Истинная поневоле Эльденберт Марина

ЭПИЛОГ

Что ж, с чистой совестью можно было сказать, что беременность я пережила. Почти пережила! Потому что со дня на день на свет должен был появиться мой волчонок. Точнее, наш с Домиником.

Несмотря на истинность и наши чувства, в эти месяцы не все было гладко. Я пережила несколько сильных приступов, и только присутствие мужа, его объятия помогли мне это вынести, а нашему малышу развиться нормально. Это подтверждал доктор Милтон и подсказывало мое сердце.

Хотя в некоторые моменты мне искренне хотелось побегать по потолку, и это не всегда было связано с предстоящими родами.

Во-первых, в мире вервольфов произошла настоящая революция. Доминик собрал Совет альф, и те проголосовали за то, чтобы сместить старейшин с их постов. Конечно, им понадобились новые старейшины, и все единогласно решили, что это место займет мой волк. А помогать ему в этом будет Хантер! Ведь, в конце концов, он посредник между людьми и вервольфами.

На самом деле «скромный» историк долго отказывался принять такую честь и, по словам Доминика, первым делом послал всех в лес. Не сразу, но Доминик убедил его стать старейшиной и альфой. Как ни странно, побудил Хантера изменить решение именно рассказ про Августа Прайера и его нелучшую сторону. Так что теперь историк разбирался с собственной стаей, которая встретила его не совсем дружелюбно.

Во-вторых, истинность. С ней все было не так однозначно. К счастью, Доминик позволил мне работать с Хантером и искать информацию про имани (тем более что теперь мы знали, в каком направлении искать), но всегда присутствовал на наших встречах.

— Я доверяю тебе, — говорил он, — не ему.

Я поднимала глаза к потолку.

— Он теперь старейшина и твой соратник, как ты можешь ему не доверять?

— Я доверяю ему все что угодно и кого угодно, но не тебя.

В общем, с ревностью истинность не помогала. Разве что теперь мы подолгу не ссорились: поорем друг на друга пять-десять минут, а потом занимаемся любовью. Или просто обнимаемся, что стало актуальным сейчас, когда я не ходила, а перекатывалась.

Тем не менее мы с Хантером часто переписывались, и он даже несколько раз приезжал к нам в поселение. В основном мы искали ответы на такие вопросы: как проявляется истинность? Как определить, кто твоя пара? Это нужно было для нового мира и новых законов вервольфов. Если со мной все было понятно, я не была волчицей и вряд ли могла разобраться, что происходит, то Доминик и Хантер воспринимали меня по-другому.

— Почему ты вообще решил, что я твоя пара? — спросила я у него в один из визитов.

— Твой аромат. Такой манящий. Я уже рассказывал, что его ни с чьим другим нельзя было спутать. А еще нестерпимое желание тебя защищать, будто самое драгоценное, что у меня есть.

На такое признание я не сразу нашлась что ответить. Особенно под ревнивым взглядом Доминика, который оторвался от планшета и недобро глянул на историка.

— И ты больше не испытывал ничего подобного?

— Рядом с человеческими девушками нет.

— А рядом с волчицами?

— К волчицам меня тянет физически, и пахнут они не так, как люди. — Лицо Хантера становится задумчивым. — По-другому. Но это все не то.

— Может, я тоже пахну по-другому, потому что я имани? Но мне кажется, что ключ к этой загадке не в этом.

— Она меня раздражала, — вмешивается Доминик. — Поначалу. Очень сильно.

— Серьезно?! — рычу я.

— Но потом я понял, что меня раздражает то, что все мои мысли о ней.

Ладно, живи, белый и мохнатый!

— У вас, — он кивает на меня и на историка, — я так понимаю, все не так. Может, в этом исключительность имани и их детей? В том, что вы можете выбирать истинных сердцем?

— Я собираюсь это выяснить, — с уверенностью заявляет Хантер. — Опытным путем.

Событием под номером «три», которые вызывали у меня желание спрятаться куда-нибудь поглубже или громко поорать, была наша с Домиником свадьба.

Старейшина женится. К тому же альфа. Никто не хотел пропустить такое.

Я же с самого начала ее не хотела, потому что мне хватило одной-единственной, которая закончилась не слишком счастливым браком с Дэнвером. Поэтому я избегала свадебных разговоров. Мне все время казалось, что если снова надену белое платье, то случится что-то нехорошее. Впрочем, когда я поделилась своими опасениями с Рэбел и Венерой, они со мной не согласились:

— Это все беременность, — заявила моя помощница. — Поэтому ты очень остро на все реагируешь.

— Доминик не Дэнвер, — подтвердила волчица. — С ним все будет по-другому.

С этим я не могла поспорить. Он меня чувствовал. Конечно же он почувствовал мое волнение, зажал меня в укромном углу и поинтересовался:

— Шарлин, чего ты боишься?

— Все испортить, — сознаюсь я. — Боюсь того, что не слишком хорошие воспоминания повлияют на настоящее. Что это все фарс, представление.

Как ни странно, Доминик не злится.

— Это обряд, который сделает тебя моей по всем законам. Человеческим, государственным, волчьим.

— Но я и так твоя, Доминик. По всем законам, которые только можно придумать. Для этого не нужно надевать платье и говорить: «Да, да, и еще раз да».

— Пусть тогда не будет никакого платья. По крайней мере, белого.

— В смысле?

Мой волк усмехается:

— Давай проведем церемонию по древним вервольфским обычаям. Это очень красивый обряд, мы попросим благословение Предков. Как истинная пара. Ты сможешь надеть, что захочешь. И наша свадьба будет только для своих.

Я обнимаю его крепко-крепко:

— Я говорила, что люблю тебя?

— Сегодня ночью, — довольно смеется Доминик, подхватывая прилично потяжелевшую меня. — Но можешь повторить.

Правда, он не уточнил, что для «своих» означает всю стаю. Всю-всю стаю, потому что ради такого случая к нам приехали действительно все члены стаи и их родственники. Но это уже не имело значения, потому что церемония и последующие гуляния меньше всего напоминали мне о прошлом.

Мы с Венерой нашли красивое платье в винтажном магазине. Светло-серебристое, будто белое золото, и меховую накидку. Я не могла перекидываться волчицей, но в день свадьбы я практически ею была. Когда шла навстречу Доминику, когда мы соединяли наши ладони и касались друг друга носами, когда ходили по кругу, как того требовал ритуал.

И мой страх испарился. Исчез. Был только Доминик и благословение предков. Благословение нашей любви. Потом были дикие пляски, кто-то из гостей решил пошалить и перекинулся в волков. В итоге перевернули один из столов, за что перекинувшихся отправили во двор. Впрочем, эта вызывало только смех. Я вообще тогда очень много смеялась. Смеялась и танцевала.

Только теперь перед родами мне было совсем не до смеха. Потому что подтвердить, что истинность влияет на выживание матери, могла только я. Как сказал Хантер, опытным путем. Спросить у кого-либо другого возможности не было — любые упоминания имани удалялись старейшинами. Не только Джейсоном и его командой, предыдущее правление вервольфов тоже не жаловало «полукровок».

Спасало только то, что можно было отвлечься. Например, закончить книгу. Оказалось, что когда тебя никто не отвлекает, вокруг тишина, тебя кормят вкусняшками, а вечером делают массаж, то книга пишется быстро. Я свою закончила за месяц, вычитала и отправила агенту. Конечно, сюжет претерпел большие изменения, но моя насыщенная жизнь сыграла мне на руку. Каково же было мое удивление, когда сразу три издательства предложили издать роман, и сейчас одно из них собиралось вот-вот его выпустить.

— Я должна их увидеть, — обещала я себе и Доминику. — Моего мальчика и мой бестселлер!

Редактор и агент обещали, что книга будет иметь успех, они были в этом уверены. Что нельзя было сказать о родах. Даже доктор Милтон нервничал, хотя и пытался этого не показывать. Ведь в случае каких-то осложнений волчицы просто перекидывались и рожали в звериной ипостаси. Так было безопаснее.

Я по понятной причине так сделать не могла.

Поэтому даже не знала, чего хочу больше: чтобы поскорее все закончилось или подольше походить беременной. Еще месяца три-четыре как обычный человек, но, по меркам вервольфов, это было много, и малыш собирался вот-вот увидеть мир. По этому случаю мы с Домиником даже переехали в дом на Мантон-бэй. Отсюда до клиники было всего ничего по сравнению с дорогой из поселения.

Все было готово, только я не была.

Я нервничала, и вместе со мной начал нервничать мой волк. Доминик взял отпуск от работы и от дел старейшин, чтобы все время быть со мной. С одной стороны, мне это нравилось, что муж рядом и исполняет любое мое малейшее желание, с другой — мне шагу не давали ступить и на каждое «ой» пытались схватить в охапку и отвезти в больницу. «Ой» было много, потому что с приближением родов количество приступов только увеличилось. Плюс мое тело ломало, я стала неповоротливой, хотя, по словам Милтона, набрала вес в пределах нормы. Я уже молчу про перепады настроения: мне то хотелось рыдать, то злиться, а в следующую минуту меня переполняло чувство бесконечной любви.

Но у меня было оправдание — беременность.

У Доминика такой отмазки не было, но мои перепады влияли и на него. После моего очередного «ой» у мужа окончательно сдали нервы:

— Все! Едем в больницу!

От неожиданности у меня даже спина перестала болеть.

— Как едем? Любимый, я еще не рожаю.

— Вот и хорошо. Будет время подготовиться. Там палата, как номер в хорошем отеле, зато я буду уверен, что ты под присмотром Милтона и его персонала и они в любой момент смогут оказать тебе помощь.

— Я сейчас под твоим присмотром.

— Но я не доктор.

— Тем не менее ты в любой момент можешь отвезти меня в больницу.

— А что, если я не успею?

— Успеешь, роды не длятся три секунды. К моему огромнейшему сожалению.

Доминик сжимает кулаки и отходит к окну. Я замечаю, как напряжены его плечи и спина.

— Ты же сражался с Хантером, выступил против старейшин, можно сказать, пошел против волчьего сообщества. Роды — это ерунда.

— Там я мог хоть что-то сделать, а здесь ничего от меня не зависит. Я не хочу потерять тебя, Шарлин.

— Не потеряешь, — заявляю я. Вот не было раньше во мне этой уверенности, а сейчас откуда-то появилась.

Я сползаю с кровати, буквально, потому что по-другому это сделать невозможно, подхожу к нему и обнимаю со спины. Утыкаюсь лицом между лопаток. Это практически так же уютно, как то, как меня обнимает он.

— Доминик, это естественный процесс. Самый естественный, который только можно представить. Хотя мне тоже страшно, я справлюсь. Я же не просто так твоя маленькая альфа.

Он расслабляется, я чувствую это и радуюсь этой победе над страхом. Правда, всего лишь долю минуты, потому что в следующее мгновение меня скрючивает.

— Ой! — говорю я.

— Снова «ой»? — резко поворачивается Доминик.

— На этот раз «ой-ой-ой». Кажется, я рожаю.

Мой волк бледнеет, но хватает меня на руки и несется вниз.

— Пальто! — кричу я.

Ладно, о пальто он все-таки вспоминает и помогает мне переодеться. Весенний Крайтон «радует» исключительно дождями и сыростью, но Доминик усаживает меня в автомобиль так быстро, что я не успеваю замерзнуть. Если честно, мне наоборот жарко, и единственное, о чем я могу сейчас думать, так это о том, чтобы мы успешно доехали до клиники Милтона.

В машине я глубоко дышу, знакомая со времен университета техника помогает. Она же помогает пережить минуты до того, как меня встречает доктор. Я думала, что все будет смазанным, но все настолько четкое и яркое, будто отпечатывается в сознании.

Я помню, что мне нельзя делать кесарево, волчонок должен родиться абсолютно естественным путем. Как и нельзя обезболивать: из-за моего малыша ни один препарат на меня не подействует. Но боль в теле разрастается, и меня настигает странная мысль попросить Доминика стукнуть меня по голове, чтобы я вырубилась и очнулась уже после того, как все закончится. От этого мне хочется то ли истерически смеяться, то ли плакать.

Боль невообразимая, но когда меня едва не накрывает истерикой, Доминик сжимает мою ладонь, сплетает наши пальцы, и становится легче. Он рядом, хотя и в медицинском халате, в смешной шапочке и в маске, но я вижу его глаза. Его тепло втекает в меня, наполняя ответным чувством.

Любовью.

Ради любви можно вытерпеть любую боль.

Ради любви нужно жить.

И я решаю жить. Цепляюсь за Доминика, выполняю все указания Милтона, делаю все от меня зависящее, чтобы наш малыш пришел в этот мир. Дышу, тужусь. Когда я слышу крик нашего мальчика, понимаю, что я полна любви и не собираюсь умирать.

— Шарлин, как ты? — хрипло интересуется Доминик.

— Хорошо, — вот теперь я будто плыву в тумане и практически не могу шевелиться — все силы куда-то подевались. Но я определенно живее всех живых. — Замечательно.

Мы одновременно смотрим туда, куда унесли нашего малыша, который решил, что волки должны быть громкими.

— Так звучит музыка любви, — смеюсь я.

— Практически как рок-концерт.

— Самый здоровый волчонок на свете. Альфа Экрот, возьмите. — Милтон вручает Доминику маленький сверток, который считает, что музыки любви много не бывает, но в руках отца он успокаивается. Тогда муж подносит его ко мне. Мое маленькое чудо, крошечное, но явно уже с командным рыком.

— Кажется, в нашей семье появился еще один маленький альфа, — читает мои мысли Доминик.

— Который вырастет в большого.

— Непременно, Шарлин. Непременно.

Сын с интересом смотрит на нас, а мы на него, и это самое прекрасное мгновение в моей жизни. Я понимаю, что таких мгновений отныне будет великое множество. Ведь теперь в моей жизни двое любимых мужчин.

— Ты придумал, как мы его назовем?

— Анхель, — предлагает Доминик. — Он как ангел Владыки.

— И настоящий волк, как твой дед, — соглашаюсь я. — Он был счастливым волком, значит, и наш малыш тоже будет счастлив.

— Я сделаю все, чтобы вы были счастливы. — Муж перестает улыбаться и становится серьезным: — Клятва альфы.

От этого обещания, от этой клятвы комок в горле, а на глаза наворачиваются слезы радости и огромнейшей благодарности. Когда-то я оттолкнула этого мужчину, но он доказал мне, что истинные волки так просто не сдаются, они сражаются за свою пару. Я ведь могла упустить собственное счастье, упустить все это. Но теперь точно не упущу.

— Я, в свою очередь, сделаю все, чтобы мои мужчины были счастливы. — Мой голос дрожит от переполняющих меня чувств, но получается именно так, как мне хотелось бы. — Клятва альфы.

Торжество момента нарушает малыш, включая рев недовольного волчонка, и мы смеемся. Стоит мужу его коснуться, как рев стихает. А потом Доминик целует меня, перегнувшись через Анхеля, словно скрепляя наши клятвы, и я целую его в ответ.