Во сне и наяву. Охотник Конофальский Борис

Глава 16

Конечно, когда ей стало ясно, что червя защищает какой-то страж, похожий на Хозяйку могил, настроение Бледной Госпожи изменилось. Она не понимала, с какой стати Повелительница мокриц защищает червя? Что червь ей мог пообещать за такую охрану? Тем более, если верить этому мелкому бесу Роэману, что червь — это юная дева. Дева? Смертная дева?

Ещё там, в том вонючем заведении, у Госпожи возникло несколько вопросов, на которые Роэ ей ответить, конечно же, не мог.

«Что это за юная дева? — думала она. — В чём её принципиальное отличие от тысяч других червей, которые до неё попирали законы мироздания?».

Она не понимала, почему СУЩЕЕ в этом случае так резко реагирует на то, что случалось уже тысячи раз? Ведь во все времена находились твари или смертные, которые лезли и лезли за Черту. ОНО всегда раздражалось по этому поводу, но в этот раз… Этот раз был особенным. И тут Госпоже пришла в голову простая мысль: червь найден, осталось ей пойти и самой убить червя. СУЩЕЕ будет довольно. А Гнилая… Повелительница могильных червей — она из Низших. Она не сможет ей противостоять долго. Но… Было кое-что, что Госпожу останавливало.

Для неё не было ничего более унизительного, чем опуститься до заурядного убийства смертной. Даже если наказана смертная будет не рукой Госпожи, а её аспидом или псом, всё равно для неё это будет большим позором, а для зловонного смертного, набитого гноем и фекалиями, великой честью. Смерть от Высшего ещё нужно заслужить, поэтому во веки веков Волю Высших исполняли либо сами смертные, либо те, кто им ровня, всякая мелкая нечисть и погань. Пусть грязь занимается грязью. Высшим о смертных мараться было зазорно. И даже гнев не мог служить оправданием. Разгневаться на смертного и покарать его собственноручно — верный способ опустить себя до его уровня. Нет, Госпоже это не подходило. Она появилась во своём доме, и сразу по всем залам сладкоголосые птицы стали петь песни. Обезьяны бежали к ней, неся кто поднос с напитками, кто подушку для короны. Златоглазки зашуршали крыльями откуда-то сверху, они парами несли ей легчайшие одежды. Несколько, на выбор. Бледная сняла с головы колючую корону — носить дома свой собственный символ было бы пошлостью. Она положила её на бархатную подушку, услужливо поданную обезьяноподобным слугой. Теперь она взглянула на свою руку. Вернее сказать, оглядела то, что от неё осталось. Все рецепторы она давно заблокировала, и никакой боли, как и каких-либо других неприятных чувств, Госпожа не испытывала. Новая рука уже начала формироваться. Она потянулась из плечевой кости, из сустава, длинным, гибким красным ростком. Это были стволовые клеточные структуры и мельчайшие кровеносные сосудики, оплетающие и питающие их. Вскоре они сложатся в нужный конструкт и начнут делиться, превращаясь в новые и новые клетки. В клетки костей, в клетки сосудов, в нейроны, в волокна мышц и, наконец, в клетки кожи. И чтобы стимулировать процесс восстановления, нужны были стимуляторы и строительные вещества.

Без видимого взаимодействия одна из обезьян обогнала всех остальных и поднесла ей поднос, на котором опять было два бокала. Один с красной жидкостью, другой с прозрачной. Она выпила один за другим до последней капли. Сначала красную, потом прозрачную. Обезьяна с пустыми бокалами удалилась, а на её место пришла другая. У той на подносе стояла роскошная ваза с какой-то неясной, полупрозрачной субстанцией. И Бледная, запуская в неё пальцы, стала доставать её из вазы и с явным удовольствием поедать. Вид Госпожи при этом был весьма задумчив. Она пошла по огромному залу, а обезьяна с подносом побежала рядом, чуть впереди, чтобы ей не приходилось тянуться к лакомству.

А она всё ела это странное вещество, иногда забываясь и облизывая пальцы. Шла, отращивала руку, ела и думала. И думать сейчас она могла лишь об одном.

В конце концов, она могла бы выяснить у Роэмана, где находится червь, и, если СУЩЕМУ будет угодно, сама отправится к червю и всё сделает, пренебрегая унизительностью этого действия. Она готова была принять этот позор, готова была перепачкаться тухлой кровью смертного ради расположения СУЩЕГО. Но… Бледная хотела знать, кто стоит за этим червём? И почему СУЩЕЕ так реагирует на него? Это её интересовало больше всего на свете.

Червь — смертная дева? Такой червь — ничто, он слеп; само собой, он и понятия не имеет, кто и в каких целях его использует. Так что уничтожение червя ничего ей не даст. Ничего, кроме позора. Его и без неё накажут. Нечего об него и пачкаться.

Гнилая… А вот она, конечно, знает, кто её нанял, и, конечно же, она не скажет ей. Из простого упрямства не скажет, из показушной спеси Низших перед Высшими. Её даже можно будет убить и разорвать на куски, тварь не испугается смерти, просто возродится в одной из своих могил, и всё. Но решение уже складывалось в прекрасной голове Бледной Госпожи.

Червь, как и всякий нарушитель законов мироздания, должен быть наказан. Наказание должно быть неотвратимо. Но… желательно это сделать так, чтобы показал своё лицо тот, кто всё это затеял, тот, кто нанимал червю охрану. Из-за кого СУЩЕЕ так раздражено, из-за кого она потеряла свою руку. И она уже знала, что нужно предпринять. Роэман будет добираться до червя в этой реальности, а в Истоках червя будет искать другая тварь. И некуда ему будет деться. Кто-нибудь из них червя, рано или поздно, да и раздавит. СУЩЕЕ будет довольно, а если ей повезёт, она ещё и узнает, кто всё это затевал. На ходу Бледная Госпожа позволила златоглазкам надеть на себя легчайшую тунику, а со спины уродливой черепахи она сама сняла, вставляя в них ноги, лёгкие и изысканные туфли без задников. И чтобы не тратить время на переходы, перенесла себя и обезьяну, держащую вазу с прозрачным кушаньем, в длинный светлый зал, который был сплошь заставлен мраморными ваннами и странными машинами, некоторые из которых, судя по надписям и биркам, были плодами человеческого гения. К появившейся Госпоже сразу кинулось не менее двух десятков обезьяноподобных существ, которые некоторым образом отличались от тех, что прислуживали Госпоже в её покоях.

Эти были выше и чуть осанистее. Но и они кланялись ей низко. Она, продолжая поедать полупрозрачную субстанцию из красивой вазы, пошла вдоль рядов ванн, которые были наполнены серой и густой массой. Обезьяны молча поспешили за ней, а некоторые из них несли за Госпожой изящный раскладной стол и раскладной стул. Она же шла между ванн, на которых не было ни единой надписи и вообще ни единого знака, так уверенно, как будто проводила тут много и много времени и всё отлично здесь знала.

Масса в ваннах была разной и от ванны к ванне менялась. Становясь то гуще, то темнее, в некоторых она как бы дышала, а в некоторых даже отвечала волной на её приближение. Но она проходила и мимо этих ванн, пока не дошла до нужной ей. Тут Госпожа остановилась. Обезьяны тут же поставили для неё стул и стол. Она села и дождалась, пока обезьяна не поставила перед нею на стол вазу с лакомством. Бледная снова стала брать из вазы еду. Одна из обезьян, старшая среди них, приблизилась к ней и с поклоном спросила:

— Желает ли Госпожа внести в генезис Одноглазого какие-либо изменения?

— Он будет охотником. Усильте ему обоняние. И подготовьте его к существованию в Истоке, — произнесла она, снова запуская пальцы в кушанье.

— Будет исполнено. Надлежит ли нам включить весь цикл генезиса?

Она на секунду задумалась, но решила, что это займёт много времени, и ответила:

— Нет, ему не нужны все функции, запускай генезис укороченного цикла.

— Как пожелает Госпожа, — старшая обезьяна поклонилась и тут же гортанными, резкими звуками стала отдавать своим подчинённым приказания.

Глава 17

Обезьяны зашевелились, забегали, стали приносить большие колбы с какими-то жидкостями. Часть этих веществ быстро, после взвешивания на весах, выливались в ванну. И в ванне сначала началось движение, непрозрачная жидкость ожила, а потом начала медленно бурлить. По поверхности её пробегала заметная дрожь, а из глубины её выносились к поверхности газы, которые стали, поднимаясь над ванной, вызывать у принюхивающихся обезьяноподобных состояние радостного возбуждения. Одна из обезьян помешивала содержимое ванны небольшим веслом. Бледная же сидела на своём стуле и невозмутимо доставала из вазы почти невидимое лакомство и поедала его.

Не прошло и пары минут, как обезьяны замерли вокруг ванны и притихли, а старшая из них приблизилась к Бледной Госпоже с маленькой вазочкой в руках. Обезьяна стала перед нею на колени и протянула ей вазу:

— Желает ли Госпожа дать жизнь новой сущности?

Бледная Госпожа, чуть склонив к вазочке голову, отвела свои прекрасные волосы в сторону и плюнула в неё.

Старшая обезьяна поклонилась ей и, встав с колен, бережно отнесла вазочку к ванне и бросила её в мутную, бурлящую жидкость. Обезьяна с веслом стала усиленно размешивать субстанцию в ванне, а старшая обезьяна встала рядом с ванной, заглядывала в неё, контролируя процессы, которые в ней происходили. Она видела, как в серой мути, на месте брошенной вазочки, закручивается медленный водоворот и что-то там начинает собираться в тёмный большой ком. Обезьяна, что размешивала вещество в ванне, вытащила весло. В размешивании нужды больше не было. Процесс начался.

Бледной Госпоже, в отличие от её верных слуг, сидеть тут было неинтересно, скучно. Тем более, что полупрозрачное её кушанье в вазе закончилось. Ей хотелось бы лечь на свою ледяную постель, забыться в лечебном сне и очнуться, когда рука уже восстановится. Но уйти она не могла. Нужно было закончить дело. Сейчас у неё не было занятия важнее этого. Госпоже очень не хотелось снова испытать на себе раздражение СУЩЕГО. Поэтому она сидела и ждала, когда всё закончится. А к ней, по длинному коридору среди ванн, уже бежали обезьяны-слуги, несли ей подносы с напитками и новые вазы с прозрачной едой. А к ванне, в которой уже синтезировалась новая жизнь, обезьяны-учёные подкатили странное устройство, за которым тянулся толстый кабель, — генератор поля, ускоритель. Этот агрегат загудел, как только один из помощников старшей обезьяны включил рубильник.

И время до окончания процесса многократно сократилось. В ванне наконец начало что-то не просто бурлить, но и шевелиться. А обезьяны-слуги наконец пробежали километровый коридор между бесконечных ванн и, тяжело дыша, стали подносить Госпоже подносы с едой и напитками. Самая опытная из них ставила всё это перед госпожой на стол, а та, взяв один из бокалов с алой жидкостью, сидела и внимательно рассматривала, как из уже сложившегося узла сустава выкристаллизовываются её лучевая и локтевая кости.

Наконец в ванной стало отчётливо проступать нечто темное, живое, оно начало шевелиться и поднимать почти сформировавшиеся конечности над жидкостью, которая теперь была уже совсем не такой густой, как до начала цикла генезиса. Над серой, мутной водой появлялась то крупная четырёхпалая рука, то мощное колено.

— Процесс завершается, — объявила старшая обезьяна, — подготовьте разрядник!

Сразу же один из её помощников приволок пару железяк с кабелем, и эти железяки она погрузила в мутную воду в разные концы ванны.

— Разряд! — скомандовала старшая.

Треск и хлопок, от ванны пошёл дымок, а старшая обезьяна, сначала заглянув в ванну, а потом и запустив в воду руку, сообщила Госпоже:

— Сущность ожила, сердце работает.

И тут же из воды поднялось оно: новорождённое существо. Тёмно-серая могучая махина положила огромные свои руки на края ванны и своим единственным глазом стала осматривать стоящих вокруг ванны обезьян, пока взор её не остановился на ней. На Бледной Госпоже. И сразу после этого существо начало вставать, подниматься из купели, в которой оно было рождено. Грязная вода лилась с него на мрамор, когда мощная, как колонна, нога встала на пол. Затем и вторая нога покинула купель.

— Удался, удался! То гены Госпожи, — попискивали и похихикивали от радости обезьяны-учёные, подходя и ощупывая его. — Хорошая работа. Гены Госпожи. Гены Госпожи.

Одноглазый возвышался над ними, он был выше любого из них, намного выше. Кажется, он был не менее трёх метров роста. Едва ли не лысый, шея почти вливалась в широченные плечи, мощная грудь скрывала огромное сердце и большие лёгкие. Мускулистый торс переходил в живот, на котором и намёка не было на половые признаки.

А дальше шли ноги, и были они подстать всему остальному телу. Обезьяны палками-разрядниками стали тыкать Одноглазого в спину, подталкивая его к ней и приговаривая:

— Иди к Госпоже, иди к Матери своей.

Он вздрагивал, видно было, что разряды электричества доставляли ему боль, злился, беззвучно разевал зубастую пасть, отбивался от палок, но всё-таки шёл туда, куда его направляли.

Госпожа встала и сделала пару шагов ему навстречу. Подошла и положила руку ему на грудь. Одноглазый замер перед нею, это прикосновение словно принизило его. Он даже перестал дышать.

— Я твоя мать, ты моё дитя. Ты узнаёшь меня? — спросила она.

— Госпожа, мы не установили ему речевой аппарат, — напомнила главная обезьяна.

Но Бледная даже не взглянула на неё. Она держала руку на той части груди Одноглазого, под которой билось его сердце, и чувствовала, что он признал в ней свою родительницу. И ещё чувствовала, что он сейчас счастлив от того, что она прикасается к нему.

Кожа существа была необыкновенно прочной, а на ощупь очень грубой и шершавой. Такую кожу непросто пробить, даже самым острым оружием, даже самому сильному человеку. А на левом плече этого удивительного существа и на левой его лопатке кожа, кажется, жила сама по себе. Пятиугольный кусок кожи, пентагон, был как бы отделён от остальной кожи и крепко держался на существе при помощи пяти когтей. И кожа та шевелилась, тоже чувствуя её прикосновения, хотя именно её Бледная и не касалась. Госпожа взглянула на этот живой кусок кожи и осталась им довольна. Как же быть Охотнику без оружия? Она отошла и села на свой стул, взяла бокал и произнесла:

— Детище моё, я произвела тебя на свет Охотником, и твой удел — охота. Ты пойдёшь в то место, где кончается время и кончается всё, и найдёшь там преступника, что попирает законы Мироздания, червя, что точит Поток. Ты найдёшь и покараешь его, и я велю вернуть тебя сюда, и ты будешь рядом со мной до конца своих дней.

Существо грузно и медленно повалилось на колени перед нею. Встало на четвереньки, подползло к ней поближе, едва не упёрлось своей огромной головой в её колени и уставилось своим единственным глазом на её ноги. Оно было согласно выполнить любую волю Госпожи.

— Тот червь — смертная дева. Ты легко узнаешь её, от неё смердит гарью, её запах ни с чем не спутать. Иди же, найди и накажи червя. Разорви его.

Но существо не шелохнулось. И Бледная знала, почему. Оно просило, умоляло её об одном. И она решила исполнить его просьбу об еще одном прикосновении. Госпожа протянула руку, и белые её пальцы коснулись почти черной его кожи. Существо вздрогнуло.

— Я исполнила твою просьбу, — произнесла она, — теперь ты исполни мою волю! Иди!

Охотник послушно поднялся с колен, а Бледная уже говорила одной из своих умных обезьян:

— Найди Роэмана, он укажет тебе место, в котором обитает червь, материализуй туда Охотника, пусть начинает искать его.

Это не было то что похоже на ожоги, это они и были. Два небольших, белых, круглых пятнышка. Одно на кончике безымянного пальца, второе на самом кончике среднего. Это были как раз те места, которыми девочка прикоснулась к прозрачной бабке. Блин! Проклятая бабка!

Света с трудом встала с колен. Раскалённый ветер трепал её одежду, он нагнал ещё больше чёрных туч, от которых становилось ещё темнее, чем раньше. Её руки были обожжены пылью, они горели, к этому добавились ещё и белые пятнышки на пальцах, напоминание о прикосновении к бабке. А банка-то была ещё не полной. Она уже снова хотела присесть, чтобы добрать пыли, но остановилась… Девочка увидала совсем рядом, в двадцати шагах от себя, худого человека, он шёл к ней, глядя себе под ноги. Он был без одежды, и с удивлением Светла поняла, что это женщина. С удивлением, потому что в этой женщине почти ничего женского не оставалось, а голова её была абсолютно безволоса. Но на голове, на самом темени, у неё что-то было, трепыхалось под порывами ветра. Женщина останавливалась, запрокидывала голову, пытаясь стряхнуть это с темени. Но это сидело там крепко. И эта чёрная от копоти и худая женщина подходила всё ближе к Светлане. И та вдруг поняла, что это там трепыхается у этой несчастной на макушке. А трепыхались там небольшие язычки пламени. У женщины горела голова! И ещё девочка поняла, почему она сразу не догадалась о том, что на голове женщины горит огонь.

Языки огня были чёрного цвета.

«Аматерасу! — она видела это в одном из любимых своих мультиков. — Чёрное неугасимое пламя!».

Женщина, пройдя несколько шагов в сторону Светланы, остановилась, наклонила голову и стала стряхивать рукой пламя с головы. Но пламя не стряхивалось. Напротив, один из чёрных лепестков огня прилип к её руке. Лицо её перекосилось от раздражения и боли, она разинула рот без единого зуба и закричала изо всех сил. Вот только звук оказался лишь тихим хрипом. Она упала на колени и стала трясти руку, чтобы стряхнуть с неё пламя. Но как только она переставала ей трясти, лепесток пламени снова оживал на ветру.

Оставаться здесь дальше Светлане уже совсем не хотелось. И бог с ней, с пылью, пусть банка неполная, у неё у самой горели пальцы и давно першило в горле. Она закинула её в рюкзак и поспешила к стене, что разделяла два мира.

Девочка выбралась из-за Черты, как будто вынырнула из-под воды. Сразу задышала и тут же закашлялась. Кашель был затяжной, словно после недельной простуды. Откашлявшись и отплевавшись, она поспешила убраться от Черты. Она быстро пошла к лесу, на ходу доставая из рюкзака воду. Когда попила воды и ещё немного покашляла, ей стало лучше. Вот только пальцы. Светлана ещё раз взглянула на пальцы, которые обожгла об старуху. Ну, так и есть, белые волдыри ожогов. Скоро наполнятся водой, и потом омертвевшую кожу можно будет порвать. А пока… пока эти два небольших пятнышка горели. Настоящие ожоги. Света спрятала бутылку и пошла к Белому лесу. Не побежала, а именно пошла, тщательно и заранее выбирая себе путь. Бегать тут, когда такие-то бездонные канавы вокруг, было опасно. Перед тем как зайти в лес, она ещё раз выпила воды и оглянулась. Лес очень сильно контрастировал с тем, что оставалось за её спиной. Там, у Черты, был угар, была копоть, а лес казался чистым и свежим, как будто зимним. Но она знала, что это ощущение неверно. Светлана пару раз глубоко вздохнула полной грудью. Оставалось немного, только пробежать через белую пелену мёртвого леса. Воды она напилась, сил у неё было предостаточно, она чувствовала в себе ещё мощный заряд сока фикуса, вот только рука… Пальцы… Светлана подняла левую руку. Два белых волдырика, конечно же, никуда не делись. Они всё ещё горели. Долбаная старуха! Она поправила рюкзак и побежала.

Глава 18

Виталий Леонидович не спал уже давно. И сейчас ему было не до сна. Он не знал, как лечить змеиный укус, теперь он стоял у зеркала, рассматривая себя. Две точки на распухшей скуле. Напоминания о зубах аспида. На лице образовался огромный отёк, лицо казалось кривым, вся правая половина лица словно стекала вниз. Глазное яблоко алое от порванных сосудов. А из незакрывающегося рта, из правого угла, постоянно вытекала слюна. Омерзительное зрелище. Токсин был страшен. Его очень и очень сильному организму приходилось прилагать значительные усилия, чтобы противостоять этому смертельному яду.

«Вот зачем нужно было это делать? Вот… Тварь Рогатая…».

Роэман, глядя на себя в зеркало, уже жалел, что связался с нею. Жалел, что вообще влез в это дело. Очень ему не нравилась сложившаяся ситуации. Находиться в самом центре противоречий между Рогатой и непонятно откуда взявшейся Гнилой ему совсем не хотелось. «Уж и не знаешь, что хуже, попасть в немилость ко всесильной Привратнице или попасть под тяжёлую руку Хозяйки Могил».

Но теперь делать-то было уже нечего. Бледная ему всё прекрасно объяснила, объяснила, словно заранее знала все его мысли. «И даже не надейся, что тебе удастся отползти от него (от этого дела), забиться куда-нибудь в щель и дождаться, что я про него забуду». Глядя на себя в зеркало, никаких иллюзий он на этот счёт не испытывал. Бледная Госпожа об этом деле и о нём самом теперь точно не забудет.

— Тварь Рогатая, — даже ругаясь, с такой перекошенной мордой он выглядел в лучшем случае комично, а на самом деле… Он выглядел жалко.

Роэман пошёл в свой гардероб. Он у него был не очень богатый. Но шарф там всё-таки нашёлся. Старый, чёрт знает когда купленный. Виталий Леонидович вернулся к зеркалу, замотал себе лицо. Нижнюю часть. Посмотрел. Ну, так, конечно, было получше. Надо бы ещё на голову что-то. Он снова пошёл в гардеробную. Но кроме старенького берета и тёплой ушанки, ничего не нашёл. Хотя у него была когда-то кепка, но где она теперь может быть, он даже не догадывался. Берет, конечно, ко времени года подходил больше, чем зимняя шапка. Роэ снова вернулся к зеркалу. Беретик был слишком кокетливый, благодаря ему он становился похож на профессора второразрядного вуза. Но делать было нечего. Уж лучше так, чем таскаться по городу с перекошенной мордой. Роэман набрал номер такси и заказал машину. Ещё раз взглянул на себя в зеркало, вздохнул и закурил.

Набережная реки Мойки. Он дал таксисту денег и приказал ждать. С реки так неплохо дует свежий ветерок. В другой раз он бы этого и не заметил, Виталий Леонидович и зимой ходил в плаще, в крайнем случае, в лёгком пальто, но тут, наверное, из-за яда, пока переходил дорогу и шёл до нужного адреса, продрог. Берясь за ручку двери, он подумал о том, что токсин нужно из организма вывести. И, кажется, он знал один верный способ. Но это потом… Потом. Сначала дело, а для дела ему нужны были деньги.

В салоне красоты «Медея» было тихо. Тут всегда было тихо. Это заведение мало того, что было очень дорогим, так ещё и записаться сюда было невозможно. Никто с улицы вот так, запросто, в этот салон на процедуры попасть не мог. О чем красноречиво говорили припаркованные в тихом дворике за автоматическими воротами «майбахи» и «бентли».

Тут всё шикарно, по первому классу. Мягкие ковры, зеркала, мебель, освещение. Сюда приезжают стареющие жёны крупных чиновников и олигархов. Даже из Москвы. Красавица администратор Марина Роэмана не знала, она вышла к нему из-за стойки, очаровательно улыбаясь и пытаясь загородить ему дорогу.

— Добрый день. Вы записаны на процедуры?

— Я к Майе Андреевне, — буркнул Виталий Леонидович. Ему было не очень хорошо, и он был не так вежлив, как обычно.

Девушка Марина сразу перестала улыбаться:

— Но Майи Андреевны тут нет…

— Не врите! — твёрдо сказал Роэман. — Она живёт над салоном, и вон та дверь, — он указал рукой на одну из дверей, — ведёт к ней в квартиру.

— Но…, - красавица явно пребывала в растерянности.

— Да не волнуйтесь вы, — произнёс Виталий Леонидович. Он старался не пугать девицу. — Не можете пропустить, так вызовите сюда Таню.

— Я сейчас, — Марина даже обрадовалась, что ей самой не придётся решать, пустить этого человека к Майе Андреевне или нет.

Она сказала по телефону всего пару слов и тут же улыбнулась Роэману:

— Татьяна Владимировна сейчас спустится.

Роэ в ответ кивнул девушке и подошёл к нужной двери. Стал ждать. Татьяна Владимировна, а проще говоря, Жирная Таня была у Майки секретарём и телохранителем. Она отрыла дверь, увидела Виталия Леонидовича, и первой её мыслью, первым её порывом было закрыть дверь обратно. И ведь сразу узнала его в берете и в шарфе.

— Жирная, — негромко рыкнул Роэман, положив руку на дверь. — Успокойся. Я никого не трону.

Двухсоткилограммовая женщина в чёрном костюме и с собранными в пучок на затылке рыжими волосами закрывала весь проход. И всё-таки она не решилась захлопнуть перед ним дверь. Таня только произнесла:

— Майя спит.

— Пусть спит.

Спит, так и спит, Роэ не будет её будить.

— А что вам тогда нужно?

Таня смотрит на него и прекрасно видит то, что произошло с его лицом. Ни шарф, ни берет тут ему не помогут. Но эмоций она не проявляет, вопросов не задаёт. И правильно делает.

— Деньги, — Роэ всё равно не нравится её внимательный взгляд. Он говорит чуть раздражённо: — Дай мне денег.

Такой поворот, кажется, устраивал Жирную Таню. Такие вопросы она могла решать и без Майи. Таня повернулась и быстро, для столь тяжёлого тела, пошла вверх по ступеням, покрытых дорогим ковром.

Роэ пошёл за ней. Богатое место. Она провела его в свой кабинет; даже тут, ещё не в самой квартире Майи, всё было шикарно. Таня, звякнув ключами, распахнула двери сейфа и, обернувшись к Роэману, спросила:

— Сколько вам нужно денег?

Виталий Леонидович отвечать ей не стал, он весьма бесцеремонно оттолкнул женщину от сейфа и полез в него сам. Нераспечатанная пачка пятитысячных купюр в банковский упаковке, ещё половина пачки, две пачки мелочи по тысяче и по две тысячи, перетянутых резинками, тоненькая стопочка евро, банкноты «сотки». Он сгребает всё, что есть, себе в карманы плаща и поворачивается к Тане.

— Это что, всё, что ли?

— Мы не ожидали вашего визита, — отвечает женщина.

— Мне нужны деньги, — твёрдо повторяет он.

— Сколько вам нужно?

— Хотя бы пять. — Роэ подумал, что ему предстоят большие траты.

— Пять миллионов рублей будут доставлены по указанному адресу, — говорит Таня, и в её голосе слышится: лишь бы тебя тут больше не видеть.

— Пусть привезут на Итальянскую, после пяти буду ждать.

— Хорошо, — она надеется, что его визит закончен.

— Мне надо выпить, — он идёт к небольшому столику, который заставлен дорогими напитками.

Жирная Таня ему ничего не говорит, молча смотрит, как он ищет среди бутылок то, что ему нужно.

Виски, коньяки, текилы, ещё чёрт знает что, наконец он находит то, что ищет. Водка «Финляндия». На треть пустая. Он отворачивает крышку и пьёт прямо из горлышка, не разматывая шарфа. Пьёт с удовольствием, надеясь, что спиртное поможет ему вывести из организма яд и приглушит боль. Таня просто стоит у двери и ждёт, когда же он наконец уберётся отсюда. Роэ отпивает едва ли не половину от того, что было в бутылке. Останавливается и переводит дух. Потом закручивает на бутылке крышку, а саму бутылку кладёт в карман плаща.

— Не забудь, я жду деньги.

Жирная Таня лишь кивает ему в ответ: всё помню.

Фисюк гнида хитрая. Если ему позвонить, он наверняка не возьмёт трубку. Мало того, он ещё после звонка и сорвётся куда-нибудь, чтобы не встречаться с Виталием Леонидовичем. Нет, с ним нужно «дружить» внезапно.

— Моховая, — сказал Роэ таксисту, садясь в машину. — Дом покажу.

Такси. Утро. Центр. Дождь и пробки. Людишки куда-то все едут, почему ещё не на работе? В одном кармане у него пачки денег, в другом остатки водки. Ему ещё бы поесть. Он ел после сна очень и очень много. Поэтому, чтобы не запомниться всем официанткам, ему всё время приходилось менять рестораны и кафе. Иногда на завтрак он брал себе двойную яичницу и двойные сырники, а потом шёл в заведение «Теремок» на Большой Морской и брал ещё десяток блинов с разными начинками. Сейчас он, наверное, заказал бы два десятка. Десяток с мясными и рыбными начинками, а ещё десяток с вареньями, со сгущённым молоком, с мёдом… И кофе, побольше хорошего кофе. Литр двойного эспрессо ему был бы в самый раз. Он был очень голоден, отличный признак, кажется, токсин терял силу. То ли от водки, то ли организм справился. Он вытащил бутылку, сделал ещё пару глотков.

А потом из мятой пачки «Мальборо» достал последнюю сигарету.

— Извините. В машине курить нельзя, — заметив дым, сказал водитель.

Роэ порылся в кармане с деньгами и сунул ему через плечо тысячную купюру. Вопрос с курением сразу был решён. Роэман стянул с лица шарф, чуть опустил стекло. Дым от сигареты вылетал, а обратно залетали капли дождя. Эх, как хорошо было бы сидеть тут в такси и не иметь никаких дел, ехать себе, беспечно попивая водку, ехать и думать, где лучше позавтракать. Он опять жалел, что связался с Бледной. Будь она неладна.

Фисюков дома не было. Они никогда не открывали дверь по-хорошему. А недавно ещё и замки поменяли. Но хозяева не закрыли в какой-то из комнат окно. Виталий Леонидович навалился на дверь и той ноздрёй, что работала, принюхивался к сквознячку, который просачивался в щель у косяка. Запах застарелой падали он ощущал, но ни старшего поганца, ни его сынка дома не было. Их зловоние он почувствовал бы сразу.

Жаль. Искать этих уродов было бессмысленно. Роэман знал, что у этих хитрых рыб по области, и в модных местах, и в самых глухих, имеется не менее десятка домов и дач. Уж кто-кто, а эти нелюди умели заныривать и могли не появляться в городе месяцами. Ждать их было бессмысленно.

Он уже доставал из кармана телефон, чтобы позвонить своему прикормленному менту капитану Митрохину, в телефонном списке значившемуся как «Лёлик». Но нажать на «вызов» не успел.

Спустившись, во дворе дома он увидел, как Фисюк и его сын выгружали из багажника старенького «Форда Мондео» какие-то свёртки и сумки. Жан Карлович Фисюк был человеком осторожным, это не Мартынов-покойничек, который разъезжал на «гелике». Машине Жана Карловича было лет пятнадцать, и это при том, что в каждом доме или на участке, которыми владел Фисюк, было припрятано по центнеру золотишка. В этом Виталий Леонидович был уверен.

— Что привезли, опять расчленили кого-то? — спросил он достаточно громко, подойдя к семейству сзади.

Фисюк резво развернулся к нему, смотрит поверх очков, у самого уже кончик носа дёргается, собрался кинуться, пакеты свои выронил, уже руки поднял и пальцы скрючил.

— Тихо, тихо, угомонись ты, — Роэ усмехается. — Ты погляди на эту петербуржскую интеллигенцию, чуть что — драться кидаются.

— Вы всё шутите, Виталий Леонидович, — шипит Фисюк-старший, да и сынок его оскалился.

Роэман как-то не обращал на сыночка раньше особого внимания, а тут пригляделся… Сыночек-то уже почти с папку ростом. Горбун, кривобокий, но уже сейчас в его руках чувствуется большая сила, а в глазах… осмысленная настороженность. Не такой уж он и тупой. Год, два, максимум три, и он будет силён. И вместе с папашей будет представлять опасность. Фисюк-старший и сам не подарок, а с этим подросшим упырём…

«Фисюк ещё пригодится, а сопляка дегенеративного нужно будет убить, но это после, после…».

— Слушай, Жан Карлович, мне нужен специалист… Мокрушник…

Фисюк смотрит на Виталия Леонидовича, он прекрасно видит перекошенное отёком лицо Роэмана.

— Мокрушник, вам? — нет, он не усмехнётся, и даже не улыбнётся мимолётно, а вот в глазах его острых Роэ прочёл насмешку.

— Да, мне нужен мокрушник, — повторяет Роэ. Ему неприятно, что Фисюк видит его изуродованное лицо, но дело есть дело, и никто за него его не сделает.

— А как же ваш Геночка Мартынов? Ах, простите великодушно, совсем из головы вон…, - Фисюк продолжает усмехаться одними глазами. — Он же почил недавно. Какая утрата… Хотел выразить вам свои соболезнования. Вы же теперь остались совсем один…

«О, сарказм от людоеда… Молодец. Уже пронюхал, гнида… Ладно… При следующей нашей встрече, долбаный урод, упырь поганый, я сломаю тебе руки и ноги, а потом на твоих глазах, в воспитательных целях, разорву твоего кривобокого ублюдка. На куски».

Но сейчас Роэман этого, конечно, интеллигенту не скажет. Он просто хватает Фисюка за руку, за ладонь, и выпускает когти прямо тому в кожу.

— Ты меня слышишь, Фисюк, есть у тебя мокрушник? Я, что, зря к тебе тащился, ну, давай, я уверен, что есть…

— Не надо, не надо этого…, - Жан Карлович пытается высвободить свою руку из когтей, но Роэман держит крепко, кровь течёт и пачкает обоих. А Фисюк шипит:

— Не надо, отпустите…

Стоявший до этого неподвижно сынок Фисюка вдруг сделал к ним шаг, и мордашка его дегенеративная уже не растерянная, он уже папашку спасать собрался.

— Стой на месте, недоделанный! — Виталий Леонидович поднимает руку в предупреждающем знаке. И сыночек останавливается, он ещё побаивается Роэмана, но вот долго ли это будет продолжаться?

— Зачем вы так? Ну зачем? — морщится Жан Карлович, и теперь в его глазах и намёка нет на усмешечки.

— Затем, что вы, интеллигенция, по-хорошему не понимаете, — отвечает ему Роэман холодно. — Давай мне своего мокрушника, Фисюк, давай, пока миром прошу.

— Хорошо, — наконец произносит тот, — отпустите, пожалуйста, руку, Виталий Леонидович, мне телефон достать надо.

Из руки текла кровь, капая Фисюку на старенькие и немодные джинсы, на куртку, уж что-что, а рвать кожу Роэман умел. Сначала Жан Карлович достал платок. Вытер кровь. Роэ терпеливо ждал. Фисюк достал телефон и стал искать нужного абонента.

— Он разборщик.

— Разборщик? — Виталий Леонидович вспомнил давно ушедшие времена.

— Разбирает машины, — пояснил Фисюк, — У него пара гаражей, пара боксов с подъёмниками, пара магазинов запчастей. На него работает две бригады угонщиков, в гаражах человек десять народу работает.

— Кавказ?

— Угонщики с Кавказа, слесаря — узбеки. Сам он азербод, но хочет, чтобы все считали его дагестанцем. Бороду отпустил, молится, на мечеть жертвует и всем говорит, что зовут его Мага.

— Но это же явное фуфло, — такой специалист был Роэману не нужен. — У тебя, что, нет нормального человека?

— Это самый нормальный из тех, кто ещё работает. Русских в этом бизнесе, Виталий Леонидович, уже почти не осталось. А за Магу не беспокойтесь. Он не фуфло, он не сам будет клиента оформлять, он подберёт специалистов. У него обширная база, он всех в городе знает. Найдёт нужных людей. Люди приедут, отработают — уедут к себе, у него всё всегда чисто.

— Да? А почему он подрабатывает? У него, что, с разборки денег на жизнь не хватает?

— Он со своими потрошит всякую незастрахованную ерунду. Автохлам. Дорогих машин не берет, их выстаивать нужно, прятать, со страховщиками разбираться, в общем, хлопот много. А сам очень жадный, вот и промышляет всякой всячиной.

— Очень жадный, — Виталий Леонидович на секунду задумался, а сам потрогал свою опухшую скулу, — очень жадный — это хорошо. Звони, скажи, что сейчас приеду для разговора.

— Прямо сейчас поедете? — уточнил Фисюк, нажимая «вызов».

— Тянуть нет времени.

— Мага, это я. Здравствуй дорогой, — заговорил Жан Карлович, как только связь установилась. — Подожди… Подожди… Я по делу. Да. Сейчас к тебе приедет один человек. Отнесись к нему со вниманием. Это важный человек. Угу… Да. Я дам ему твой номер… Да, он приедет сейчас.

Глава 19

Она совсем забыла про это. Два обожжённых пальца отвлекали девочку от всего остального. Она даже и не заметила, как пробежала Белый лес, поэтому дикая судорога, скрутившая ей левый бок, стала для неё неожиданностью. Света выбежала из леса и уже добежала до того места, где белый пепел не покрывал ковром почву. Тут её и прихватило. Сильно и сразу.

Светлана проснулась в своей постели, ей даже казалось, что она застонала от скрючившей её боли в рёбрах. Она сморщилась, замерла и почти не дышала, ожидая ослабления спазма.

«Только бы не заорать! Не перепугать мальчишек».

Когда каменные от судороги мышцы стали мягче, когда боль чуть-чуть отступила, девочка дотянулась до тумбочки и взяла телефон. Пять сорок семь. Она не выспалась. А тут новая судорога, на сей раз в левой ягодице. Так скрутила, что нога вывернулась. Вот они, волшебные листики. Нет, так она не выдержит, такую боль терпеть трудно. Светлана встала и, хромая, пошла в ванную. И правильно сделала. Там всё началось по-настоящему. Она едва успела запереть дверь, как тут же упала на пол. Не смогла устоять. Судороги следовали одна за другой, то правый бок стянуло, то снова ягодицу, а потом и живот начало крутить. Но особенно болезненными были спазмы в шее. Свету так кривило от них, что слёзы наворачивались на глаза.

Девочка не замечала того, что судороги в руках и ногах намного слабее, чем во всех других частях тела. Это она потом обратит на это внимание, а пока резкие спазмы скручивали её мышцы в тугие жгуты. И, пересиливая боль, от которой иной раз хотелось заплакать, она влезла в ванну и открыла воду. И, может, от тёплой воды, но ей стало легче. Она смотрела, как вода, окрашенная чёрным соком фикуса, утекает в смыв, и старалась расслабляться, когда очередной спазм крутил ей мышцы. В ванной она пробыла не менее получаса, за это время перетерпела все приступы и смыла с себя весь фикус. Она вышла из ванной и в коридоре едва не столкнулась с Нафисой.

Света удивилась, что она не спит. За сиделкой такое она замечала не раз.

— А я слышу, вы моетесь так рано. У вас хорошо всё? — спросила Нафиса.

— Всё нормально, — ответила девочка и пошла на кухню.

Странное дело, она очень хотела есть после всего этого. И если судороги прошли, ну почти, то вот боль в пальцах Свету всё ещё не отпускала. Включив свет на кухне, она вытащила хлеб, достала из холодильника упаковку с оставшимися в ней четырьмя сосисками, достала кетчуп и стала всё это быстро поедать. Поедала сосиски, даже не отваривая их, холодными. Но всё равно ей было очень и очень вкусно. Кетчуп выдавливала в рот прямо из пакета. Оставила отца без завтрака. Съела всё с большим количеством хлеба. Но голод почти не утолила. Поставила чайник, а пока он грелся, мазала булку маслом и не могла удержаться, чтобы не отщипнуть от неё немного, немного, ещё немного. Свердловские булки такие жирные, сладкие, вкусные. Как тут удержаться? Короче, булка до чая не дожила, Света чай пила с последними пряниками. Но один пряник она оставила. Одну чашку чая и один пряник она отнесла сиделке, хоть и не очень её любила. Та проявляла демонстративную активность, и в этот момент как раз переворачивала маму. Она обрадовалась принесённому чаю, но взяв чашку, Нафиса взглянула на девочку и тут же сделала круглые глаза:

— Ой, а что это у вас на…?

— Где? — спросила Света.

Сиделка указала себе на шею:

— Вот, и вот ещё.

Светлана пошла в ванную к зеркалу. И поняла, на шее было красное пятно из мелких красных точечек. А ещё красная полоса была на левом боку и на левом бедре. И мышцы там ещё немного побаливали, как после тренировки с хорошими нагрузками. Это придётся прятать. И от папы в первую очередь. Но все эти боли для девочки, долго и серьёзно занимавшейся спортом, были несущественны. Свету сейчас больше волновала другая боль. Она взглянула на свои пальцы. Белые волдырики никуда не делись. По идее, они уже должны были перестать её беспокоить. Но этого не происходило. Мало того, вокруг волдырей появилась тоненькая черная окантовка. Светлана много раз обжигалась, но такое видела впервые. Но к этой боли она уже почти привыкла и решила подождать, а тут и время будить братьев пришло. Пора было их собирать в детский сад и бежать в магазин, а то папе на завтрак есть было нечего.

На девочке опять был новый наряд. Одноклассницы, конечно же, это опять заметят. Перед дверью класса она даже остановилась. Прислушалась — урок уже начался — и стала поправлять свою непривычную для себя одежду. Света даже пожалела, что у неё нет косметички с зеркалом. Зеркало бы ей не помешало. Наконец она открыла дверь.

— Наталья Константиновна, можно войти?

Пожилая учительница даже взяла очки и нацепила их на нос, чтобы рассмотреть, кто это пришёл, она даже не узнала Светлану.

— Фомина? — учительница и не скрывала, что удивлена. — Ты хоть берет свой сними.

— Ого! — крикнул Дима Ковкин. Он сидел на последней парте и первый рассмотрел Светлану. — Фома, ты ли это?

И весь класс, как по команде, обернулся на неё.

«О Господи!». Девочка покраснела, она чувствовала, как горят щёки, когда шла на своё место.

— Берет, Фомина, берет! — напомнила ей учительница.

— Она не может! — кричали мальчишки.

— Наталья Константиновна… да пусть в нём сидит…