Государево дело Оченков Иван
– Да так, не обращайте внимания, – чертыхнулся я про себя и, чтобы скрыть оплошность, взялся за документ.
Список и впрямь поражал размерами и скрупулезностью. В нем наличествовали даже нижние рубахи с голландскими кружевами, и, конечно же, «индийские самоцветы», привезенные из жарких стран!
– Индийские? – округлила глаза царица.
– Ну не писать же им, что камни нелегально добыты в наших землях?
– Кстати, о камнях, Ваше Величество, – пытливо взглянула на меня Катарина. – Могу я рассчитывать на Вашу откровенность?
– Конечно, моя госпожа! Смею уверить, что даже со своим духовником я не столь откровенен как с Вами.
– Приятно слышать.
– Спрашивайте.
– Возможно мне показалось, но вы совсем не удивились тому, что Буйносов принес вам драгоценные камни. То есть, вы конечно удивились, но не самому факту, а скорее количеству оных, не так ли?
– Э… – смешался я, – боюсь, вы ошибаетесь. До сей поры я не имел никаких сведений о подобных находках. То есть, я нисколько не сомневаюсь, в том что недра нашего царства чрезвычайно богаты. В частности, на том же Урале определенно есть медь, железо и много чего ещё, но вот самоцветов я никак не ожидал увидеть. А равно золота, серебра или чего-либо эдакого.
– Жаль, – пожала плечами царица. – Золото или серебро нам бы не помешало. Впрочем, медь и железо так же подойдут. Что вы намерены делать?
– Пока ничего. Как только наступит лето, отправлю в Мангазею большой отряд с опытными воеводами и дьяками. Пусть разберутся на месте, а до той поры буду сочувственно внимать жалобам англичан.
– Вы не склонны преувеличивать значение Барлоу?
– Дело не в этом. Просто стабильный путь по Волге в Персию сейчас для Московской компании куда важнее, чем рискованная навигация в Обской губе.
– Вы уверены?
– Вполне.
– Что же, Вам виднее, – не стала спорить Катарина. – Если никаких дел больше нет, то я с Вашего позволения удалюсь.
Тати нагрянули в Щербатовку рано утром. Уже несколько недель молодожены тихо и спокойно жили вдали от всех в родовой вотчине жениха. Быт их постепенно наладился. Князь Дмитрий был ласков и даже немного робок со своей женой, да и Алёна постепенно привыкала к своему новому положению. Поплакала, конечно, в подушку, не без этого, но такое уж у невест дело, плакать, провожая свое девичество.
Терем их был стар, но ещё крепок, вот только тын вокруг него покосился. Через него-то и проникли во двор несколько злодеев с замотанными тряпьем лицами. Вооружены разбойники были дубьем, да топорами и лишь у одного из них была сабля и пара пистолей за поясом. Первой жертвой их нападения стал старый привратник дед Ероха, пошедший глянуть на кого брешет собака и тут же сраженный ударом дубины.
Почуяв запах крови, тати кинулись вперед и принялись крушить все на своем пути. Сразу же раздался шум ударов, яростная ругань, жалобные стоны раненых, заголосили бабы. Часть нападавших, впрочем, не стали связываться с дворней, а полезли сразу на господскую половину. К счастью двери оказались закрыты, и пока налетчики выбили их, князь Дмитрий и его ближние слуги успели взяться за оружие.
Едва тяжелая дверь слетела с петель, холоп Митрошка, прошедший с хозяином не одну сечу, подскочил к образовавшемуся проему и ловко ткнул, здорового мужика с топором кончиком сабли. Тот, заревев в ответ, медведем попер вперед и, получив еще несколько ранений, грохнулся-таки на тесаный пол, обильно оросив его своей кровью. Однако с шедшим за ним главарем так просто сладить не получилось. Ловко увернувшись от клинка Митрофана, он с размаху полоснул его по горлу своей саблей и тут же вьюном отскочил в сторону и рубанул замешкавшегося старика, когда-то служившего дядькой юному княжичу.
– Бей! – весело заорал он, подбадривая своих спутников.
Приободрившись, те бросились вперед, и наткнулись на самого Щербатова. Первого татя, князь застрелил из пистолета, а вздумавшему махать своей дубиной второму, без затей отсек руку, и пока тот катался по полу, крича от боли, схватился с главарем. Некоторое время они дрались почти на равных, обмениваясь яростными ударами, но скоро выяснилось, что у разбойника под крестьянским армяком надета кольчуга, помогавшая своему хозяину защищаться от порезов, а вот Дмитрию в одной рубашке пришлось тяжко. Сабля противника уже несколько раз чиркнула по сильному телу Щербатова, всякий раз оставляя кровавые следы. Чувствуя что теряет силы, он бросился в отчаянную атаку и почти было достал своего врага, но тот в последний момент выхватил из-за пояса пистолет и разрядил его в Дмитрия. Тяжелая свинцовая пуля разворотила князю грудь и отбросила на середину горницы, ставшей ареной схватки не на жизнь, а на смерть. Увидев, что его соперник умирает, Грицко стащил со своего лица маску и злобно прошипел, наклонившись к князю:
– Ну что, москаль, вот и посчитались!
– Будь ты проклят, – слабо прошептал тот и откинул голову.
Оставив свою жертву умирать, казак насторожено огляделся, а затем двинулся в сторону хозяйской спальни. Гибель сообщников нимало его не опечалила. Ему же больше добычи достанется, до и уходить проще. А подручные ещё будут. Запорожцам не впервой сманивать с собой глупых селюков, разжигая в них честолюбие и алчность рассказами о славных битвах и богатой добыче. Выживут – станут казаками, а нет, так не обессудьте. Сильным ударом распахнув дверь, ворвался он внутрь, держа перед собой клинок, и тут же встал как вкопанный. Рядом с ложницей немного боком к нему стояла простоволосая Алёна, не успевшая ещё накинуть на себя даже шаль. Широко распахнутые глаза Грицко жадно заскользили по роскошному женскому телу, едва прикрытому тонкой тканью сорочки. Стройный стан, высокая грудь, молочно-белая шея, правильные черты лица, чувственные губы и густые волосы заставили запорожца на секунду замереть в восхищении, и лишь полный презрения взгляд молодой боярыни вернул его к реальности.
– Слыхал я, что князь Митька большую награду себе попросил, за то, что меня одолел, – облизнув губы, прохрипел Грицко. – Но вот что такую…
– Жаль, что он тебя не убил, – спокойно ответила Алёна, не выказав и капли страха.
– На все воля божья, – осклабился казак. – И сегодня меня Господь вознаградил за страдания!
– Не богохульствуй! Такие как-ты сатане служат.
– Может и так, – не стал спорить запорожец. – Однако, пусть и с помощью нечистого, но я сегодня славно помстился. А теперь ещё и тобой потешусь, прекрасная панна!
Едва договорив, Грицко отбросил в сторону саблю и рванулся к княгине, но та неожиданно вскинула спрятанную до сих пор от него руку с пистолетом и решительно спустила курок. Колесцовый механизм исправно высек искру из кусочка пирита и воспламенившийся порох с грохотом вытолкнул из ствола свинцовую пулю. Даже будь на казаке не простая кольчуга, а гусарские латы, с такого расстояния они не смогли спасти его. Смертельно раненый разбойник еще бессильно скреб по дощатому полу руками, когда Алёна присела рядом с ним на корточки и почти ласково попросила:
– Не умирай. Тебе ещё на колу сидеть!
Затем она оставила его и, аккуратно переступая босыми ногами, вышла из спальни. Взгляд Алены беспокойно скользнул по телам татей и холопов, пока не наткнулся на окровавленном теле супруга. Став перед ним на колени, она приложила ухо к груди и, не услышав биения сердца, горестно вздохнула:
– Ах, Митя-Митя, удалая головушка… как же тебя, ясна сокола, угораздило…
Нужно было заплакать, но глаза оставались сухими и молодая женщина, только что ставшая вдовой, испустила крик больше похожий на вой раненой волчицы.
Глава 9
Вроде бы ещё совсем недавно Тихий Дон был скован ледяным панцирем, а берега его покрыты белым покрывалом снега, но пригрело солнышко, и по могучей реке прошел ледоход, а следом растаяла и степь, обнажив первые ещё робкие ростки зелени. Пройдет совсем немного времени, и она подсохнет, но пока копыта коней немногочисленных путешественников по самые бабки вязнут в грязи дорог. На главном минарете Азова протяжно заголосил муэдзин, призывая правоверных на молитву. Те, оставив свои дела, дружно направились в мечети, снимают на входе обувь, делают омовение. За всем этим хмуро наблюдают немногочисленные рабы. Азак[57] – совсем не богатый город, и мало кто из местных жителей может похвастаться большим количеством невольников. Разве что турецкий паша – Селим-ага, имеет их более десятка, да еще татарские и ногайские мурзы приводят сюда полон захваченный в набегах. Но большинство этих бедолаг быстро переправляют в Кафу[58] на невольничий рынок, откуда перепродают в блистательный Стамбул или ещё куда. Особенно ценятся молодые красивые женщины, которым предстоит украсить собой гаремы многочисленной османской знати, а может быть и самого «повелителя вселенной» – всемилостивейшего падишаха Османа II. Хорошо платят и за искусных ремесленников, способных приносить своим трудом прибыль хозяину, а вот попавших в плен воинов, скорее всего, ждут галеры.
– Молиться пошли, – не отрывая глаза от подзорной трубы, сказал своим спутникам царский стольник Федор Панин.
– Это завсегда так, – беззаботно ответил ему лежащий рядом молодой казак Мишка Татаринов.
– Хочешь-не хочешь, а пять разов в день намаз соверши!
– Воинских людей мало видно.
– Как на приступ пойдем, все за сабли возьмутся. Азовцы – вояки справные, даром что басурмане.
– Татары?
– Всякие. Есть и татары с ногаями, а есть и черкассы вроде наших.
– Православные что ли?
– Говорю же, всякие.
Панин прибыл на Дон еще зимой вместе с санным обозом, привезшим казакам царское жалованье, а вместе с ним сотня драгун, вроде как для охраны. Встретили их радостно, особенно Епифан Родилов, которого казаки недавно вновь выбрали войсковым атаманом. Хлеб, пороховое зелье, а самое главное деньги, значительно укрепили его положение, заставив недоброжелателей на время умолкнуть. Но что более важно, Панин и его люди олицетворяли царскую поддержку его честолюбивым замыслам, главным из которых было взятие Азова.
Казаки уже не раз пытались подступиться к турецкой твердыне, вставшей им как кость в горле и не дававшей свободно ходить в набеги на Туретчину. Но всякий раз были с уроном отбиты, после чего азовцы устраивали ответный набег на донские станицы, предавая их огню и мечу. Но в этот раз, в дело решила вмешаться Москва. И помимо Панина и его драгун, в отряде был еще француз подрывник – Жак Безе, и приданный ему в помощь молодой офицер из Мекленбурга – Курт Минлих. Их задачей была установка мины, на воротах османской крепости, с помощью которой донцы должны были ворваться внутрь.
– Что от атамана слышно? – поинтересовался Федор у казака.
– Как уговорено, ночью приведет казаков к крепости.
– Хорошо, – задумчиво покивал головой стольник, и протянул трубу Татаринову.
– Ох, и хитрая же штуковина! – восхитился тот, хорошенько приглядевшись. – Мутновато чуть, но все одно, как на ладони.
– Да, вещь справная, – не стал спорить Панин.
– Купил где, или в бою добыл? – чуть завистливо спросил второй казак по прозвищу Гуня.
– Государь пожаловал, – усмехнулся дворянин, вспомнив обстоятельства вручения награды.
Царь как-то накрутил им с Мишкой Романовым уши, за то что они, вместо наблюдения за противником, разглядывали купающихся в реке девок[59], а после похода подарил каждому по трубе, не забыв всем рассказать за что жалует. Ох и смеху тогда было!
– Ладно, поехали назад, а то греха не оберемся.
– И то верно.
Спустившись с пригорка в балку к своим лошадям и караулившему их коноводу, они вскочили в седла и поскакали к ближайшему ерику. В крепости если и обратили внимание на нескольких удаляющихся всадников, то никак не проявили к этому своего интереса.
В одной из многочисленных проток Дона от чужих глаз прятались струги полные казаков. Часть из них были одеты и вооружены вполне добротно. Можно сказать, не хуже служилых дворян на смотре. Другие выглядели сущими голодранцами, и только оружие указывало, что они не бродяги, а воины. Как бы то ни было, сабли были практически у всех. Тот не казак, у кого нет сабли! Всевозможного фасона, от тяжелых палашей до легких черкесских клинков, изукрашенные серебряной или золотой насечкой и совсем простые, почти прямые и сильно изогнутые. По ним можно было изучать боевой путь владельца оружия. Вот эта, к примеру, корабела[60] была снята с убитого польского гусара, а вот с этим ятаганом[61] когда-то шел в бой османский янычар.
Остальное оружие было по принципу, кто во что горазд. Копья, топоры и дубины, соседствовали с кремневыми пистолетами и фитильными пищалями. Также часто встречались луки, из которых казаки метали стрелы не хуже чем привычные к этому сызмальства татары и ногайцы. Еще больше разнообразия было в одежде. Тут было всё: жупаны и свитки, кафтаны и халаты, а то и просто драные рубахи на голое тело. Головы покрывали шапки, папахи, малахаи, случались даже Бог знает откуда взявшиеся иноческие скуфьи, а некоторые же и вовсе оставались простоволосыми. Про обувь и говорить нечего, одни щеголяли в сафьяновых сапожках с загнутыми носами, иные были в сыромятных поршнях, а третьи в лаптях, но изредка встречались и совсем босоногие.
Панинские драгуны, державшиеся отдельно от прочих, выглядели несколько менее живописно. Форменные камзолы им по приказу царя пришлось снять и переодеться в обычные кафтаны и зипуны, у кого на какой хватило средств. Вооружение, впрочем, осталось единообразным и сразу выдававшим в них регулярных солдат.
Хуже было с иноземцами. У Безе и Минлиха, разумеется, никакой русской одежды отродясь не водилось. Так что пришлось подбирать на месте, после чего низенький и толстый француз в халате, шароварах и войлочной шапочке стал больше похож на турецкого торговца сладостями, а вот немцу и вовсе не повезло. Довольно высокий и статный в короткой для него драной свитке и облезлом рысьем малахае, он выглядел совершенным чучелом. Оставшиеся на нем короткие до колен штаны и шерстяные чулки, торчащие из видавших виды чеботов, только укрепляли это впечатление. И только перевязь со шпагой и решительный вид мекленбуржца удерживали окружающих от шуток на его счет.
– Господин полковник, – немного коверкая русские слова, обратился к Панину Безе, – долго мы ещё будем болтаться в этих болотах?
– Даст Бог, нынешней ночью все решится, – отозвался Федор.
– Бьен[62], – отозвался толстяк.
– Вас что-то беспокоит?
– Река, сырость. Не лучшее место, для хранения пороха. К тому же я не уверен, что эти ваши казаки смогут правильно установить мину.
– Хотите участвовать лично?
– Э бьен, нон![63] Но я хочу, чтобы все прошло как надо и мне заплатили обещанную награду!
– О чем вы говорите? – по-немецки поинтересовался Минлих, плохо понимавший по-русски.
– Я сомневаюсь на счет мины, – охотно пояснил ему Безе, за время странствий изучивший множество языков. – Установить ей будет не совсем простым делом, а малейшая ошибка может дорого обойтись.
– Давайте я её поставлю, – пожал плечами немец.
– А вы умеете?
– Нет, но вы же мне объясните.
– О, мон Дье[64]! – простонал француз, закатив глаза. – Скажите, месье, какая нелегкая вас вообще сюда принесла?
– Как вам сказать, герр Безе, – отозвался Курт. – Я попал в беду, и теперь моя жизнь не стоит даже ломаного крейцера.
– Как такое возможно, ведь вы, насколько я знаю, совсем недавно приехали в эту страну из Ростока?
– Мне погубила женщина.
– Но, каким же образом?
– Её Величество государыня Катарина пожелала, чтобы я женился на одной из её фрейлин, – прекрасной госпоже Анхелике.
– Не такая уж дурная перспектива, – хмыкнул француз.
– Я тоже так думал, тем более что Их Величества обещали дать за девушкой достойное приданное.
– Неужели эта бедная девушка, столь дурна собой?
– Что вы, мой друг, она прекрасна как ангел!
– Тогда какого ещё вам нечистого надо?
– К сожалению я слишком поздно узнал, что фройляйн Анхелика дарила свою благосклонность не только мне, а ещё нескольким офицерам нашего полка.
– О ла ла! – высоко поднял брови Безе. – Кажется, я вас понял. Заполучить вместе с приданным ещё и развесистые рога не так уж приятно. И что же вы сделали?
– Я бросился в ноги к Его Величеству и попросил его услать меня куда-нибудь подальше от столицы. Тот был так добр, что позволил мне отправиться сюда.
– А что же царица Катарина?
– Кажется, она была не слишком довольна, но не стала спорить с государем.
– Но ведь рано или поздно вам придется вернуться?
– О, я уверен, что фройляйн Анхелика сумеет найти себе другую жертву. К тому же, наш добрый кайзер утешил меня.
– И как же?
– Он сказал, что возможно я погибну в этих местах, так что не стоит печалиться раньше времени.
– Да уж, это очень на него похоже, – хмыкнул Безе, любивший как и все французы пикантные истории.
Затем воровато оглянувшись, он наклонился к немцу и доверительно прошептал:
– А не был ли наш добрый царь Иоганн в числе пользовавшихся расположением этой самой Анхелики?
– Вряд ли, – флегматично пожал плечами Минлих. – Тогда бы за ней дали куда большее приданное.
– Чего это вы раскудахтались? – с досадой спросил Панин, знавший по-немецки всего несколько фраз, большей частью команды. – Еще накличете кого!
Укрепления на месте современного Азова начали возводить ещё генуэзцы, от которых осталась восточная часть нынешней крепости – Френк-хисар. Захватившие её османы пристроили к ней ещё несколько башен обнесенных стеной – Орта-хисар, и насыпали земляной вал вокруг пригорода – Топрак-кале. Этот вал оказался не слишком надежной защитой, поэтому четыре года назад обозленный казачьими набегами турецкий губернатор Сенжван-паша приказал возвести каменные стены и вокруг Топрака, завершив, таким образом, строительство. В результате получилась квадратная в плане крепость, разделенная внутри на три неравные части с периметром наружных стен около версты.
На всех крупных башнях стоят пушки, не слишком, впрочем, большого калибра. Тем не менее, для защиты от донцов этой артиллерии хватает с избытком. С северной стороны стены цитадели омывает Дон, а с трех других заполненные речной водой рвы. За рвами есть ещё посад, в котором проживает в основном местная голытьба. Для защиты от казачьих набегов вокруг этой части города были насыпаны валы с идущим поверх их частоколом. Но, по словам Родилова и других казаков, жители пригорода не слишком полагаются на эти укрепления и при малейшей опасности ищут спасения за стенами города, увеличивая тем самым гарнизон.
Примерно через два часа после наступления темноты, казачьи струги один за другим стали покидать своё убежище и направились к Азову. Ориентироваться в ночи было трудно, но вскоре на берегу замигал огонек, указывая путь донцам. Глядя на него Панин внутренне поежился. Если лазутчика схватили или он оказался предателем, их сейчас ждет засада и практически неминуемая гибель.
– Не журись, полковник, – прошептал ему Татаринов, очевидно, заметивший его состояние. – Бог даст, всё ладно будет.
– На Бога надейся, а сам не плошай, – так же тихо отозвался Федор, сжимая рукоять палаша. – Только бы турки нас не заметили.
– Не, – осклабился казак, – такую хитрую лампаду разве заметишь?
Дворянин сам привезший из Москвы потайной фонарь немецкой работы, стоивший совершенно баснословных денег, был совсем в этом не уверен, однако, не подавая вида, продолжал всматриваться в темноту. Наконец, нос струга ткнулся в отмель у берега и казаки с драгунами начали высаживаться, стараясь не поднимать при этом шум.
– Сюда, – махнул рукой встречавший их человек в мохнатой папахе и такой же бурке.
– Всё ли ладно, Махмудка? – поинтересовался у него Татаринов.
– Как договаривались, – скупо отвечал черкес, и, не говоря более ни слова, развернулся и стал показывать прибывшим дорогу.
За ним следом двинулся Мишка и ещё несколько казаков, двое из которых тащили на себе петарду изготовленную мэтром Безе. Конструкция её была довольно проста. Железный колокол примерно в три пуда весом, жестко закрепленный на деревянной доске. Внутри него помещалось около двенадцати фунтов самого лучшего пороха. «Адскую машину» нужно было укрепить на воротах и поджечь фитиль, после чего взрыв разбивал ворота и открывал тем самым путь в осажденную крепость.
Теперь самое главное было не поднять шум раньше времени, а потому казаки и драгуны крались «яко тать в нощи». К счастью, никаких неожиданностей не случилось, разве что какой– то забулдыга, заночевавший спьяну под стенами цитадели, увидев скользящие тени, спросил:
– «Ахмет, это ты?» и тут же умер, захлебываясь собственной кровью из перерезанного горла.
– Я думал, мусульмане не пьют, – с досадой чертыхнулся Панин.
– Только когда не наливают, – сверкнув в темноте белозубой улыбкой, отвечал ему Мишка.
Наконец, они добрались до ворот и принялись устанавливать мину на то место, где по словам лазутчика находился запиравший их засов. Закрепив петарду с помощью двух упертых в неё железных ломов, казаки подпалили фитиль и бросились врассыпную. В этот момент, стоящий на стене часовой видимо пробудился ото сна и заметил-таки, что внизу происходит что-то непонятное. На свою беду, он вместо того чтобы поднять тревогу, начал вглядываться в темноту и тут же за это поплатился. Увидев это безобразие, Панин взялся за лук, после чего щелкнула тетива, и любопытный страж со стрелой в боку полетел вниз.
– Любо! – восхищенно цокнул языком Мишка.
Все же шум поднятым упавшим янычаром не остался незамеченным, и в крепости поднялась тревога. Однако было уже поздно. Догоревший фитиль воспламенил порох, раскаленные газы с силой ударили по поддону и тот, пробив окованные железам створки ворот, перебил засов.
Не успел ещё развеяться дым, как подскочившие к воротам казаки открыли их, и с яростными криками бросились внутрь. Ошеломленные взрывом часовые не сумели оказать им сопротивления и были мгновенно перебиты, после чего атакующие рассыпались по узким кривым улочкам внутри цитадели.
Всполошенные турки в ужасе выскакивали из своих домов и тут же падали под ударами донцов. То тут, то там вспыхивали скоротечные схватки, слышались выстрелы и звон оружия, проклятия перемежаемые стонами умирающих и всё это сливалось в одну ужасную какофонию сражения.
Иначе действовали прибывшие с Паниным драгуны. В отличие от прочих штурмующих, сражавших каждый сам по себе, они, повинуясь команде своего командира, дружно ринулись к противоположной стене, с тем, чтобы захватить ворота. Караульные, охранявшие их, успели к тому времени оправиться от первого замешательства и встретили атакующих выстрелами в упор.
– Огонь! – рявкнул стольник своим подчиненным, посылая в обороняющихся стрелу за стрелой.
Последовавший за этим дружный залп из фузей, перебил половину янычар, а на уцелевших как вихрь налетели драгуны, впереди которых с ревом бежал Минлих. Раздавая направо и налево удары шпагой, он первым пробился к воротной башне, и, издав восторженный вопль, исчез внутри неё.
– Вперед! – скомандовал Федор и, отложив в сторону лук, обнажил шпагу.
Через минуту башня была захвачена, и поднявшиеся на самый верх русские ратники смогли увидеть что происходит снаружи.
Как и ожидалось, пока они штурмовали крепость со стороны Дона с другой стороны к ней подошли конные казаки под командованием атамана Родилова и принялись поджигать крытые камышом крыши и рубить выбегающих из них обитателей.
Лишь немногие из местных жителей попытались сопротивляться им. Большинство же в отчаянии бросились к воротам цитадели, не зная, что та уже захвачена и принялись вопить, чтобы им открыли ворота. Некоторые в панике прыгали в ров, после чего карабкались по его глинистым откосам, срывались вниз, увлекая за собой ползущих за ними, и снова ползли, поминутно поминая Аллаха и моля его о милосердии.
В какой-то момент показалось, что их молитвы были услышаны и перед беглецами опустился подъемный мост.
С радостными криками бросились они внутрь крепости, надеясь на спасение, но внезапно путь им преградила решетка. Попавшие в западню люди ещё недоуменно взывали к страже, когда с другой стороны по ним хлестнул залп русских драгун. Посланные в упор тяжелые свинцовые пули пронзали тела, вырывая на выходе целые куски мяса и тут же впивались в следующих за ними. Немногие уцелевшие бросились назад, но лишь для того, чтобы попасть под копыта мчавшихся на них казаков.
– Поднять решетку! – велел Панин, увидев гарцующих под стенами станичников.
Подчиненные тут же взялись за подъемный механизм и через пару минут к штурмующим присоединились их конные товарищи.
К утру сопротивление продолжали только сам паша с приближенными и несколько десятков уцелевших в ночной резне янычар, запершиеся в Орта-хисаре. Засев в башнях они отчаянно отбивались от наседавших казаков и драгун, держа под обстрелом ворота, не давая, таким образом, атакующим приблизиться к ним.
– Сдавайтесь, нехристи! – заорал осажденным Родилов во всю мощь легких.
– Сдадутся они как же, – скептически хмыкнул Татаринов, утирая пот с грязного от порохового дыма и пролитой крови лица.
– Почему? – удивился Панин.
– Известно, почему, – ухмыльнулся казак. – Паше, все одно – конец! Не мы убьём, так султан прикажет удавить. Так уж у османов заведено.
Судя по всему, Сенжван-паша придерживался того же мнения, что и Мишка и на предложение о сдаче отвечать не стал.
– Ну, так, значит, так, – помрачнел атаман и велел снять со стены пушку и подтащить к воротам.
Те немедленно бросились выполнять приказ и через несколько минут приволокли небольшой фальконет[65], стреляющий свинцовыми ядрами.
– Ну чего, басурмане, не передумали? – звонко прокричал осажденным Татаринов, взявший на себя обязанности бомбардира.
– Урус шайтан! – был ему ответ. – Подходи, секир башка, делать будем!
– Ну как хотите, – улыбнулся Мишка и вжал фитиль в затравку.
Пушка гулко ухнула, и посланный ею снаряд гулко шмякнул по одной из створок, выломав из неё изрядный кусок. Следующий выстрел увеличил пролом, ясно показав обороняющимся, что разыгравшаяся вокруг трагедия близится к финалу. В последнем отчаянном усилии османы бросились заваливать проем ворот всяким хламом, но, к счастью, не успели закончить эту работу. Уже третье ядро выбило одну из створок, после чего казаки и драгуны пошли на приступ.
Ожесточенная схватка была скоротечна. Никто из сражавшихся друг против друга не знал ни жалости, ни сострадания и скоро всё было кончено. И только когда пали последние защитники крепости, казаки взялись за грабеж. Поделившись на ватаги, они разошлись по захваченному городу и принялись деловито обчищать дома и их уцелевших обитателей. Все добытое, донцы стаскивали к дому турецкого паши, чтобы потом раздуванить[66] по своему обычаю. Надо сказать, что драгуны тоже от них не слишком отставали.
Торжествующий Епифан Родилов вместе со своими приближенными осматривал дом турецкого губернатора, когда туда вошел Панин.
– Выпьешь с нами полковник? – протянул ему баклагу атаман.
– Отчего же не выпить с добрыми людьми, особенно если в горле пересохло, – усмехнулся Федор и, приложившись к фляге, сделал несколько глотков довольно крепкого вина.
– Вот это по-нашему, – захохотал Епифан. – Ей Богу, хороший бы из тебя казак получился, боярин!
– Я не боярин, а простой стольник и полковник.
– Ну так станешь! Нешто царь за эдакое дело тебе шапку боярскую пожалеет?
– Господь с тобой, атаман, нас тут и вовсе не было. У государя Ивана Федоровича с османским султаном мир.
– Ишь ты. Может тогда твоим людям и доля в добыче не нужна?
– Что моим драгунам в руки попало – считай, пропало! – усмехнулся Панин.
– Это правильно. Что в бою взято, то свято. А сам-то возьмешь чего, али побрезгуешь?
Тут их разговор прервал истошный женский крик. Видимо, подручные атамана добрались до гарема погибшего паши и нарвались на сопротивление. Вскоре из женской половины выбежала растрепанная женщина, лицо которой еще хранило черты былой красоты, и остановилась как вкопанная со страхом и ненавистью глядя на казаков. Затем она увидела все ещё лежащее на полу тело убитого супруга и, завыв, бросилась к нему. Сообразив, что тот уже никогда не встанет, она зарыдала, а затем резво вскочила и едва не вцепилась в лицо Епифана ногтями.
– Тю, ещё и царапается, – изумился тот и потребовал: – Уймись, ведьма!
Увы, униматься вдова паши не пожелала, после чего воздух со свистом рассек клинок атаманской сабли и женщина, обливаясь кровью, опустилась на пол рядом с мужем.
Остальные обитательницы гарема проявили полную покорность судьбе и не оказали ни малейшего сопротивления, позволив снять с себя украшения. Две из них были молодыми привлекательными женщинами вполне славянской наружности, а третья черноволосой девочкой лет по виду тринадцати. Ещё с ними была старуха служанка.
– Это же откуда такие девицы-красавицы? – с улыбкой поинтересовался вездесущий Мишка Татаринов.
– С Полтавы, – робко ответила одна из них, бросив на молодого пригожего казака острый взгляд.
– Ишь ты, а зовут тебя как?
– Оксаной.
– А подружек?
– Это Ядвига, она полька, а младшая Фатима – черкешенка.
– А вон та? – спросил Родилов, показав на зарубленную им женщину.
– Это Махфируз-хатун, – скривилась Оксана. – Старшая жена паши нашего. Ох и вредная была, стерва. Чуть что не по её, сразу драться. В черном теле держала, жизни совсем не давала, чтобы ей трясца![67]
– А за что она вас так? – спросил почувствовавший жалость Панин.
– За то, что веру их поганую принимать не хотели! – с готовностью ответила женщина.
– Врет! – обернувшись к полковнику, шепнул Татаринов. – Рубль за сто, обасурманились давно в неволе.
– Что с ними будет? – обратился к атаману Федор.
– Известно что, – пожал плечами Епифан. – Христианкам волю дадим, а прочих в ясырь.[68]
– А Фатиму?
– И её.
– Послушай, атаман, – повинуясь какому-то внезапному чувству, попросил Панин. – Отдай мне девчонку?
– Что, приглянулась? – усмехнулся Родилов. – Я бы с радостью, но нельзя. Она – добыча! Хочешь, выкупи, но только если станичники супротив не будут. Если откажут, не обессудь, тут уж и я ничего не поделаю!
– Бачка атаман, – прервал Епифана неизвестно откуда взявшийся черкес в лохматой папахе, в котором Федор тут же признал лазутчика. – Ты говорил, что я смогу забрать одну пленную.
– Было такое, – согласился тот.
– Я хочу её! – твердо заявил Махмуд и указал на юную соотечественницу.
– Слово дадено, что пуля стреляна. Раз договорились – забирай девку!
Тот довольно кивнул и, обернувшись к девочке, что-то сказал ей на своем гортанном языке, но та неожиданно воспротивилась. Вскочив со своего места, она мертвенно побледнела и принялась выкрикивать ему в лицо короткие отрывистые фразы, от которых лазутчик помрачнел, будто туча перед бурей. Тем не менее, он схватил свою добычу и, не обращая внимания на протесты, завернул в бурку, после чего перекинул через плечо и направился к выходу.
Панин хотел было преградить ему дорогу, но Татаринов буквально повис на нем, не давая совершить оплошность.
– Не надо, полковник, – прошипел он Федору на ухо. – Ни атаман, ни казаки не позволят. Договорено, что отдадим ему девчонку, стало быть, так тому и быть!
Утром на следующий день после штурма Панин проснулся с больной головой. Вчера его как начального человека пригласили к атаману на пир, где он гулял со всей старшиной Донского войска. Как оказалось, слухи о повальной трезвости мусульман и впрямь оказались сильно преувеличенными. В подвалах покойного паши хранился изрядный запас недурного вина, кое– что нашлось и у прочих обитателей. Был даже самый настоящий кабак, находившийся, однако, за городскими стенами в предместье. Пойло в нем, правда, подавалось преотвратное, но оно досталось на долю рядовых казаков, а для Родилова и его гостей подали самое лучшее из трофеев. Впрочем, даже самое хорошее вино в больших дозах вызывает похмелье, так что неудивительно, что стольника слегка мутило.
– Здорово ночевал, полковник! – поприветствовал его заявившийся спозаранку Татаринов, бодрый будто и не пил вчера вовсе.
– Слава Богу, – хмуро ответил ему Федор.
– Болеешь? – ухмыльнулся казак. – А я тебе чудесного снадобья принес!
С этими словами он налил в стоящий на столе кубок вина из принесенной баклаги и с усмешкой протянул Панину. Тот, не чинясь, принял угощение и одним махом опрокинул в себя содержимое. Сразу стало немного легче.
– Спаси Христос! – поблагодарил он Мишку и пытливо взглянул на него. – Зачем пожаловал?
– Так атаманы круг собирают, решать что дальше делать будем.
– Что тут решать? – не понял полковник. – Надобно крепость укреплять, не то, неровен час, налетят крымчаки, да отобьют назад.
– Да где там, – расплылся в улыбке Татаринов. – Лазутчики донесли, что Калга ещё неделю назад переправился через Днепр и повел свои чамбулы к Дунаю. Видать на подмогу к султану пошел.
– Нешто в Крыму ратных людей не осталось?
– Сколько-нито есть, да речь не об том. Нехристи ведь ещё не знают, что мы Азов взяли. Стало быть, надо их берега обшарпать, пока они в неведенье!
– В набег отправитесь что ли?
– Ну так на царское жалованье разве проживешь? Его ведь, если на всех казаков разделить то выйдет пороху по жменьке, свинца по пульке, сукна по латке, да сухарей по шапке. Хочешь, не хочешь, надо за зипунами идти.
– Того что в Азове захватили не хватит ли?
– А вот кому хватит, те пусть остаются, да стены с воротами чинят!
– Ладно, пошли на круг, послушаем, что говорят, – махнул рукой Панин и стал одеваться.
Накинув кафтан и шапку, он перепоясался наборным поясом, приладил к нему саблю и пистолет. Колчан и налучье, а также оставшуюся от отца полубайдану[69] одевать не стал. Не на бой же собрался.
Читать бесплатно другие книги:
