, Андрей, но я постараюсь помнить о мере.

– Зачем? Хочешь, я тебе тоже что-нибудь куплю.

Я на секунду замираю с ножом в руке над свежей зеленью, но заставляю себя продолжить нарезку. Осталась ерунда дела, и все будет готово.

– Шибуев, это не игра.

– Я знаю.

– Нет, не знаешь. Не хочу. Мне нужен ты, а не твои подарки. Я многое могу себе купить сама.

Я ставлю перед ним салат, и мы встречаемся взглядами. Черная пустота в глазах Шибуева тут же ворочается опасными гранями, готовая выплеснуться наружу. Костяшки его пальцев белеют. Мой соб-ственный пульс обрушивается в пропасть – так гулко стучит сердце. Я отворачиваюсь и спешу отойти от стола, чтобы нарезать хлеб.

– Светка, тебе говорили, что у тебя красивая задница?

Нож не слушается в руке, падает на пол – в звенящей тишине почти оглушительно. Я поднимаю его и споласкиваю под краном. Взяв тайм-аут в пару секунд, отвечаю глухо, наказывая себя честностью:

– Говорили. И даже не раз.

– Кто?

– Шибуев, прекрати. Мы давно не дети. Какая разница, кто? Я же не спрашиваю тебя, со сколькими ты был. Лучше поешь.

– Выпить хочу сильно. Или тебя. Тебя, Светка, хочу больше. До смерти.

Одно короткое мгновение, и горячая грудь обжигает спину прикосновением, а жесткие губы касаются шеи.

– Светка… – нож выпадает из пальцев и обрывается дыхание.

Мне хочется сказать: «Не надо. Какого черта, Шибуев!»

Хочется повернуться, закрыть черные глаза руками и взмолиться: «Не смотри на меня так, как будто я могу дать тебе то, в чем ты нуждаешься. Не могу!»

Хочется ударить по широким плечам и встряхнуть их: «Я и так стараюсь остаться с тобой, разве ты не видишь? Стараюсь не чувствовать боль от царапины, что полоснула душу, едва увидела тебя с другой. Как будто нам одной ночи мало, чтобы снова нащупать под ногами топь!»

Зачем? Ну почему все обязательно должно быть так сложно? Какая разница – она или я?

«Какая разница, Шибуев?»

Так не смотри же на меня с таким голодом, черт кареглазый. Не смотри! Завтра нам придется жить дальше, и я не хочу помнить о том, как легко ты сменил ту, что грела тебе грудь, на меня. Знать о том, как легко после ты сменишь меня на другую.

Я не хочу жить моментом, не хочу!

Я поворачиваюсь и пытаюсь его остановить. Помешать черным глазам, которые уже пьют меня. Помешать губам, которые в своей жадности почти съедают.

– Зачем тебе я, Андрей, когда у тебя есть она? Твоя Рита? Зачем?!

– Нет ее. Тебя хочу, Светка. Тебя!

И все, меня накрывает Шибуевым.

Руки сминают платье, жадно ползут по бедрам, задирая подол. Он не находит застежку, и платье рвется. Стаскивает его с меня с какой-то слепой одержимостью во взгляде, освобождая волосы. Сдергивает бюстгальтер к талии, тут же обхватив рукой и губами грудь.

– Андрей, остановись!

– Ты мне нужна, Светка. Нужна…

– Андрей!

Он не слышит меня. Пустота внутри него слишком голодна. Он накрывает мой рот губами, стягивает с бедер белье. Царапает кожу шеи и груди грубой щетиной. Легко подхватив, сажает на стол, раздвигает ноги, вклиниваясь между ними, чтобы почувствовать меня пальцами. Себя во мне пальцами. Мнет ягодицы, повторяя мое имя, и наконец ударяется бедрами, войдя со стоном.

Между желанием и голодом – пропасть, и я в нее падаю, закрыв глаза.

Все пропадает – кухня, еда, я. Меня нет. Есть только тело, которое пользует Шибуев, и пустота, которую я наполняю собой.

Чертов Шибуев, что же ты наделал! Что наделала я?! Как далеко мы шагнули сейчас в нашей с тобой нужде друг в друге, и найдем ли возможным вернуться?

Андрею мало, и мы оказываемся в спальне – он просто уносит меня на руках. Скользнув губами по бедрам, животу, накрывает собой и входит снова, запутав пальцы в волосах, не в силах насытиться.

На этот раз не спешит, берет меня почти со злостью. Снова сжимает жадно, словно бежит от боли. В какой-то миг отстраняется, чтобы сесть на колени и закинуть мою ногу себе на плечо. Продолжает брать меня, глядя в глаза, но этого мало, и сильные руки притягивают мои бедра навстречу подкатившему удовольствию…

– Кончил?

За рваным вдохом следует признание:

– Да.

Андрей смотрит на меня знакомым, осмысленным взглядом. Я жду секунду и отвешиваю ему пощечину.

– Света…

Еще одну. Крепкую и увесистую, без истерики. Просто ставлю точку.

– Слезь с меня, Шибуев, – шиплю, – пока я тебя не убила!

– Светка…

Я встаю с кровати и ухожу на кухню.

Андрей идет следом. Смотрит, как я поднимаю с пола белье и надеваю его прямо на то, что осталось во мне от него. Натягиваю бюстгальтер и платье.

Он пробует меня остановить, обнять…

– Света, не нужно, оно же рваное.

Но я решительно отталкиваю его руку прочь.

– Пусть. Какая разница. Сейчас я все равно чувствую себя грязной.

– Прости меня, Светка, я идиот. Никогда такого не было. Слышишь? Ни с кем!

Я направляюсь в прихожую и надеваю туфли. Беру с полки сумку и ключи от машины. Стараюсь не смотреть в зеркало, чтобы не запомнить себя такой.

– Шибуев, я не хочу знать, как у тебя было с другими. И ты действительно идиот.

– Не уходи! Я все исправлю! Света!

– Не смей меня трогать! – предупреждаю его желание меня обнять.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него – уже не того Шибуева, каким я его забрала из больницы, теперь он ожил. Сейчас он – образчик мужской красоты, иначе и не сказать.

И этому образчику вполне по силам справиться со всем самому.

– Как? Вылижешь с ног до головы? Или еще раз разложишь? А может, снова расскажешь мне о пользе секса, друг? Сегодня я привела тебя в чувство, а кто будет в следующий раз? – Он сглатывает, а я добавляю:

– Андрей, все что я хочу – это уйти, принять душ и все забыть.

– Останься, я найду слова, обещаю.

Я берусь за ручку двери и выхожу из квартиры.

– Не надо. Если я останусь, нам придется с тобой напиться, потому что мне сейчас так тошно, что жить не хочется.

* * *

POV Андрей

Уже прошло несколько дней с тех пор, как ушла Светка, а ее слова до сих пор звучат в голове справедливым упреком. И тоска не проходит, грызет душу, преследуя ночами. То ли вина тому причиной, а то ли раскаяние. Только зудит под кожей чувство, что потерял что-то важное, жизненно необходимое.

И днем не всегда удается забыться.

– Андрей Павлович, золоторукий вы наш, ну сколько можно? Сил же нет на это смотреть!

Закончился рабочий день, я уже переоделся и стою в ординаторской в футболке и джинсах, собираясь уходить. На столе истории болезней моих пациентов, и я еще раз пересматриваю их, чтобы ничего не забыть, оставив отделение Павлюкину и Гарькушину.

– Что? – поднимаю голову, полуобернувшись в сторону старшей медсестры Наины Антоновны, жены заведующего отделением. Женщина только что вошла и села за стол Фадеева, чтобы сверить ведомости. – Что вы сказали?

– Говорю, разве можно быть такому симпатичному! Никакой же рабочей дисциплины! Весь день наши студенты за вами хвостиком ходят. Куда не зайду, только о вас и говорят! Ох, Андрей Павлович, задурите девчонкам головы. Завидный вы у нас жених!

Молоденькие девушки-ординаторы хихикают, поглядывая на меня.

В отделении они больше недели, но я едва ли помню их в лицо. Кажется, они сегодняу меня действительно что-то спрашивали. И, кажется, я им что-то отвечал.

– Почему жених, Наина Антоновна? – открываю ящик стола и убираю туда ненужные документы. – Я уже полтора месяца как женат, так что не такой уж завидный.

Я признаюсь об этом впервые и без пафоса, просто констатирую факт. Признание слетает с губ легко, словно для него пришло время, и женщина растерянно удивляется.

– Ты?! Да как так-то, Андрей?

– А как все. Как положено, через ЗАГС, – отвечаю, понимая, что сегодня медсестрам будет о чем посудачить в отделении. Пусть.

Перед тем как уйти, подмигиваю с невеселой улыбкой притихшим студенткам.

– Не тратьте время, девочки. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Я выхожу из ординаторской и направляюсь по коридору к выходу мимо больничных палат. Из открытой двери одной из них выходит грузный мужчина и спешит навстречу:

– Андрей Павлович, дорогой! Вас без халата и не узнать! Дайте я вас обниму! – Смеется: – Смотрите, вот он я, как новенький! А ведь думал, что уже коньки отдам! Такой приступ, чуть не загнулся! Вы бы меня выписали, а? Вторую неделю здесь лежу, а дома семья, дети. Работа!

Этого больного я оперировал год назад. Оптимизма у человека с лихвой, и столько же безответственности к собственному здоровью.

– Выпишу завтра, Валерий Юрьич. Но если не будете за собой смотреть – встретимся снова и надолго, а не хотелось бы. До свидания!

Уже на выходе из отделения меня окликает медсестричка.

– Андрей Павлович! Звонили из клиники вашего отца, просили уточнить насчет операционных дней – когда вы у них появитесь. В вашем графике все без изменений? Так и передать?

– Да, передай, Ольга.

В моей жизни все без изменений.

Твою мать!

Я выхожу из больницы, вливаюсь в череду прохожих и иду по улице, миновав стоянку такси. День еще не закончился, сегодня он по-особенному солнечный, и мне хочется побыть одному. Я замечаю тут и там родителей с детьми – старшие уже вернулись из школ, младшие – из детских садов. Счастливые, крикливые, обиженные… все они разные, но все любимы и необходимы своим семьям.

Я иду долго, думая о своем, пока ноги сами не приводят меня к воротам детского дома. И дальше в здание, где живет мой будущий сын.

Непривычное словосочетание. Определение, пока еще сложное для осознания, но в школе приемных родителей привыкли называть вещи своими именами, да я и сам способен дать отчет, кем для меня станет этот ребенок. На какую бы сделку мы со Светкой ни пошли – уже не получится отсидеться в стороне. Меня учили нести ответственность за людей.

– Здравствуйте, Анна Викторовна. Рад вас видеть. Я смотрю, вы как сирень – цветете и пахнете. Люблю смотреть на счастливых женщин, они умиротворяет душу.

– Да ну что вы, Андрей! – при виде меня смущается моя новая знакомая и поправляет волосы. – Всего лишь удачная стрижка. Ой, скажете тоже!

– Я к Андрюше Сомову пришел. Как думаете, отпустят его со мной погулять до вечера? Если нужно, готов написать письменную просьбу. Надо полагать, на имя заведующей?

– Да, но Ольга Валентиновна уже ушла.

– Жаль, – неожиданно огорчаюсь. – День сегодня хороший, и с работы получилось пораньше освободиться. Ну, не страшно, тогда мы во дворе посидим.

Анна Викторовна и в самом деле замечательная женщина, потому что спешит меня ободрить:

– Погодите расстраиваться, Андрей. Думаю, мы сейчас все решим со старшим воспитателем! Она у нас пока за главного. А Светлана Анатольевна ваша сейчас наших пареньков песочит у себя в кабинете. Вымахали оболтусы по тринадцать лет, а ума нет! Представляете, спонсоры им такой спортивный зал подарили! Оборудование новое, снаряды новые, даже штанга есть. Занимайтесь, пожалуйста! А они, бездельники, стащили у физрука два новеньких футбольных мяча, продали их непонятно кому – да наверняка таким же бездельникам из соседних высоток! – и пошли себе в кино! Нет, ну вы видели!

Не видел, но сам каких только глупостей ни совершал в их возрасте, а потому с сочувствием киваю.

– Так что мне Светочке-то сказать? – интересуется Анна Викторовна чуть позже у входных дверей, когда я распахиваю их перед ней. – Или вы сами к жене зайдете?

Зашел бы с радостью. Тоска по Светке дерет горло. Только вот о чем говорить – не знаю.

– Не нужно ее беспокоить, Анна Викторовна. Мы позже со Светой поговорим.

* * *

Андрюшка стоит у стены, с солдатиком в руке, и смотрит в пол. Я для него ужасно большой и наверняка не совсем понятный субъект, но спрятаться ему негде.

Женщина-воспитатель оставляет мальчика, просит его хорошо себя вести, говорит о прогулке и уходит.

Мне хочется верить, что сегодня ему уже не так страшно. Я подхожу ближе и сажусь на корточки. Найдя маленькую ладонь, сжимаю ее в пальцах.

– Ну, привет, Андрей! А вот и я – дядя доктор. Как ты, малыш?

Он ожидаемо молчит, давая мне себя рассмотреть. Пауза все длится… Я неожиданно поднимаю руку и провожу ею по темным волосам. Говорю, и сам удивляясь своему признанию.

– Знаешь, тезка, оказывается, я по тебе скучал.

Скучал. Какое простое слово, а сорвалось с языка, и уже не отвернуться. Следующая минута нужна нам двоим, чтобы почувствовать и принять близость друг друга.

От моего прикосновения Андрюшка напрягается, но уже не замыкается в себе, как в прошлый раз. Еще не смотрит в лицо, зато слушает каждое слово.

Это радует. Я уже не незнакомец для него.

– И по солдатику твоему тоже. Знал бы ты, какими мы в детстве были друзьями. Вижу, что и вы подружились. Расскажешь мне, как ты его назвал?

Мальчишка не расскажет, пока еще нет, и я начинаю придумывать сам:

– Дай угадаю: какой-нибудь Супермен? Или Бравое ружье? А может, Халк? Хотя, знаешь, на Халка он точно не похож. Хоть и зеленый, но очень уж тощий, – в сомнении качаю подбородком. – Да ты, наверно, и не придумал, а, Андрей?

Мне кажется, или Андрюшка мотнул головой? Почти незаметно?

Я встаю и беру его на руки. Говорю, улыбаясь, на секунду поймав на себе детский взгляд.

– Тогда назовем его просто Друг! Договорились? А сейчас пойдем на улицу. Пока тебя не уложили спать, погуляем втроем, как настоящие мужики!

Я не планировал прогулку заранее, и понятия не имею, где и как гуляют с пятилетними детьми, но вспомнив рассказ Анны Викторовны о нашкодивших воспитанниках, решаю поймать такси и везу Андрюшку в кинотеатр.

В прокате идет мультфильм о драконах, сегодня третий день премьеры, и народа возле касс собралось немало. До сеанса еще больше получаса, и я подвожу мальчика к большому и красивому аквариуму в фойе, чтобы посмотреть на диковинных рыб. Наблюдаю за ним, удивляясь, как он на глазах выбирается из своего кокона. С интересом оглядывается, уже и сам не отпуская мою руку.

Видимо, именно таким его и знает Света.

Кресло в зале кинотеатра большое и глубокое, слишком низкое для Андрюшки, и я усаживаю мальчика себе на руки. Ведерко попкорна стоит нетронутым. Ребенок как завороженный смотрит на экран, следит за приключением героев, а я осторожно ощупываю пальцами его голень и ступню. Пробую место неудачно сросшегося перелома, думая о том, что в самое ближайшее время необходимо будет сделать снимок и провести обследование. А пока малыша не стоит пугать раньше времени.

Короткое сообщение: «Андрей, где вы?», и Светка находит нас сама. Как всегда красивая и свежая блондинка, она выходит из машины, появившись у кинотеатра, и я вижу, как у Андрюши при взгляде на свою будущую маму восхищенно открывается рот.

Что ж, он совершенно точно растет настоящим мужичком, здесь не поспоришь, потому что я и сам чувствую при виде Уфимцевой то же самое. Если не сказать больше.

Глаза, запах, голос. Она еще не приблизилась, а все это ударяет в меня, отозвавшись в душе неожиданным пониманием: «мое!».

– Ну, пока, малыш. Отличная вышла прогулка. Увидимся! – я легонько треплю макушку мальчишки и прячу руки в карманы брюк, от греха подальше, переводя взгляд на Светку.

На лице Уфимцевой не разобрать чувств, кроме здорового беспокойства за ребенка. Она еще не обрела его, а уже боится потерять, и это чувство расцветает во взгляде одновременно тревогой и нежностью.

Она усаживает мальчика в автомобиль и пристегивает к детскому сидению ремнем. Оборачивается ко мне, становясь бесстрастной в лице.

– Ты можешь поехать с нами, Андрей. Я тебя подвезу.

– Нет, в другой раз, – я смотрю на нее, вспоминая, какой она уходила от меня, и как горько звучали ее слова еще долго после того, как дом опустел.

– Света, подожди! – окликаю, заставив оглянуться, когда она уже собирается сесть за руль.

– Вчера приходили из опеки. Они не предупредили, и я сказал, что ты у родителей. Все твои вещи лежат на месте, так что подозрений в том, что ты в квартире не живешь, не возникло, но…

– Но что?

– Тебе лучше вернуться.

– Андрей… – одно слово, а горечь ее сомнения обжигает. Но что бы между нами ни произошло, я обещал помочь.

– Ты знаешь сама, что я прав. Если суд состоится в ближайшее время, и заявление одобрят, опеке предстоит еще не раз побывать у нас в гостях. Надо подготовить детскую для мальчика – мебель, спальный уголок, стол для занятий и место для игр. Я не знаю, что еще необходимо. И если тебе нужны деньги…

– Не нужны, у меня есть сбережения. Но, Андрей, я не уверена…

– Я поживу у родителей. Если что, сошлись опеке на мою работу. И еще…

– Что?

– Вот, возьми. Ты забыла ключи.

* * *

POV Света

Сегодня жаркий, удушливый день. Уже вторую неделю стоит солнечная погода без капли дождя, и кажется, что даже воздух плавится, оседая на плечах вязким, тяжелым вздохом. В моем рабочем кабинете нет кондиционера, окна распахнуты, но я все равно мучаюсь от головной боли и тошноты. Ожидание суда и решения опеки держат нервы на эмоциональном пределе, а мысли просто сводят с ума.

Сегодня Андрей повез Андрюшку на обследование в свою больницу, попросил оставить их одних, и я не стала возражать – мне все еще непросто находиться рядом с Шибуевым. Я не видела его, но с нетерпением жду звонка.

Закончился учебный год. Передо мной на столе лежит план воспитательной работы на новый учебный период, в который я продолжаю вносить изменения.

Пройдет лето, и все начнется заново. Наблюдение за поведением детей из группы риска, формирование благоприятного климата в детском доме, повышение учебной мотивации воспитанников, беседы на темы «Ученик и закон», «Школа и семья», «Родители и дети». И внимание со стороны взрослых. Бесконечно много внимания со стороны взрослых, в котором так нуждаются дети. Несмотря ни на что, именно перед нами стоит задача заложить в них добрые, правильные начала.

Скоро выезд детского дома на летний отдых, и коллективу предстоит круглый стол с инспектором по делам несовершеннолетних. Заведующая нервничает не меньше моего. Как бы мы ни старались синхронизировать работу воспитателей и психолога, а сложностей с воспитанниками хватает.

Я встаю из-за стола и подхожу к графину с водой. Снимаю крышку, но налить воду в стакан не успеваю – в коридоре слышатся голоса и топот ног. Дверь распахивается, и в проем заглядывает взволнованная медсестра.

– Светлана Анатольевна, у нас ЧП! Срочно вызывай «скорую»! Света, срочно!

– Что случилось, Ираида Борисовна?

– Наташа Белугина упала со второго этажа! Или сорвалась, или сама выпрыгнула – черт его знает!

– Куда? Как?! Господи, – от изумления не хватает слов, – она жива?!

– Не знаю, дети только что сказали. Все, я вниз!

Я вызываю бригаду скорой помощи, и вместе со старшими мальчишками, появившимися у кабинета, бегу вниз. Ловлю Острякова за руку, требуя ответа.

– Егор, что произошло? Ты все и обо всех знаешь. Я же только вчера с Наташей разговаривала, все было хорошо! Я бы заметила, если бы она нервничала!

Но в лице мальчишки читаю лишь искренний испуг.

– Не знаю я, Светлана Анатольевна! Девчонки говорят, ее мамаша объявилась! С утра пасла Белугу возле детского дома! Надька ее в лицо знает, говорит – она!

Мы вылетаем на улицу и бежим за поворот здания, где под окнами на асфальте лежит девочка, а сверху над ней уже склонились Ираида с завхозом, Агеевна и дети.

Слава Богу, жива! Еще не приблизившись, мы вдруг слышим громкий испуганный плач, какой способен издавать пришедший в себя человек, когда ему очень больно и страшно.

– Что с ней, Ираида Борисовна?

– Ох, Света! Сильный ушиб, нога сломана, и я даже боюсь предположить, что еще. У нас же здание старое, здесь высота этажа – три с половиной метра! Ну, успокойся, Наташенька, – обращается медсестра к ребенку. – Сейчас тебе помогут! «Скорая» уже едет, слышишь? Все будет хорошо! Лежи, не вставай, лежи! Вон и подружка твоя, Надя пришла, и девочки…

Мальчишки рассказывают Ираиде новость о мамаше, и она оглядывает злым взглядом длинный забор и ворота. Говорит в сердцах, не щадя детских ушей:

– И сейчас эта курва наверняка где-то рядом, как пить дать! Иначе Наташка бы не сиганула! Господи, ну ничего же нет в этих тварях материнского! Ей не дочка, ей средство выживания нужно. Чтобы попрошайничала и в дом приносила. Убила бы!

Я поднимаюсь с колен и оборачиваюсь. Бегу к воротам и за ворота, не думая зачем, просто потому, что так надо. Егор с Надей, не сговариваясь, бегут за мной. Мы не бросаем своих в беде, не бросаем, потому что не можем иначе. Потому что плач Белуги рвет сердце, а боль – душу. Потому что она не заслужила такой матери, и потому что заступиться за нее можем только мы.

– Вон она, Светлана Анатольевна! В черной юбке, патлатая! Это она! Уйдет!

Я сбрасываю с ног босоножки с тонкими каблуками на дорогу и уже мчусь, как спринтер, за мешковатой фигурой, и плевать на то, как выгляжу со стороны. Не уйдет! Когда я зла, я бегаю очень быстро!

Пальцы впиваются в воротник женщины, рвут на себя и заставляют ее остановиться. Она матерится и машет руками, пробуя освободиться. Возмущается, целится ногтями мне в лицо, но не на ту напала. Я встряхиваю ее и толкаю к стене дома. Едва сдерживаю себя, чтобы не ударить, заставив эти пустые, лишенные чувств, злые глаза закрыться.

– Ты знаешь! Ты видела, как она спрыгнула! Видела, как твоя дочь упала и закричала – и ушла!

Наверное, моя ненависть к этой женщине слишком велика, потому что я не вижу в ее перекошенном, одутловатом лице ничего общего с умницей Белугой. С ребенком, который учится рисовать и любит читать сказки. Который способен простить матери даже самые страшные грехи. Ни сожаления, ни вины, ни жалости.

Женщина вырывается и кричит хриплым, пропитым голосом:

– Дура, пусти! А что я ей сделаю? Пусть государство Наташке помогает, раз мне не помогло! Оклемается, не в первый раз! А мне жрать нечего! – но она боится меня, я это чувствую. Она прекрасно понимает, что сейчас я способна ее убить.