Во сне и наяву. Охотник Конофальский Борис

Глава 22

Банки, хоть Света и старалась экономить, на всю комнату чуть-чуть не хватило. На последние два метра от угла и до двери пришлась совсем маленькая горстка. Но, судя по всему, это уже не играло большого значения:

— Человек Светлана-Света, как вы себя чувствуете внутри периметра? — поинтересовался Лю, когда она закончила.

Света встала во весь рост. Да уж… Ощущения тут, в этой комнате, были не из приятных. Тут было душно. Очень душно.

— Тут плохо, — ответила она. — И глаза щиплет. Жжёт.

— Здесь прекрасно, — вдруг заявил Любопытный. — Первый раз за всё время моих наблюдений за этим местом я не ощущаю обжигающего течения вашего времени.

— А разве время обжигает?

Голос немного помолчал и заговорил с заметной долей удивления:

— Это очень и очень странно, как вы, постоянно находясь в его раскалённом потоке, не чувствуете, не осознаёте, что время вымывает из вас жизнь.

— Вымывает жизнь? — Света чувствовала обжигающую духоту в этом помещении, но никак не пронизывающий её поток времени. — Я ничего такого не чувствую. Мне тут дышать тяжело.

— А мне тут хорошо, — продолжал Лю. — Возможно потому, что у меня нет необходимости дышать. Вы создали мне отличную точку концентрации. Я уже знаю, что благодаря этой точке я увеличу радиус своего ареала, а возможно, и время пребывания с вами в вашем пространстве.

А Света уже не могла находиться в этом помещении, она вдыхала воздух, и ей казалось, что он горячий и едкий. Почти такой же, как и там, за Чертой. Только тут не было горячего ветра, зато были лениво и медленно летающие мухи, которые бились в грязное стекло большого окна.

Она вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Завернула на банке крышку и спрятала её в рюкзак: пригодится ещё. Девочка была собой довольна.

— И в который раз я благодарю вас, человек Светлана-Света, за то, что вы делаете для меня, — произнёс голос. — А сейчас я вас оставлю, мне нужно время, чтобы выяснить новые параметры моих возможностей и понять, насколько раздвинулись границы моего ареала. Завтра, имея новые данные, мы уже сможем начать планировать дальнейшие наши действия.

В принципе, это Светлану устраивало. В ресторане, за шашлыком и коктейлем, она договорилась с Анной-Луизой, что отнесёт ей листьев фикуса. Сначала Света предложила ей встретиться у здания Ленсовета, но Анна отказалась, сославшись на то, что там очень опасное место. А на уверение Светы, что место там совсем не опасное, Анна-Луиза ответила, что для такой крутой, как Света, возможно, и не опасное. Но для неё, и для других простых людей, вся улица Типанова и проспект Славы — это место верной смерти. Анна, попивая коктейль, сказала, что первая увиденная ею круглоголовая кошка может её прикончить и сожрать, не говоря уже о самой маленькой стае собак.

— Ты высокая и худая, а я, блин, — мелкий бодипозитив, ты по переходам метро просто идёшь, а я за тобой бегу. Бегу и ещё задыхаюсь.

И тут Светлана с ней согласилась. Анне сто процентов не удалось бы убежать ни от марабу, ни даже от самой медленной медузы.

— Ты за насыпь ходила, а мне даже из моих развалин страшно выйти, — закончила в тот раз разговор новая знакомая. — Ты крутая, Света. Из тебя выйдет настоящая феминистка.

Не то чтобы Светлана хотела стать феминисткой, она даже не очень хорошо понимала, что это значит, тем не менее эта простая лесть подействовала на девочку. Слыть крутой в глазах такой опытной и взрослой девушки, как Анна-Луиза, ей было приятно. И Света согласилась принести фикус в развалины.

Девочка позвала:

— Лю.

Но он не отозвался. Уже ушёл. Ну и хорошо. Он всё равно не одобрял её контакты с другими людьми в Истоках. Света быстро собралась. Надела куртку, попила воды, закинула рюкзак за плечи, взяла палку и вышла из депошки. От синих мальчиков, что Аглая развешивала на заборе больницы, уже и костей не осталось. Всё растащили, всё съели. Только чёрные, высохшие на солнце пятна под забором. Да кто-то набросал с десяток кусков битого кирпича. Может, им разбивали кости? Да нет, кости, наверное, собаки уволокли.

Интересно, а Аглая где? Света, позабыв про мёртвых мальчиков и битый кирпич, пару минут приглядывалась и прислушивалась. Но вокруг всё было тихо. Вот сейчас Любопытный ей точно не помешал бы. А без него… Разве узнаешь, что там в развалинах творится? Кто прячется за углами неразрушенных задний, разве разглядишь? Теперь же ей приходилось рассчитывать только на своё зрение и свой слух. И в большей степени на слух. Света не могла бы похвастаться тем, что стала лучше слышать. Но то, что она училась прислушиваться ко всем звукам, что её окружали, это было бесспорно. Мало того, что она прислушивалась к этим звукам, она училась их распознавать, классифицировать и даже обдумывать. Две мокрые птицы, сидящие на мёртвом дереве, при её появлении противно крякнули пару раз, и всё. Дальше сидят спокойно, дремлют после тумана, значит, считают, что им больше ничего не угрожает.

Запищали крысы, не одна, а сразу несколько — дерутся за еду, значит, тоже чувствуют себя в безопасности.

Медузы, марабу, птицы на старом дереве, стая крыс, туманные крикуны… С этим для Светы было всё ясно, эта живность не представляла для неё опасности, а даже помогала ей. А вот Аглая, эта тварь хитрая, если она рядом, она, конечно, прячется. Затаится, замрёт так, что и птицы на неё реагировать не будут. Эх, без Любопытного, конечно, непросто…

В прошлый раз Света обожгла Аглае руку ядом жабы, теперь припадочная будет ещё злее, а значит, Свете нужно быть ещё осторожнее. Она не спеша пошла к улице Гастелло, к дому с жабой. Всё время оглядываясь и ещё больше ко всему прислушиваясь.

Какой бы Светлана ни чувствовала себя крутой, но в этом Анна-Луиза права. Проспект Славы и вправду место небезопасное. И прежде чем туда отправиться, ей нужно было зайти в свои развалины, к своей жабе.

А жабу пришлось поискать. Она путешествовала по развалинам в поисках новых мокриц и многоножек. Зато ядовитого жёлтого жира за глазами она за последнее время накопила немало.

— Спасибо, жаба, — произнесла Светлана, размазывая яд по концу своего орудия.

Девочка перелезла через обломки плиты перекрытия, спустилась по груде битого кирпича к заросшему репейником куску целой стены и остановилась прежде, чем спрыгнуть вниз. Посмотрела, нет ли внизу чего опасного. И услышала знакомый звук. Да, этот звук она уже знала. Жирный и низкий, отлично слышимый в начинающейся жаре.

Девочка сразу поняла, что это муха. И муха не из тех тупых созданий, что часами бьются о полупрозрачное стекло депошки, и не те, что роятся тучами на Танцах. Ей мгновения было достаточно чтобы понять — это насекомое муходеда. Откуда она тут? Света чуть повернула голову в сторону звука.

И сразу в её левую щёку ударилось большое насекомое. Ударилось и повисло. Словно репей на одежде. Света даже не вскрикнула. Она давно уже поняла, что пугаться, вздрагивать, орать, махать руками и звать маму тут некогда.

Чудом она успела смахнуть эту тварь на землю. Мерзкое, жирное, с красными глазами, с лакированным брюхом насекомое зажужжало в пыли, пытаясь взлететь. Светлана ещё успела её и ногой притоптать. Бежать… Но первым делом накинуть капюшон.

И сразу новый звук, ещё одна летит, но этой мухе она даже не дала присесть на себя, девочка спрыгнула на асфальт и побежала по улице Гастелло к своей серебряной поляне. Но побежала не быстро и, оглянувшись на звук, увидела самого хозяина насекомых. Он ковылял на своих острых руках-костылях где-то за оградой больницы и тащился, сволочь, в сторону Светланы. Но был ещё очень далеко.

«Вот тварь! Чего ему тут надо, он ошивался за кладбищем, возле церкви, чего он сюда-то припёрся?».

Одна из мух гудела уже рядом, и ей пришлось ускориться, и лишь когда она пробежала метров двести, мух больше слышно не было. Света перешла с бега на быстрый шаг, шла оглядываясь и прислушиваясь. Была настороже.

Девочка вскоре вернулась на свою поляну из серебряного мха, тут ей было намного спокойнее, чем где-либо. По «серебру» она так и дошла до самой улицы Типанова, где и свернула налево, на ломаный асфальт широкого проспекта. И уже по нему она побежала на восток, к железнодорожной насыпи, и до своей, уже можно сказать, подруги, добралась почти без приключений.

— А я тебя издали увидела, — кричала ей сверху Анна-Луиза, когда Светлана уже карабкалась по развалинам к ней наверх. — Ты так быстро бегаешь! За тобой кошка увязалась, ты видела?

— Видела, они маленькие, нестрашные, в основном охотятся на крыс.

— Это на таких тощих и длинных?

— Ага, — Света уже забралась к Анне в развалины, и та её обняла.

— Они на крыс совсем не похожи, у них на хвостах волосы растут, — сказала Анна-Луиза.

— Да? А как их ещё называть? — Светлана уселась на удобный камень и стала раскрывать рюкзак, доставать оттуда коробочку с листиками.

— Не знаю.

— Ну тогда буду называть их крысами.

Она достала из коробочки два крупных, толстых листика с ладонь величиной.

— Чёрные листья! Вот это круть! — восхищённо произнесла Анна-Луиза, беря листочки. Она держала их почти нежно. — Никогда не думала, что раздобуду их. Всё время видела мужиков, что перемазаны этим соком, даже видела, как одна бабка старая тут рядом со мной мазалась ими, я потом нашла их выжатые, но чтобы так вот. Целые…

— От них, между прочим, потом судороги бывают, — сказала ей Светлана.

— Сильные? — спросила Анна, разглядывая листы фикуса.

Светлана кивнула в ответ.

— Сильные. Иногда кажется, что мышцы сейчас порвутся.

— Что? Болит сильнее, чем при месячных?

Девочка оттянула воротник и показала пятно.

— Судороги сильные, видишь, у меня на шее…

— Офигеть, ну а когда намажешься, что чувствуешь?

— Кажется, что ты можешь запрыгнуть на второй этаж.

— И ты запрыгивала?

Светлана улыбнулась:

— Да нет, конечно, но то, что ты от чёрного сока становишься и быстрее, и сильнее, и выносливее, это точно.

— Намного?

— Намного, — кивнула Света.

— А действует долго?

— От часа до двух. По-разному бывает. Но это всё неточно. Я сама ещё не очень много о листьях знаю.

— А кто тебя всему этому, ну, про листья, научил? — не отставала от девочки подруга.

— Никто. Сама всё… Увидела пару раз на других людях, один мужик на меня орал, что он намазан, ну, я нашла и сама попробовала.

— Блин, ты точно крутая, — произнесла Анна-Луиза. — Мне с тобою очень повезло.

Она так внезапно и сильно обняла Светлану, что та даже не успела отстраниться. А Анна прижалась крепко и чуть погодя произнесла:

— А если я намажусь листом, ты возьмёшь меня в «Радугу» за одеждой и обувью, как у тебя?

«Радуга»? Ну какая тебе «Радуга», Аня?». Светлана, обнимая подругу, чувствовала, под руками её вовсе не тренированное тело с большим количеством жира. И как ответить ей на эту её просьбу? Девочка не знала, что сказать, и поэтому решила сказать ей правду:

— Анна-Луиза… Ну, понимаешь… Ты не дойдёшь до «Радуги». Я же тебе уже рассказывала. Там очень много медуз, там придётся много бегать. Там придётся всё время бежать… А они хитрые, они умеют охотиться сообща… Одни тебя будут загонять на других. Устанешь — конец. Споткнёшься — конец. Зазеваешься…

— Да поняла я, — произнесла Анна со вздохом.

— Там придётся всё время бежать…

Подруга выпустила её из объятий, посмотрела как-то странно, не то с сожалением, не то с обидой, и согласилась:

— Да ясно… Бегать я не люблю.

Она отошла от Светланы и села на кусок бетона лицом на восток, к пролому в стене, с листиками фикуса в кулаке. Света подошла к ней сзади. Положила руку на плечо, ей сейчас было жалко Анну. Но она, вспоминая, как металась между медузами, понимала, что у Анны-Луизы практически нет шансов.

— Там, у «Радуги», и вправду будет очень непросто. Там нельзя ни ошибиться, ни остановиться… Понимаешь, там…

— Да знаю я, Сильвия говорила, район у парка Победы самый страшный, — отвечала подруга. — Просто голоса… Если не принимать колёса или наркоту, всё время слышатся голоса. Эти долбаные голоса… И ноют, и ноют… От их воя еда невкусная, даже секс неинтересный; если колёса на ночь не выпить, даже во сне зовут и зовут… По-настоящему только колёса от них спасают. Ты сама что пьёшь?

— Я? — девочка немного растерялась. Она из всех таблеток пила, наверное, только аспирин да что-нибудь от кашля.

— Ну, тебе что врач прописывал?

— Я не хожу к врачу. И ничего не пью.

— Не ходишь? А предки тебя не заставляют ходить к врачам?

— У меня мама в коме…

— Ах, да, ты говорила, — Анна-Луиза вздохнула. — Я просто думаю, что мне нужно уже собираться… Ну, туда, — она махнула рукой в сторону севера, — туда, к голосам, но без обуви и одежды туда будет трудно добраться.

Света уже стала думать о том, что ей самой, одной придётся сходить в «Радугу» за одеждой для Анны. Но обнадёживать подругу она пока не хотела, сначала нужно было поговорить с Лю. Поэтому девочка промолчала. А Анна-Луиза вдруг вытянула руку и сказала:

— Гляди, членомразь прётся к насыпи, — Света увидела мужчину, голого мужчину, который аккуратно приближался к железнодорожной насыпи. — Тоже за жуками пришёл.

Светлана этого не знала, но подумала, что у Анны удобное место с хорошим обзором, а Анна тут и говорит:

— Я тебя познакомлю с одной девочкой, наша, тут обитает, её Сильвией зовут. Она здесь уже давно, тоже слышит голоса, но никуда сама не идёт, боится. Она младше меня, даже младше тебя, но она умная. Всё тут знает.

— Сильвия? — девочке было странно слышать ещё одно иностранное имя. Аглая, Анна-Луиза, Сильвия.

А подруга, словно догадавшись по её лицу, о чём она подумала, объяснила:

— Ну, так-то её зовут Марина. Свет, ну мы ж во сне, тут все берут себе имена, которые хотели бы иметь в реальности.

Наверное, это было правдой, но Светлане это было не нужно, ей нравилось имя, которое дали ей родители.

Глава 23

Ей пришлось прятать пальцы от отца. Два чёрных пятнышка, что образовались на месте белых волдырей, бросались в глаза. Они, конечно, были небольшие, но на розовых подушечках пальцев их трудно было не заметить. Свете приходилось помнить о них и опускать руку или сжимать кулак так, чтобы папа случайно их не увидал. Чёрные пятнышки почти перестали болеть. Почти. Конечно, Света испугалась. Тем более, что эти два чёрных пятнышка были больше, чем волдыри. Она решила пойти к врачу, и как только вышла из дома, побежала не в школу, а в поликлинику.

А там сотни людей. Эпидемия. И главное, к хирургу тоже куча народа.

— По записи! — орут ей бабки-пенсионерки. — Тут нет очереди, все по записи! У вас какой номерок?

Слава Богу, тут как раз из своего кабинета вышел тот самый молодой хирург в дурацкой медицинской шапочке. Девочка кинулась к нему и пошла рядом.

— Вы Сергей Владимирович?

— Ну допустим, — на ходу отвечает врач.

— Извините, вы меня помните?

— А должен? — спрашивает хирург довольно ехидно.

— Я Фомина, — говорит Света.

— Это прекрасно, — отвечает хирург.

— Вы мне личинку с лица удаляли.

Хирург останавливается прямо посреди коридора, среди десятков людей, которые смотрят на них, заглядывает Светлане в лицо, смотрит внимательно.

— Помню, было, кому-то удалял, разве вам? У вас и шрама нет.

— Мне, мне, — быстро говорит девочка и указывает на скулу. — Вот тут.

Врач присматривается:

— И намёка на хирургическое вмешательство не вижу. Отличная загорелая кожа, без шрамов, без угревой сыпи и прыщей, средней жирности, вам можно в рекламе кремов сниматься. В вас мальчишки должны влюбляться пачками. Зачем вы ко мне пришли?

— Вот, — Светлана показывает ему пальцы с двумя чёрными пятнами на самых кончиках.

Хирург берёт руку девочки, поворачивает её к свету:

— Обморожение?

— Ожог, — отвечает Света.

— Идите ко мне в кабинет, заходите без очереди, идите сразу в операционную, медсестре скажите, чтобы готовила инструменты. Я сейчас приду и займусь вами.

«Без очереди, операционная, медсестре готовиться!». У Светланы подкашивались ноги, когда она шла в его кабинет. Даже и не заметила, как на неё стали ругаться бабки, когда она открыла дверь кабинета.

В операционной чисто и прохладно. Резко пахнет лекарствами какими-то. Огромные окна, ещё и лампы горят. Медсестра усадила её к столу. На столике рядом разложены инструменты. Блестящие, острые и, наверное, холодные. Светлане, конечно, страшно. Она большим пальцем всё время разминает чёрные пятнышки.

Наконец приходит врач, быстро обрабатывает свои руки, садится рядом и берёт руку девочки в свою. Берёт одну железную палочку.

— Значит, обожглась?

— Да, — кивает Светлана.

— Чем же можно так обжечься? Сталь варила в домашних условиях, что ли?

Света качает головой: нет. А он своей палочкой вдруг начинает тыкать в чёрные пятна. Света дёргается, ей больно, а он удивлённо смотрит на неё:

— Так это не некроз!

— А что ж это? — спрашивает девочка.

Хирург ей не отвечает, обрабатывает ей место какой-то жидкостью, берёт скальпель:

— Чуть-чуть будет больно.

Он делает ей малюсенький надрез. Свете больно, но она терпит. Появляется кровь, девочка всё равно смотрит, что делает врач. А тот берёт пинцет. И ковыряется в ране.

— Это не некроз, — повторяет он через некоторое время. — Ткань живая. На онкологию тоже не похоже, но я взял образец на биопсию.

Сергей Владимирович прикладывает к ранке ватку, пропитанную жидкостью:

— Прижми. С биопсией придётся подождать недельку другую. Это долгий тест, а вот с кровью мы тянуть не будем. Сделаем анализ. Мария Львовна, биохимию ей выпишите. Срочно.

— Сегодня она уже кровь не сдаст, — говорит медсестра. — Поздно.

— Ну, значит, пишите направление на завтра. Фомина, она у нас уже была, но она несовершеннолетняя, карточки в регистратуре ещё нет.

— Заведующая будет вам опять втык давать, — пообещала врачу опытная медсестра.

— Ну, у неё работа такая, — философски заметил Сергей Владимирович.

— Ладно. Сейчас напишу. Пойдёшь без номерка. Приходи в двести восьмой кабинет к половине десятого, очереди уже не будет, — медсестра на принтере распечатывает направление. — Натощак. Ни есть, ни пить, пока кровь не сдашь.

— Послезавтра у меня будет ваш анализ, — говорит хирург. — Приходите. Работаю с утра. Заходите без очереди.

Она почти весь путь до школы держала ватку на пальце. Забыла про неё. И лишь у школы вспомнила.

А на уроках сидела невесёлая, всё думая об этих чёрных пятнах. Всё было просто прекрасно. С ней ещё до звонка поздоровалась Люба Каховская. Одна из модных девочек класса.

— Привет, Фомина.

«Привет, Фомина!». Раньше она едва бы кивнула Светлане, если бы та с нею поздоровалась, а тут первая произнесла: «Привет, Фомина».

И мальчишки с нею заговаривали, пара девочек похвалили её новое платье, и она с ними поболтала, рассказала, где купила его. Но всё время она ни на минуту не забывала о своих пальцах и о том, что ей завтра сдавать кровь. Ну, и ещё про то, что она обещала Пахомову навестить его. Когда кто-то подходил к ней поговорить или когда она оборачивалась к Мурату на уроке, девочка зажимала кулачок, чтобы никто не увидел пятен. Так и прошли у неё занятия.

После четвёртого урока она решила уйти. И пошла к ближайшей точке, где делали шаверму. Купила две самые дорогие. Ещё литровую бутылку пепси-колы. И, сложив всё в рюкзак, вышла из забегаловки. Накрапывал дождик, и девочка, натянув перчатки, поправив берет, закуталась в тёплый жакет и раскрыла зонт. Она быстро пошла в больницу, ловко перепрыгивая лужи и грациозно уворачиваясь от брызг, что разлетались от велосипедов доставщиков. Розовое платье для Петербурга в октябре — дело непростое.

Она перебежала улицу. Дождь усилился, и она была по-настоящему рада, что купила эти туфли на платформе, они совсем не боялись мелких луж.

Света была уже у больницы, она остановилась, чтобы пропустить выезжающую из ворот скорую помощь.

Пальцы!

Из чёрных точек на пальцах пробежал слабый разряд тока и скользнул судорогой до локтя. А от локтя в плечо, под ключицу, до позвоночника и в шею. И всё это мгновенно. Девочка вдруг почувствовала… Почувствовала… Почувствовала… Она поняла, что…

Кто-то смотрел на неё сзади. Не осознавая того, что этого, наверное, делать нельзя, она сразу и резко развернулась в ту сторону. И увидала старенькую машинку. Из тех, что делали ещё при совке. Машина была припаркована метрах в тридцати от входа в больницу.

Шёл дождь, и рассмотреть, есть кто за рулём или нет, не было никакой возможности. Но Светлане это было и не нужно. Она была уверена, что там есть человек. И этот человек на неё смотрит. Ведь это была та же самая машина, которую она видела вчера в своем дворе. Та же самая машина. Светлане стало так страшно, что она тут же повернулась и побежала к дому. И зонтик ей уже не помогал, и луж она уже не разбирала. Это было глупо, глупо, глупо, конечно, но ничего с этим она поделать не могла. Это новое чувство в шее и затылке и старая машина её очень сильно пугали.

«Чего ему нужно? Ну что ему нужно от меня? Или он не один там?». Она бежала, то и дело оглядываясь, но сейчас машины не было видно. Она могла так бегать часами, и её сердце при этом работало как хороший мотор, ровно и стабильно, а тут оно застучало так, как будто она пробежала три самых кротких спринта подряд, выкладываясь при этом по полной.

Девочка бежала так неаккуратно, что забрызгала себе платье и чуть зонтик не сломала. Она не остановилась и не сбавляла скорости до самого своего дома. Забежала во двор, доставая из рюкзака ключи от входа в парадную, ещё раз обернулась, осмотрела двор, машину не увидела, забежала в парадную и, позабыв переодеться в подъезде в старую одежду, открыла свою дверь и влетела в квартиру. Она бросила рюкзак, зонт, скинула туфли. Иванова вышла из маминой комнаты на шум: кто пришёл? А Света, даже не взглянув на неё, побежала в свою спальню, окно которой выходило во двор. Она подошла на цыпочках к окну и из-за пыльной шторы одним глазком выглянула на улицу. Нет, девочка не увидела той машины и вздохнула уже спокойно, но не успела она выдохнуть, как та самая машина въехала во двор и стала медленно двигаться, ища парковочное место. Машина остановилась как раз напротив входа в её парадную. Светлана отпрянула от окна. Она боялась, что этот… из машины может её увидеть.

И сердце девочки снова бешено забилось. Нет, она не ошиблась, и ей не привиделось, это была та самая машина, которую она видела уже дважды. Света побежала в прихожую… Это вышло спонтанно, она и сама не знала, зачем это делала. А сиделка так всё и стояла в коридоре, взгляд осуждающий и в тоже время оценивающий. Она с интересом рассматривала новую одежду девочки.

И всё в её виде так и вопрошало: а это всё откуда у тебя? И новая хорошая одежда, и денег мне дала, ещё просила, чтобы я отцу про это не говорила. И что вообще с тобою происходит, кто тебя так напугал? Чего ты мечешься? Влипла во что-то?

Но ни одного вопроса Иванова девочке не задала. Но все эти вопросы Света прочитала во взгляде сиделки. Девочка поняла, зачем прибежала в прихожую. Света залезла в свой рюкзак и достала оттуда телефон.

Кому? Кому она собралась звонить? Ну не папе же. Конечно, не папе. Она нашла нужный номер. «Пахом».

Он откликнулся на вызов сразу, как будто ждал его.

— Влад…, - девочка говорила тихо, почти шептала.

— О! Светланка, хай! — Пахомов был явно рад её слышать.

— Привет, — она снова вошла в свою комнату и тихо, почти на цыпочках, подошла к окну. — Слушай, Влад. Я хотела к тебе сегодня прийти… Но не смогу!

— Ты не придёшь? — в голосе её приятеля легко угадывалось разочарование.

— Не могу, Влад. Честно, не могу. Я даже две шавермы уже купила, но не получается, — говорила она тихо, а сама опять выглядывала из-за занавески в окно.

— А что случилось-то? — кажется, Пахомов начинал волноваться.

— Я тебе потом всё расскажу, — обещала Света. Вообще-то ей хотелось рассказать ему всё сейчас, для того она и позвонила Пахомову. Но когда услышала его голос, то передумала, не нужно пока ему ничего говорить. Зачем его беспокоить? Пусть лечится.

— Ну ладно, — невесело ответил Пахом. — Ну а завтра хоть зайдёшь?

— Зайду. Куплю новые шавермы и зайду.

— Да не покупай, чего деньги тратить, так заходи. Просто.

— Ладно, ладно, — обещала девочка. — Зайду. А деньги у меня есть, я куплю шавермы.

— Свет? — говорит Пахом чуть насторожённо.

— Что?

— А с тобой ничего не случилось?

— Да нет, всё норм. А что? — врёт девочка.

— Голос у тебя перепуганный.

— Перепуганный? — Света хихикает, она хочет показать ему, что всё в порядке, но сама чувствует, что её хихиканье звучит фальшиво. Тем не менее продолжает: — У меня всё норм.

Зачем ему, больному, недавно прооперированному, знать о её проблемах, тем более что он всё равно не сможет ей ничем помочь.

— Точно?

— Точно, — отвечает она уверенно.

— Ну окей. Пока, Света.

— Пока, Влад, — Света отключила телефон.

А машина за окном никуда не делась. Отсюда ей не было видно, сидит ли кто в ней, но девочке и не нужно было ничего видеть, она чувствовала, знала, что там кто-то есть.

«Блин, а как мне за близнецами в садик идти?»

Да, это был вопрос. В том, что человек из машины следит за ней, сомнений у неё не было. Но кто это был? И тут выбор вариантов у неё имелся. К своим шестнадцати годам она уже обзавелась парой неприятных знакомств. Это мог быть человек наркоторговца Валяя. С ними шутки плохи, вон как они Влада избили. Или ещё хуже… там в машине был кто-то из десс, у которых Элегантная Дама отобрала Кровопийцу. Они пришли за ним. Или это мог быть просто мигрант-насильник. От любого из этих вариантов у неё по спине бежали мурашки. Ей было действительно страшно.

Глава 24

Он ударился об землю с такой силой, что только пыль заклубилась.

Одноглазый был крепок, очень крепок, но даже для него такой удар был слишком сильным. Несколько секунд ему понадобилось, чтобы прийти в себя, восстановить зрение и слух. Его ещё немного корёжило новое и не очень приятное ощущение. Он понял, что это такое. Боль. Особенно выражено это чувство было в правой нижней конечности, спине и затылке.

«Плечо». Он прислушался к нему. Нет. С «плечом» всё было в порядке. На удар оно почти никак не среагировало.

Боль. Боль он бы пережил спокойно, она для него была чувством новым и, может быть, даже интересным. Если бы не конечность. С нею нужно было разобраться. Но это после. Пока же Охотник лежал на спине и глядел в бездонное синее небо. Да, для него, рождённого, вернее, созданного, под потолком, небо, безусловно, было чем-то особенным. Если бы он мог пугаться, он даже испугался бы от ощущения его бесконечности. И на этом небе сияло белое, неровное, в короне своего сияния, пятно. Солнце. Одноглазый не знал, откуда ему это известно, но знал, что это оно и есть. Просто это было в нём заложено.

А ещё там, в небе, плыло удивительное создание. Радужное, переливчатое, светлое, ослепительное и, конечно же, живое. В этом существе отражалось солнце, и оно сияло в небе, почти не уступая светилу. Так сияло, что у Охотника от сияния этого существа даже слеза навернулась на его единственный глаз. Это было что-то прекрасное, и по красоте, может быть, даже равное Бледной Госпоже. Нет, нет… Госпожа, конечно же, была прекрасней, но то, что он сейчас видел, его тоже очень и очень впечатляло.

Боль тем временем и в спине, и в затылке уже утихла. Но вот нижняя конечность… Он, опираясь на землю, медленно сел и взглянул на ногу. Повреждение было значительным. Ступня была вывернута внутрь, а из голени, чуть ниже колена, торчал розовый и острый осколок кости. Из проколотого костью отверстия сочилась тёмная жидкость. Ему сразу стало ясно, что при таком расположении кости восстановление конечности попросту невозможно. Кость нужно было ввести внутрь ноги, состыковать её концы для сращивания и дать конечности несколько часов покоя. Он всё это знал, но вот его верхние конечности… Они не были приспособлены к такой тонкой работе. У него было всего по четыре пальца с мощными плоскими ногтями. Этими пальцами он легко мог разрывать ткани других существ, мог быстро копать мягкий грунт, ломать и даже расщеплять дерево, но для хирургии они подходили плохо. Здесь не было тех неприятных существ, что служили Госпоже. Поэтому тут некому было ему помочь. И он начал вправлять кость сам, чем мог, и как умел. Его серая, толстая и необыкновенно прочная кожа, служившая отличной защитой всем его внутренним органам, теперь только мешала. И ему пришлось приложить немалые усилия, вытягивать и выворачивать ногу чтобы просто загнать кость внутрь голени. И это было ещё не всё. Теперь там, внутри, среди тканей, мышц, сосудов и сухожилий, нужно было состыковать концы сломанной кости. Сблизить их. На боль он не обращал внимания, но даже не будь боли, всё равно это было бы очень непростым делом. Кожа Одноглазого первый раз в его жизни покрылась испариной. Он тяжело сопел. Ему приходилось запускать в открытую рану свои толстые пальцы, нащупывать нужное положение костей. Да, всё это было непросто. Очень непросто. И длилось довольно долго. Но через некоторое время всё-таки ему удалось правильно разместить обломки костей. Он не знал, что в таком положении их нужно как-то закрепить, но знал, что кости понадобится время, чтобы срастись. Время и покой.

Одноглазый вытянул ногу и решил оставаться на этом месте несколько часов, посидеть в неподвижности, пока кость «схватится». А там действовать по обстоятельствам.

«Плечо» — с ним-то всё было в порядке. Большой кусок кожи на левом плече, в виде правильного пентагона, каждый угол которого заканчивался серым и прочным, как железо, когтем, был частью его плоти, которая могла некоторое время жить сама по себе и даже на расстоянии сохраняла с хозяином невидимую связь. «Плечо» никак не пострадало от удара. Череп у него был крепок, как и костяк, если бы не нога, он уже мог бы приступить к охоте.

Ему тут нравилось. Тут было красиво. Одноглазый принюхался. Запахи. Его окружали сотни запахов, и отталкивающие, и манящие. Конечно, здесь ничто не пахло так же хорошо, как Госпожа, но запах Госпожи нельзя было ровнять с теми запахами, что сейчас доносил ему горячий ветерок. Это были совсем другие ароматы. От запаха Госпожи хотелось встать на колени и склонить голову. Следы, что оставила нога Госпожи, хотелось вылизывать, а от некоторых из местных запахов его пасть наполнялась слюной и начинал бурчать живот. Ему хотелось встать и пойти посмотреть, что же это там так… приятно, так заманчиво пахнет.

Одноглазый решил обернуться, ну, насколько это позволяла нога, которую он старался теперь не беспокоить. Ему хотелось осмотреться. И первое, что он увидел у себя за спиной, — это свисающие откуда-то сверху неприятные, рыхлые и липкие, тонкие куски, несомненно, живой ткани. И эти самые куски, извиваясь, быстро двигались к нему, при этом разлетаясь в разные стороны, чтобы охватить его со всех сторон. Липкие жгуты, на концах которых имелись расширения, похожие на человеческие ладони.