Одинокая лисица для мажора Чередий Галина

Глава 27. 2

— Помочь чем надо? — услышал голос Лиски и увидел ее силуэт, застывший в проеме входных дверей.

Солнечный свет бил ей в спину, рыжие кудряшки под ним пламенем прямо вспыхнули, ослепляя меня. Сама тоненькая, чуть не прозрачная, нереальная прямо какая-то, косыми лучами светила облизанная так, что от ревности и жадности давиться впору. Моя живая свеча, от вида которой у меня и в груди мигом полыхает, и в голове дым-дурман, пальцы сцапать крючит, а уж ширинку рвет просто адски. Сквозняком аромат ее до меня донесло, и я чуть плечом в косяк не врубился, так шатнуло мгновенным опьянением.

— Нет, чего там помогать! — отмахнулась невидимая для меня Рокси. Для меня сейчас все, кроме Лисицы моей, невидимки. — Осталось овощи настрогать, мы с Леной сами. Гуляй, свежим воздухом дыши.

— Уж воздухом я надышалась по лесам, спа…сибо, — на последнем слове моя девочка осеклась, заметив меня. И тут же взгляд ее заметался, как будто она силилась не смотреть на меня ни в коем разе. — Привет, Каверин! Как твои дела?

— Только что стали просто ох…фигительно хороши, — усмехнулся я. Серьезно, мелкая? Ты думаешь, я позволю тебе съехать на светское общение ни о чем, когда все горит огнем внутри. И не у меня одного, вижу это яснее ясного. Твой румянец, тот самый, на который меня еще тогда в моей тачке так повело, выдает тебя с потрохами. Жаркие угли под слоем снега. И трепет резных тонких ноздрей палит тебя.

— Ну… я рада. Ты хоть в больницу хо… — Входная дверь закрылась за ее спиной, отрезая от света и посторонних, и я стоять на месте больше не смог. Рванул вперед, с лету запуская обе пятерни в ее волосы. Запрокинул ее лицо навстречу своему, вдохнул, как будто первый раз за эти сутки, и поймал ее губы своими, проглотив шокированный выдох, что уже через секунду превратился в стон облегчения, сливаясь с таким же моим. Потому что ощущалось все именно так — блаженство от молниеносного исчезновения без конца грызущей боли. Нежности в поцелуе не вышло, она только внутри разливалась, распирала, вот-вот порвусь, но первой была лютая жажда, что крушила мои мозги сразу в пыль. Я пил мою девочку, а не целовал, жадно давился ее вкусом и тискал, нахапываясь ощущением ее тела в моих трясущихся от жадности лапах. Втирал Лиску в себя, заделывая ту самую дыру во всю душу, что выросла всего за одну ночь без нее.

— Совесть есть, Каверин? — раздался грозный окрик Камнева где-то за пределами нашей вселенной, и Лиска дернулась, разрывая наш соленый из-за треснувших обветренных губ поцелуй.

— Твоя комната, — прошептал, не найдя сил обернуться к нему. Ведь для этого я должен перестать смотреть на мою мелкую. Так что не существовало пока никакого Ярослава Камнева в моей сиюминутной системе координат. Чего не скажешь о в миг вспыхнувшей от смущения мелкой.

— Яр, привет! — хрипло приветствовала она хозяина дома, выглянув из-за моего плеча. — Я… спасибо за все!

— Твоя комната, Лись, — повторил я. — Сейчас же.

— Не за что, — откликнулся Гризли. — И идите уже.

Покраснев еще сильнее, Лиска схватила меня за руку и потащила к лестнице тем не менее решительно.

— Роксана сказала, ты поговорить хотел, — едва войдя в комнату, она отпустила меня и отступила. Как бы не так!

Я отвлекся только на то, чтобы подпереть дверь стулом, ведь непрактичные хозяева замком или щеколдой не озадачились.

— Точнее уж — повторить все уже сказанное, Лись, — пошел я на нее, нахально тесня к кровати. — И напомнить, почему все твои доводы против нас вместе — полное говно.

— Стой, где стоишь! — выставила она свою дрожащую руку, останавливая меня в полушаге от себя. Я пожал плечами и плюхнулся на колени, таким образом сократив еще расстояние. И чуть не заурчал довольно, скользнув по ее обнаженным ногам ладонями. Опять в шортах коротеньких, кайф! Но носить такое в люди без меня рядом нужно запретить на хрен! Сука, всегда считал вот эту вот херню в мужиках признаком недостатка мозгов и уверенности в себе. Разве когда ты точно знаешь, что хорош, то морочишься о таком? Наоборот, тащишься, что девку рядом с тобой все глазами жрут, а поимеешь ты. Но, выходит, все не так однозначно. Когда это только твое, то хочется спрятать, а не хвастаться, чтобы кто-то мог бельмами елозить. Чтобы только тебе и для тебя.

— Стою вот прям весь, Лись, — пробормотал, добираясь до ее ягодиц. Стиснул их, толкая ближе к себе и утыкаясь лицом в ее живот. — Аж гудит все, как стою.

— Ну и в каком месте это “поговорить” называется? — фыркнула она нервно, хотя, скорее уж, выдохнула судорожно, когда я присосался к полоске голой кожи между шортами и футболкой, тиская нещадно плененную мною ее задницу. Бля, ну кончить можно как хорошо-то! Но отпустить придется.

— Что-то не так? — глянул я на нее снизу вверх, расстегивая пуговицу и молнию. Аромат ее возбуждения ударил мне в бошку не слабее кулака достойного противника, а уж от вида влажного пятна на белом трикотаже трусиков окончательно вставило. Приложился к нему губами и потянул носом, добивая себя. — Ли-и-ис-с-сь! Хочешь? М? Хочешь ведь! Меня хочешь.

— Ну и гад же ты, Каверин! — прошипела зло она, резко наклонившись, и начала дергать футболку с меня. — Сними!

Угу, только с тебя первой. Я стянул по ее ногам вниз шорты вместе с бельем и боднул, роняя Лиску на кровать позади нее. Чертовы тряпки застряли на ее ботинках, не давая развести ее бедра, но мне ее попробовать надо было так, что просто финиш. Прижался ртом к ее лобку, нырнул языком между мокрыми складочками, нащупывая кончиком волшебную кнопку, и моя девочка с громким стоном взвилась над постелью, выгибаясь в спине.

— Тш-ш-ш! Спалят нас так, Лись! — пробормотал, победив-таки один из ее чертовых говнодавов и избавив и от него, и от пут одежды.

Раскрыл ее для себя, отстранился, нажираясь визуально видом этой розовой мокрой плоти, тащась от этого промедления, предвкушения насыщения. Сука, я хочу жить в ней! В ее голове, в ее душе и да, вот здесь, в этом мокром, обжигающем пряно-соленом и дико сладком местечке тоже, какой бы дикой пошлостью это ни звучало.

— Ну, Каверин, же! — требовательно рыкнула мелкая, взбрыкнув бедрами и глянув на меня голодно и пьяно одновременно. Щеки пылают, глаза одурманенные, губа закушена. Моя дерзкая, все еще почти невинная Лисица, что получала удовольствие только от меня, и так я все желаю и оставить. Надо, чтобы и она этого же желала так же сильно.

Я лизнул ее с оттягом, проникая в нее кратко, но глубоко языком и тут же лишая этого, и щелкнул кончиком по напряженной сверкающей жемчужине клитора. Запустил волну дрожи по ее телу, выбив новый стон, и тут же оборвал это.

— Это ты хочешь прекратить, Лись? — прошептал, только дразняще обдувая ее промежность дыханием.

— Что? — вскинула она голову, глядя непонимающе и даже чуть обиженно.

Я поцеловал снова, теперь как в губы, лаская уже в полную силу, облизывая и ловя новую волну ее ерзаний и дрожи. И опять остановился.

— Отказаться ты от этого хочешь, мелкая? М? — спросил, смакуя вкус.

— Ты, бл*дь, издеваешь…о-о-ох…с-с-с-ся? — она бы и хотела, наверное, прозвучать грозно, но очередной поцелуй испортил весь эффект.

— Нет. Я разговариваю, как и собирался. Предметно и по пунктам. Ты хочешь не чувствовать вот этого больше?

По вспыхнувшему гневом лицу Лисицы я понял, что выбрал неверную тактику за мгновение до того, как она рванулась из-под меня, зашипев:

— Да я тебя сейчас… — Но я был готов и вцепился намертво в ее бедра, разводя их еще шире и буквально ныряя в ее влагу и жар лицом.

Вылизывал, заласкивал, давя сначала сопротивление, не слушая ругательств, а потом просто глотал-пил-впитывал ее реакцию, удерживая на месте, пока Лиску мою гнуло и трясло от каждого моего движения. Она взивалась дугой над матрасом, упиралась пятками мне в плечи, норовя ускользнуть. То загребала покрывало под собой до побеления пальцев, то начинала лупить ладонями, а то загоняла ногти в кожу моей головы. Протяжные стоны стали рваными всхлипами, голова металась, пока она не взлетела, каменея всем телом, прежде чем рассыпаться, излиться на меня жидким огнем. Самого швыряло и раскачивало, на волнах ее стонов и дрожи. Сожрал ее оргазм, став еще голоднее, чем был. Не остановился ни на секунду, забив на ее “немогунемогунемогубольше” невнятные причитания, и, скалясь про себя обезумевшей зверюгой, повел на новый круг. Теперь вместе, Лись!

Глава 28. 1

Я безмозглая, слабая на передок идиотка! И мне на это плевать, вот совершенно. Я ведь всю дорогу нервы себе на кулак наматывала, гоняя в голове, как и о чем буду говорить с Антоном. Да что там дорога! Я и дома еще ходила, на стены натыкалась, постоянно проваливаясь в свои мысли. А ночью просто извелась. Ныло все внутри, куда там больному зубу или ранам с ушибами! Только задремлю, и тут же подскакиваю, и таким опустошением и ознобом накрывает, что впору решить, что простудилась я конкретно или заразу какую подхватила. Угу, даже имя собственное у этой заразы есть. Лихорадило всю, потряхивало и хотелось-хотелось чего-то, мучила вроде как жажда, да только водой она не утолялась. А то и накрывало… Вдруг он подался куда… к невесте или в такой же клуб, куда меня водил, и там, в подсобке с ветошью и всяким хламом… Ловила себя на том, что аж зубы до скрипа сжимала, а за ребрами — как резервуар с кислотой вместо легких.

А когда Корнилов с его Леной вдруг решили остановиться, увидев на воротах одного из домов в камневском поселке растяжку о продаже, и посмотреть его, я чуть не заорала и не рванула вперед пешком. Добегу и скажу этому дураку упертому все… Не знаю еще толком и что, но вот прям все!

Но только вошла, увидела, вдохнула — и выдохнуть не могла, пока сам Антон ко мне не метнулся и патлы мои не сгреб, поцеловав. И тут же подумалось: да пошло оно все на хер! Права Роксана, права! Хорошо тебе — кайфуй, не тормози. Хочется — бери, по рукам себя не бей. Уносит от одного касания — лети! И гори оно все синим пламенем! Не хочу я ни думать о последствиях сейчас, ни нести за них ответственность. Что, мне больше всех надо? Да мне сейчас вообще ничего и никого, кроме этого проклятущего мажора, не надо!

Камнева я едва заметила, дорогу в мою комнату в их с Рокси доме и не запомнила. Только ощущение горячей руки Антона в моей, пока тащила его наверх. Мы должны были поговорить… да… поговорить… Но вместо этого я в мгновение ока очутилась опрокинутой на постель с раздвинутыми ногами и его головой между ними. И кончающей так, что почудилось — у меня внутри мышцы порвутся от тянущих глубочайших судорог. А все потому что во мне не хватает, недостает, его недостает. От кончиков пальцев на ногах подогнувшихся до пылающих ушей и в то, что было мозгом — разряд-разряд-волна, и опять, и снова. Из глаз слезы ручьем, сердце давно порвалось, не вместив весь обломившийся мне кайф. Нет-нет-нет, я точно этого не переживу! Сжалившись надо мной, Антон отпустил наконец, вырубая жесткий поток электричества, что безостановочно посылал каждым бесстыдным поцелуем сквозь мое тело, превращая позвоночник в дугу. Я разлепила веки и увидела его, разрывающего зубами серебристый квадратик.

— Лись… мне… мне… да? Да, Лись?

Я все еще задыхаясь, смотрела впервые в жизни, как мужчина раскатывает по стволу презерватив. Мой мужчина. Первый. И черт возьми, от этого зрелища воздух стал еще горячее, хотя куда уже — и так ведь чистый пламень в легких.

— Лись?! — Антон замер, шаря по моему лицу ошалевшим и одновременно встревоженным взглядом. А я пялилась на его кулак, сжавший ствол у основания, отчего темная вершина в почти прозрачной одежке стала как будто еще массивнее. Охренеть! Он был во мне. Уже был. И я жива. Мало того, хочу опять. — Говори со мной!

А я не могла. Только закивала, сглатывая от все той же неутолимой жажды совсем не по воде. А ведь вот несколько секунд назад мне казалось, что все, я умру, не выживу, если все продолжится. А сейчас смотрю на его побелевшие от напряжения костяшки, на ствол, обвитый выступившими венами, на головку, гладкость и вкус которой помню, как и то, как шокирующе она ощущалась во мне, и мое тело реагирует само собой. Волна сладко-жаркая, и позвоночник снова гнет непроизвольно в пояснице, подстраивая под лучший угол будущего проникновения. Волна — и бедра расходятся еще шире, желая принять вес Антона поверх меня, что само по себе неведомое прежде наслаждение. Волна и мышцы внутри творят нечто мне неподконтрольное, сжимаясь и тут же расслабляясь, раскрываясь, что ли, как цветок навстречу солнцу. А руки тянутся к его плечам и шее, чтобы вцепиться, сцапать, притянуть к себе. Его губы, которые я поймала своими, мокрые и соленые, мягкие в первую секунду, но твердеют, когда я чувствую первое проникновение.

— Сука-сука-сука… — хрипит Каверин, разорвав наш порочный поцелуй с моим вкусом и приказывает, задыхаясь: — Если будет больно скажешь! Лись! Скажешь, поняла?

Ох, господи, как же его было уже много и нисколечко не достаточно! Я изогнулась под ним, обвила его ногами, вогнала пятки над его твердыми ягодицами, вынуждая заполнить меня. Голова запрокинулась, накрыло новой волной тех самых дико-сладких спазмов, но теперь все было по-другому. С Антоном внутри меня это было почти невыносимо. И да, боль была, но иная, та, что только добавляет остроты, выбивает последние жалкие крепления у моей покосившейся крыши.

— Лись-Лись… угробишь так меня… — Антон чуть отступил, заставив меня вцепиться в него сильнее, и мягко толкнулся обратно, посылая новую пронзающую волну, еще сильнее и глубже той, которую я сотворила. — А-х-хр-р-р!… Еще… сожми так еще!

Я едва понимала, о чем он просит, о чем вообще хрипит у моего рта, только удерживала на себе, в себе, отчаянно боясь потерять нас, контакт этот хоть на мгновение, и, похоже, это и было тем, чего мой мажор желал. Его лицо искажалось, кожа заблестела испариной, веки отяжелели, спина под моими жадными ладонями бугрилась напрягающимися мышцами, а бедра двигались сначала плавно, убивая меня долгим, безостановочным скольжением не столько во мне, сколько прямиком по голым нервам. Моя голова бессильно падала, но тут же начинало не хватать поцелуев Антона и его бессвязного пошлого бормотания в мои губы, и я рвалась к нему назад.

— Девочка моя хорошая… моя… — Твоя… А ты мой, мой! — …больно без тебя… жесть адова… сердце вон… — И мне. И сердце вон, и душа в клочья. — Моя… моя… поняла? Никому… слышишь? Никому…

Волны-толчки становились все чаще, рваными, теряя плавный ритм, внутри все сжималось жестче-жестче, разгонялось, неслось уже неудержимо, так что не было сил больше терпеть, и я заметалась, не зная, как спастись от еще одной волны. Той самой последней, что расшибет меня вдребезги. Но сильное тело надо мной, плоть внутри меня, рот, что целовал без остановки шею, задранный до предела подбородок — все это сумасшедше сладкая западня, что надежно удержала, не дав ускользнуть. Никакого спасения, никакой пощады, только эйфория, что захлестнула окончательно, отправляя почему-то не на дно, а в безвоздушное пространство где-то высоко-высоко, где мое тело не имело веса. Его вообще не стало самого по себе, только нечто единое с другим телом, родным, сильным, содрогающимся с моим в унисон в нашем общем наслаждении.

Пару минут мне казалось, что я превратилась в какое-то желе или вовсе жидкость, и Антон вплавился в меня, погрузился, подчиняясь гравитации, перемешав нас совершенно, и мы ни черта потом не разберемся, где чья конечность, и не разделимся обратно. Но это заблуждение мгновенно рассеял гулкий удар по двери и голос Корнилова:

— Господин Каверин, попрошу вас выйти из комнаты Елизаветы!

Я вылетела из-под мажора, будто была смазана жиром, хотя, учитывая слой пота, недалеко от истины. Чуть не грохнулась, споткнувшись о свой же ботинок, заметавшись в панике диким взглядом. Корнилова, славатехосподи, в комнате не было, а Антон успел поймать меня за локоть и уронил задницей обратно на кровать.

— В душ сходи, успокойся! — ровно велел он, поднявшись и начав невозмутимо приводить свою одежду в порядок. — Я пойду разберусь, а ты спускайся, как будешь готова.

— С ума сошел? — зашипела я, дерганно принявшись натягивать обратно трусы и шорты. — Сиди тут, я сама сначала…

— Лись! Херни не городи! — отрезал он и пошел на выход.

— Стой говорю! — придушенно взвизгнула, откровенно паникуя уже, и, едва успев застегнуть ширинку, повисла у него на локте.

Глава 28. 2

Вот так мы и предстали перед Корниловым, Камневым и Боевым — потные еще, взмыленные и растрепанные, шмотки мятые, сексом пахнущие за километр и босые.

— Миха, не жести, дети тут и жены ведь, — негромко сказал Яр, подперший мощным плечом стену. — Да и мебель я свою люблю.

— О, обои точно под замену. Не моющиеся же они у вас тут, — хохотнул Боев.

— Компенсирую, — практически выплюнул Корнилов, следуя пристальным и каким-то таким стылым взглядом по Антону с головы до ног, что меня аж жутью пробрало. Я его никогда таким не видела. Мой Корнилов — конкретный и местами строгий дядька, но этот вот уже реальный монстрила, с однозначным желанием калечить и убивать в глазах.

— Не нагнетайте, не обоссусь, — все так же без малейшей нервозности ответил трем реально превышавшим его в живой массе и мастерстве костоломства бугаям мой мажор. Нет, он ни разу не дрыщ и постоять за себя может, видела собственными глазами, но алле, ни одному из этих головорезов не противник.

— Корнилов, это все не то, что ты ду… — рванула я вперед, но гадский мажор технично перехватил меня поперек талии, развернул в мгновение ока и направил обратно в комнату, куда я и влетела по инерции собственного движения. И прежде чем развернулась, дверь передо мной захлопнулась.

— Все именно то, чем выглядит, — раздался с той стороны голос Антона. Он что, самоубийца, бл*дь?!

— Да вы ох*ели, что ли! — завопила я, врубившись в дверь плечом. Она дрогнула, но не открылась. — Какого хера!

— Для меня это выглядит как паскудное совращение невинной девочки прожженным бабником… — отчеканил невидимый мне Михаил, повышая градус моего страха своим ледяным тоном.

— Да никто меня не совращал! — заколотила я кулаками по дереву. — А ну открывайте!

— …Что усугубляется еще и тем, что девочка находилась в нестабильном психическом состоянии из-за стресса и страха смерти… — продолжил, не обращая внимания на мои вопли, Корнилов сухо, будто патроны вгонял в магазин, готовясь моего мажора пристрелить.

— Да сам ты псих, Корнилов! — взбесилась я, развернувшись и начав колотить пятками. — Я совершеннолетняя, гады! Право имею с кем хочу! Открывайте!

— Согласен, со всеми пунктами обвине… — с явной насмешкой начал Антон, но осекся, и за этим послышался глухой бум о стену, его рваный выдох и шипение “сука-а-а-а!” мажора.

— А-а-а-а-а-а-а-а! — завопила и забилась я уже истерически. — Не троньте! Не смейте!!

— Вношу предложение: перенести продолжение нашей беседы, господин Корнилов, куда-нибудь в другое место, — прохрипел Каверин. — Камнев, побудешь тут? Хреново иметь двери без замков, учти на будущее.

— Сволочи! Я вас всех убью! Анто-о-он! — завывала я.

— Лись, все нормально! Мы поговорим, и я вернусь, — сказал он мне через дверь.

— Я бы на вашем месте на это не рассчитывал, господин Каверин.

— Корнилов, миленький, родненький, не надо-о-о! — перешла я на мольбы. — Не трогай его! Это все я! Я сама! Корнилов, ну, пожалуйста-а-а, сука-а-а!

— Лиза, не ругайся! — Вот и весь ответ.

Ах вот вы как, значит! Ну сами нарвались!

Метнувшись к окну, я его распахнула и, вывалившись почти по пояс, заорала, что есть сил:

— Роксана-а-а! На помощь! Они Антоху убиваю-у-ут!

Краем глаза засекла, как в комнату ворвался Яр и ломанулся ко мне. Да счаз! Я плюхнулась задницей на подоконник, стремительно развернулась и через секунду уже стояла на карнизе, продолжая орать.

— Ро-о-окси-и-и! Помоги-и-и! Спаси-и-и!

Камнев вывесился в окно и принялся требовать, чтобы я немедленно вернулась, перемежая уговоры отборным матом. Внизу появилась Роксана с перепуганным лицом, Катя с ревущим Егором на руках, Шаповалов и еще кто-то, мне похер.

— Гризли, я вас поубиваю! — зарычала Камнева, присоединяясь к моим угрозам, и ткнула пальцем в меня: — А ты живо вернулась назад!

— Не пойду! — уперлась я. — Пусть они моего мажора отпустят и трогать не смеют!

Камнев из оконного проема пропал, зато появился Антон. Вокруг рта кровь размазана, побледневший, глаза по кулаку, но в остальном целый. И тут же начал вылезать ко мне со своим “Ли-и-ись!”

— Ты долбанулся! — заверещала я. — А ну обратно залазь! Нас двоих не выдержит!

— Ну сдохнем тогда по Шекспиру, и похоронят нас вместе! — оскалился дурной камикадзе, протягивая ко мне руки.

— Лизавета, а ну живо вернулась в комнату! — это уже Корнилов за спиной Каверина загрохотал.

— Слово дай, что ты его не тронешь! — потребовала я.

— Да охота была мараться!

Я бочком пошла обратно к окну. Зараза, высоковато и ссыкотно, однако, оказывается.

— Придушу, заразу! — Антон сцапал меня и затянул обратно, тут же обнимая и начиная раскачивать, а я… Я опять разревелась, как дура какая-то, честное слово.

— Лизавета! — Корнилов бесцеремонно отнял меня у Каверина, быстро осмотрел на предмет повреждений, ляпнул ладонь на затылок так, будто на самом деле боролся с желанием подзатыльник мне отвесить, и тоже обнял. — Ну что же ты бестолочь у меня такая-то? Ну что ему было бы, а? Поговорили бы по-мужски и все.

— Ага, вы поговорили, а мне потом с ним жить и лечить его.

— Ли-и-ись! — выдрал меня из Корниловских лап мажор.

Да что они все меня тискают, как мягкую игрушку? Хотя… пусть их. Приятно даже, и сопли со слезами есть об кого вытереть.

— Размечталась, жить! — раздраженно проворчал Корнилов. — Этот жучара сначала пусть со своими геморроями расплюется, официальное предложение сделает, поженитесь, и тогда живите. А то хвостом своим кобелиным мотнет — и поминай как звали. Нет, никакого совместного житья до брака!

— Поддерживаю! — встрял лыбящийся Боев. — Никакого разврата и прелюбодеяний до официального оформления отношений по законам РФ!

— Ты-то помолчал бы, — процедил сквозь зубы Яр. — Поборник нравственности, прости господи.

— Да вы не офигели ли? — вспыхнула опять я, освобождаюсь от рук Антона. — Вы, бля, в каком веке живете? А ничего, что такие вещи нам самим решать полагается?

— Михаил прав, — внезапно принял сторону Корнилова мажор.

— Чего-о-о? — опешила я.

— Лись, я уже говорил, что мне кое-что утрясти надо.

— Ну так утрясай. А я рядом буду.

— Мелкая, дела эти требуют того, чтобы ты пожила пока отдельно и под присмотром.

Что услышала я? Он от меня отказывается. Отказывает мне в праве быть рядом теперь, когда я на это решилась. Не верит в то, что я на это способна?

— Под присмотром, бля? Я тебе что, собачка на передержке? — процедила, давясь ядовитыми для себя же словами.

— Лись…

— Лиза…

Спелись! Да как так-то?

— Да отвалите вы, понятно? — взорвалась я окончательно. — Какого черта вы за меня все решаете? Постой, Лиза, потихоньку в уголке не отсвечивая, пока я решу проблемы и, может быть, вернусь! Да-да, Лиза, сиди под присмотром, пока мы все не решим, что парень тебе подходит, условия полагающиеся выполнит. Вы не попутали? Это мне решать, а не вам всем!

— Лиза, это все… — начал Корнилов, а Каверин просто молча шагнул ко мне, но я попятилась.

— Для моего же блага, в курсе! Только знаете что? Я столько лет жила сама по себе, решая все сама, защищаясь сама, и ни черта не сдохла. Так что, идите вы все! И ты, Каверин, вали! Тебе решать свои проблемы надо, а меня рядом нет — так свободен!

— Не свободен, мелкая, — покачал он головой. — И уже не буду. И ты тоже. Но уйти — уйду. Пока.

— Да вот пофиг абсолютно, пока или на веки вечные! И свалите из моей комнаты! Все! Давайте, вперед, идите веселитесь взрослой компанией, а деточка Лиза тут посидит.

— А ну кончай это, Лизка! — приказала протолкнувшаяся сквозь мужчин Роксана, взяла меня за плечо и принялась пихать в сторону ванной. — И правда, мужики, идите отсюда. Блин, вечно так! Хочешь как лучше, а выходит через жопу.

Глава 29

— О, Каверин! — уставилась на меня поверх чашки кофе Ульяна, моя экс- невеста. — Ну и видок у тебя, должна заметить. Как только еще тебя отсюда не выставили.

Ее возлюбленный, как там бишь его, не потрудился я запомнить, скривился и отвернулся, игнорируя меня. Да чего ты рожу-то воротишь? Что, пытаешься прикинуться, что в упор меня не замечаешь? Официального женишка своей любимой женщины? Очень по-пацански, ага.

— Такой видок бывает у людей, Уленька, когда их бьют по лицу, — усмехнулся я, присаживаясь напротив. — Не волнуйся, я тебя долго своим непрезентабельным внешним видом смущать не планирую.

— Да я же не против твоего присутствия и ничего такого не сказала. Я же знаю, что тебе пришлось пережить, — заерзав, зачастила девушка, а ее дружок презрительно выдохнул сквозь зубы.

— Уль, я кратко и по делу. Короче, никакой нашей свадьбы не будет. Я на это не пойду.

— В каком смысле? — нахмурилась она, заморгав часто. — Но ведь все уже… Каверин, ты в своем уме? Ты соображаешь, что сам подставляешься и нас подводишь?

— Насчет себя — понимаю, а насчет вас — с какой стати ВЫ… — я перевел взгляд с нее на уставившегося на меня теперь в упор парня, — на меня в чем-то рассчитывали? Ребят, вас двое, у вас отношения, вот и отстаивайте их.

— Да ты рехнулся? — пошла красными пятнами по лицу Ульяна. — Какой отстаивайте? Я в нищете выживать не собираюсь!

— Ну это все по-любому ваши проблемы, не мои. Я пришел и сказал все прямо и в лицо, чтобы никаких домыслов и непоняток, — поднялся я из-за стола. — Все, бывайте.

Пошел на выход из кофейни, не обращая внимания на то, что меня окликала не только Уля, но и ее друг сердечный. Но он решил пойти дальше. Только дошел до угла, и меня схватили за локоть.

— Эй, Каверин! — развернул он меня к себе, и я окинул его внимательным взглядом с головы до ног. А прикинут-то мальчик вообще не по средствам простого студентика-провинциала. Одни шузы вон под штуку зелени потянут. И смазлив, безусловно. — Слушай, ну так не поступают. Не по-людски это, так подводить.

— А подкладывать под меня свою девушку, по-твоему, по-людски? Наши родители так-то наследника общего желали. А они, наследники эти, появляются после того, как член засовывают в вагину, в курсе? МОЙ член в вагину ТВОЕЙ девушки. — Он скривился снова и дернул головой, будто у него шея болела, но и все на этом. А я бы вмазал. — Или один раз не пидорас, и от нее не убудет? Зато потом все в шоколаде. Бабки все замажут?

— Не обязательно смотреть на это так, — проблеял он неуверенно.

— Не обязательно. Но я так смотрю. А вы как знаете. Все, отвали.

— Каверин…

Но я только поднял руку, не оборачиваясь, и рубанул по воздуху, показывая, что тема закрыта.

* * *

— То есть вот такой жизни тебе захотелось, сынок? — отец пренебрежительно оглядел внутреннюю парковку “Ориона”, где я как раз мыл один из пригнанных только вчера бронеавтомобилей. — Достойное занятие, ничего не скажешь. Вместо того, чтобы учиться руководить семейным бизнесом, ты решил стать водилой. Холуем для услужения другим людям. Тем самым, кому ты был недавно ровней.

Его охранники топтались у выхода с парковки, нервно и недобро косясь на орионовских парней, курящих на заднем крыльце офиса и отвечающих им полной взаимностью.

— И тебе добрый день, родитель, — сухо кивнул я. — Я, знаешь ли, не делю людей на элиту и холуев.

— Давно ли? — насмешливо фыркнул он.

— Ну, не буду утверждать, что всегда на это мозгов хватало, но с некоторых пор точно.

Я вырубил воду и вытер руки.

— Ты считаешь признаком обретения ума свое поведение? Разрушать свою жизнь собственными руками ради какой-то дырки, это по тво…

Ожидаемый поворот, и нужно пресекать это с ходу, пока не разогнался на полную.

— Вот сейчас стоп, отец! Хочешь продолжать в том же тоне — делай это в другом месте и без меня.

— Или что? Рискнешь выставить меня отсюда силой, сынок? — Я просто промолчал и отвернулся, принявшись натирать фары полотенцем. Мне завтра на этой тачке выезжать в сопровождении двух парней из охраны. И да, я решил не просто вложить бабки и сидеть смирно, ожидая дивидендов, но и начать работать на одной из машин самому. Уж что-что, а водить я умею. Просто ждать, пока отцовские засланцы перестанут за мной таскаться везде и всюду, тяжко, а так заманаются за тыщу верст переться. Отец наблюдал за мной пару минут молча, только гневно сопя, и заговорил уже спокойнее, обуздав на удивление свой нрав.

— Антон, я понимаю, что ты решил обозначить свои границы и обиделся на мою излишнюю резкость. Но совсем-то до абсурда не доводи. Еще не поздно отыграть все назад. Кропаченко и его дочь не против.

— Я против, пап.

Еще серия гневных вдохов выдохов, я же, забив, продолжил заниматься своим делом, не оборачиваясь.

— Причина, сын? Она ведь должна быть. Любовь? Ну так и любись себе потом. Да по умному-то кто против, не светись просто поначалу. А потом-то и вовсе плевать. Если эта твоя Лиза такая уж хорошая, то дождется. — Вот, значит, как, все же вынюхал. Или же пробивает на реакцию наобум? — А ты хоть знаешь, что она совсем не та, за кого себя выдает?

Ага, я сейчас прямо напрягусь, вскинусь и начну у тебя выспрашивать, а ты мне всю правду матку и вывалишь. Ну-ну.

— Антон, ты меня слышишь? Не прикидывайся, что тебе плевать! Думаешь, я не сложил два и два после вашего похищения, откуда ноги у твоего упрямства растут, и как оно зовется? Или ты рассчитывал от нее подозрения отвести и прикрыть от меня, держась в стороне? Не вышло, сынок.

Меня бомбануло мгновенно. Швырнув тряпку, я подступил к нему, сжав кулаки.

— Даже не думай к ней приблизиться или послать своих… — прорычал сквозь зубы. — Мысли не допускай такой, ясно? Я за нее убивать буду, понятно?

— Вячеслав Сергеевич, все в порядке? — окликнул родителя один из охранников, начав двигаться к нам.

— Антон Вячеславович, помощь нужна? — отзеркалили их передвижения парни из опергруппы с крыльца.

Мы с отцом помахали почти синхронно, отменяя тревогу.

— Сын, ты грозить мне смеешь? — набычился отец в ответ. — Ничего не перепутал?

— Это ты, папа, что-то сильно и давно в этой жизни перепутал, если считаешь, что у тебя есть право лезть везде и всюду и продавливать свои хотелки и интересы любой ценой. Скажу один раз и повторять не буду: не будет этой девушки, не будет и меня.

— Что за детский шантаж и смехотворные угрозы! — дерганно отмахнулся он. Как часто я прежде видел и этот жест, и подобное выражение его лица? До хрена. И по большей части его пренебрежение к моим взбрыкам было обоснованно. Но не сейчас, и ему стоит это осознать.

— Да считай это чем хочешь. Рискнешь проверить?

Прошипев что-то матерное, он схватился за переносицу и обошел авто по кругу, возвращаясь ко мне.

— Антон, ну в конце-то концов! — продолжил он громким шепотом. — Да посмотри ты на себя. Во что превратился! Осунулся, глаза ввалились, выглядишь как полумертвый. Эта девка тебе совсем мозги своротила!

— Так и есть. И я от этого счастлив, отец. А вот держать с ней дистанцию из-за тебя и твоих возможных нападок — это и делает меня полумертвым.

— Если бы она была достойной и любящей девушкой, то наплевала бы на все и была бы с тобой.

— Она и была бы. Но я не позволил. Потому что не хочу жить и бояться. Или вернуться однажды и не найти ее дома и вообще нигде.

— Да черт возьми, Антон! Кем ты меня считаешь, а? Зверем каким-то, что отнимет у своего единственного ребенка то, чем он наконец-то действительно дорожит? Думаешь, мне денег мало? Я их в гроб не заберу и уже на десять жизней вперед нагребся и себе, и тебе, и внукам. Да я все это и свадьбу эту *баную затевал в надежде, что у тебя в жизни якорь хоть какой-то появится! Не жена, так ребенок. Я же не вечный, и как мне помереть-то спокойно, если ты у меня без царя в голове, и хрен знает, как жить дальше будешь? Ну не хочешь ты с Улькой, найди себе нормальную девушку, я же не против. Мы с матерью выложимся для вас на все сто! Но не с этой же уголовницей бывшей малолетней связываться! Ты хоть знаешь, чем они с матерью занимались? Знаешь, по какой статье та сидит? Или она тебе не потрудилась рассказать, как они мошенничали и людей обирали и в могилу сводили? С кем ты жить собрался? С убийцей и мошенницей? Мой сын, Каверин, с такой дрянью, ты хоть подумал…

— О чем? — не церемонясь, оборвал я его. — О том, в какое положение это ставит тебя, слугу народа, если кто разнюхает? А ты сам чист, как стекло, и связей с криминалом не поддерживаешь? — Он зыркнул на меня гневно, намереваясь возразить, но я не дал такой возможности. — Знаю ли я о ней все? Да! И от нее самой. И еще я знаю, что она была ребенком, которого гадко использовали. И если уж ты слуга народа, то твоя прямая обязанность вот таких, как она, защищать, а не объявлять тварями недостойными по умолчанию.

— Вот только пафоса не надо, сынок, — скривился презрительно родитель. — Обязанности перед народом и своя семья — абсолютно разные вещи. И смешивать их не следует.

— Да мне пофиг, пап, на твое мировоззрение в этих вопросах. Все, что имеет значение, — я люблю эту девушку и буду с ней. Через год, через два, когда вы с матерью сдадитесь и отвалите, но все равно буду. А без нее — нет. Без нее мне больно и дышать невмоготу. Не можешь смириться — просто исключи меня из своей жизни.

— Вот как? Готов отказаться от родителей ради девки?! — взвился он снова.

— Ради своей любимой женщины. И нет, не я от вас отказываюсь. Не я здесь тот, кто не принимает чужой выбор.

— Это не выбор, Антон! Это дурь. Мало мне было этой Миргородской, что постоянно втравливала тебя во всякое дерьмо, так теперь еще выясняется, что лучше бы она была, чем эта… — нарвавшись на мой предупреждающий взгляд, он осекся.

— Пап, не втравливала меня Рокси никуда, у самого херни всякой в башке хватало. И Лиза не та, кем ты ее себе представляешь. И не дурь это, ею порожденная. Это я сам. Впервые в жизни, понимаешь? Хотел ты для меня настоящего, так вот оно! Я за нее держусь. И буду держаться.

— Лиза! — фыркнул он. — Ты даже имени ее настоящего не знаешь, выходит?

— Я знаю то имя, которое она признает своим. И она — не ее мать. Она хорошая. Другой такой нет, да и не надо мне.

— Ты идиот! И ни черта не повзрослел, потому что это все детство натуральное! — не выдержав, рявкнул отец так, что эхо заметалось по парковке. — Хочешь гробить свою жизнь? Да ради бога! Но ко мне потом не приползай, когда тебя эта девка с дерьмом смешает, оберет и бросит!

И, сплюнув на асфальт, он зашагал прочь. Я посмотрел ему вслед, проследив глазами за седаном, что скрылся за углом здания офиса, и взялся дальше готовить машину к поездке.

— Кхм… Антон Вячеславович! — окликнули меня сзади. Обернувшись, увидел одного из отцовских бодигардов. — Велено передать.

Он протянул мне ключи. От квартиры и от моей тачки. Я моргнул, не зная, брать или нет.

— Ваша машина на стоянке перед домом, — счел нужным пояснить мужик, переступив с ноги на ногу. — Вячеслав Сергеевич сказал, что увидеть его вы сможете теперь, только если сами придете. И ходить за вами никто больше не будет.

— Ну… спасибо, — только и кивнул я. — Передайте, что я люблю его и маму.

— А может, вы сами как-то? — помялся охранник. — Он ведь реально переживает.