Государево дело Оченков Иван
– Господин, – с поклоном вошел в комнату денщик. – Не изволишь ли горячего похлебать?
– Позже, – отмахнулся Федор. – Лучше добычу уложите в мешки, да смотрите, чтобы все цело было!
Слуга в ответ ещё раз поклонился и пошел исполнять приказ. И то сказать, добра на долю полковника досталось не мало. Было и оружие доброе, и посуда драгоценная и тончайших шелков почти целый постав. Сам Панин его, конечно, не собирал. За него старались денщик с двумя холопами, да и драгуны про командира не забыли. Вон пол комнаты завалены. Будет что домой привезти, жену порадовать, дочек побаловать. Родню, опять же, забывать не след. Сестры женины тканям заморским куда как рады будут!
Пока вспоминал про родственниц, ненароком вспомнилась вчерашняя девчонка – Фатима. Уж больно глаза у неё красивые, так и запали в душу, проклятущие. Зачем он просил у атамана невольницу, Федор и сам не смог бы себе объяснить. В свой терем такую добычу не привезешь, Ефросинья за сие враз космы проредит или глаза выцарапает. За ней не заржавеет! А потешиться и бросить эдакую красоту рука не поднимется. Может и к лучшему, что её тому черкесу отдали?
– Что зажурился? – весело спросил нахмурившегося стольника неунывающий Мишка.
– Да так, – неопределенно махнул рукой Панин. – Слушай, а ты по-черкесски понимаешь?
– Немного, а что?
– Да все думаю, что та девчонка Махмуду кричала?
– Какая?
– Ну, та, в дому паши.
– Вон ты про что, – понимающе ухмыльнулся казак. – Да много чего. Я не все понял, но вроде как, что живой ему не дастся, потому как он – убийца. И если её приневолят, так она лучше утопится. Вот!
– И вы её отдали? – ахнул Федор.
– А чего? – не понял вопроса Татаринов. – Девки они завсегда кручинятся, когда замуж или ещё что.
– Ничего, – снова посмурнел стольник. – Христианок-то, хоть взаправду отпустите?
– Да как тебе сказать, – беспечно отозвался Мишка. – Коли похотят домой вернуться, то никто их приневоливать не будет. Однако же добраться до родных мест отсюда не просто будет. Так что, скорее всего, женки за наших казаков замуж выйдут.
– Вам же вроде нельзя?
– Ага, нельзя, – охотно согласился парень. – Казаку жена – помеха!
Договорив, Татаринов хитро усмехнулся и добавил:
– Но если сильно хочется, то можно. Приводишь девку или женку на круг и говоришь, будь мне женой! Там и оженят.
– Не венчаны, стало быть?
– Так попов у нас нет!
– А ты женат?
– Не, молодой ещё. Хотя, если бы не в поход, я может с этой Оксанкой и закрутил. Уж больно она пышная!
На казачьем круге, происходившем на берегу Дона, было шумно. Поскольку все добытое было поделено ещё вчера, главным вопросом, стоящим перед собранием, был предстоящий морской поход. Собственно говоря, никаких разногласий по этому поводу не было. Азов для того и захватывали, чтобы беспрепятственно ходит в набеги на крымские и турецкие берега. Но казаки не были бы казаками, если бы вдоволь не покричали и не поспорили, доходя иной раз до драки. Впрочем, таких бузотеров быстро осаживали, а если с первого раза не понимали, могли и наказать. Причем, главным и единственным наказанием у донцов было посадить виновного в мешок и бросить в воду. Так что до драк доходило редко.
Собственно, единственной причиной разногласий было то, что абсолютно все присутствующие на круге желали идти в поход, справедливо полагая, что если уж подвернулась удача – грех её упускать! Однако же, как ни крути, в только что захваченной крепости требовалось оставить какой-никакой гарнизон и с этим тоже несогласных не было. Вот только оставаться никто не хотел. Даже получившие при вчерашнем штурме ранения, видимо под воздействием принятого на грудь, в большинстве своем сочли, что раны их не опасны и потому не могут быть препятствием на пути к славе и добыче!
– Тихо, браты! – в очередной раз, надрывая глотку, заорал Родилов. – Хочешь – не хочешь, а кому-то придется остаться!
– Вот сам и оставайся! – тут же заорали ему в ответ.
– Сами ведаете, что Азов без присмотру оставлять нельзя!
– Вот ты и присмотришь!
– Ишь ты, – удивился подобной вольности Панин. – А давеча все атамана слушались больше чем родного батюшку.
– Так то в бою, – резонно возразил Татаринов. – Там за своевольство разговор короткий. А на круге, шалишь, все равны!
Их приход не остался незамеченным, и многие станичники обрадованно завопили:
– Вот пусть царские люди и остаются Азов стеречь!
По лицу войскового атамана пробежала тень. Ему пришлись по сердцу дисциплинированность и боеспособность драгун. Так же он успел оценить их вооружение из легких кремневых фузей, вместо тяжелых и неповоротливых фитильных пищалей. В общем, он бы совсем не отказался от таких бойцов во время похода, хотя и не был уверен, что удастся их уговорить. Все же московские ратники – люди служивые. Куда велено, туда и идут.
– Атаманы-молодцы, – поднял руку Панин, – дозвольте сказать!
– Ишь чего захотел, – пьяно засмеялись одни.
– Ну, скажи, раз пришел, – отозвались более трезвые.
– И то верно, браты, – согласился Родилов. – Пусть царев стольник скажет. Все же он и люди его не хуже иных и прочих бились. Давай-ка, иди сюда, господин хороший, чтобы тебя все видели.
– Послушайте меня казаки! – начал Федор, поднявшись на пристань. – С Божьей помощью мы басурман одолели и крепость Азов у них отняли. И если этим городом государю поклониться, то он его под руку свою державную примет. Вот только что он с ним делать будет?
– Как что? – не понял атаман. – Рази худой город?
– Да нет, город, спору нет, справный. И торговый и военный. Только царь-батюшка у нас человек занятой, вся Русь на нём, так что он сюда не поедет. Стало быть, назначит воеводу.
– Так может тебя и назначит?
– Э, нет, господа казаки, я человек молодой и, чего греха таить, не особо родовитый. Для такого дела найдутся и повыше меня люди. С бородой до пупа, дородные, да благообразные. А я что, ну какой с меня воевода?
– Гы-гы-гы, – засмеялись донцы. – И впрямь рылом не вышел в воеводы!
– Ну, то не беда, – не смущаясь смешков, продолжал Панин. – Уж чего-чего, а бояр в государстве Российском хватает. Найдется и для Азова. И вот сядет такой в крепости, и будет решать, кому можно по Дону плыть, а кому нельзя. А вы будете ему кланяться и с поминками[70] заходить. Да не ему одному, а еще и всем дьякам и подьячим!
– Не бывать тому! – взорвались казаки, и вскочили, потрясая в гневе, кто кулаками, а кто и саблями. – Не надобно нам воевод и подьячих!
– И вот и я говорю, оно вам зачем?
– В куль его да в воду! – продолжали кричать наиболее взбудораженные.
– Тихо! – призывая расходившихся казаков к порядку, заорал один из войсковых есаулов. – Атаман говорить будет!
– Послушайте, браты! – вновь начал Родилов. – Царев стольник дело говорит. Пусть Великий Государь здравствует в белокаменной Москве, а мы на Тихом Дону!
– Любо! – отозвались сначала сторонники атамана, а потом их крики подхватили и остальные.
– За то что, пособили нам турок одолеть – поклон от всего казачества, а только здесь мы хозяева!
– Верно!
– Атаман, турки! – заорал вдруг кто-то совсем рядом, вызвав всеобщее замешательство.
– Где?
– Да вон же, корабль идет! – показал на реку вездесущий Татаринов.
– Тьфу, собачий сын! – выругался в сердцах Родилов, – я уж чёрт знает что подумал!
– А ведь если на нем прознают, что Азов взят, то уже завтра про то в Крыму прознают. И тогда не видать нам добычи!
– Вот что браты! – приказным тоном начал атаман, в мгновение ока превратившийся из робкого исполнителя казачьей воли в ничем не ограниченного деспота и повелителя. – В Азове останутся все пораненные, а так же те, на кого жребий покажет. Наказным атаманом в нем будет – Лукьян Селиверстов. Велю чинить ворота, крепить стены и готовить крепость к осаде. Турки или татары все одно пожалуют рано или поздно.
– Сделаем, – кивнул головой помрачневший Лукьян.
– Теперь давайте думать, что с этим кораблем делать?
– А какие сигналы турки подают, когда к крепости подходят? – поинтересовался Панин.
– Какие еще сигналы?
– Ну, когда корабль идет в порт, он подает сигналы, а ему отвечают, – терпеливо принялся объяснять стольник. – Я такое видел, когда с государем в Стекольну ездил.
– А ведь верно, – кивнул Татаринов. – Они когда к Азову подходят, палят из пушки, а им с вон той башни два раза в ответ.
– Вот и вы так сделайте. Османы сразу не догадаются, а потом уж поздно будет, если не оплошаете, конечно.
– Ох и хитер ты – царев стольник, – покрутил головой Родилов. – И язык у тебя хорошо подвешен!
– Не поверишь, атаман, – улыбнулся Федор, – но я тебе и твоим казакам слово в слово то что мне государь говорил передал.
– А того тебе царь не сказывал, что за эдакие речи наши станичники могут и в Дону искупать? – грубовато поинтересовался у него Мишка.
– А как же. Только он сказал еще, что если атаман не дурак, то царскому посланнику вреда сделать не даст. А дураки атаманами не становятся!
– Хорош лясы точить, – хмыкнул Родилов. – Нежданных гостей встречать пора!
Едва турецкая шебека[71] поравнялась с крайней башней Топрак-кале, над её палубой поднялось облачко дыма, а чуть позже докатился звук выстрела из пушки. Через пару минут им ответили двумя выстрелами, после чего капитан приказал бросить якорь. Пока его подчиненные убирали паруса, прячущиеся на стенах и за стругами казаки, не подавали признаков жизни, и лишь когда с османского корабля спустили шлюпку, в которую тут же спустились гребцы и какой-то важный турок, стало понятно, что затея удалась, и добыча сама устремилась в западню. Теперь оставалось лишь не спугнуть её раньше времени.
Как только лодка причалила к пристани, на ней появился принаряженный для такого дела в татарский халат и рысий малахай Мишка. Один из матросов что-то крикнул ему по-турецки и кинул конец. Внимательно наблюдавшему за всем эти Панину было видно, как Татаринов схватил эту веревку и принялся её приматывать к столбику. Затем он подошел к османам и протянул руку, чтобы помочь важному путешественнику. Тот с недовольным видом поднялся с банки[72] и, кряхтя, сделал несколько шагов, поминутно поминая Аллаха. В этот момент, один из его сопровождающих все же заподозрил неладное и задал встречающему какой-то вопрос.
По всей видимости, ответ переодетого казака не удовлетворил знатного османа и тот остановился. Мишка понял, что с маскарадом пора заканчивать и, вытащив из-за пояса пистолет, показал его туркам. Заметив это, остальные станичники так же перестали прятаться, после чего османским морякам осталось только сдаться на милость неизвестно откуда взявшихся неверных.
Однако это был ещё не конец. Теперь успех следовало закрепить, а для этого нужно было захватить вражеский корабль. Донцы один за другим начали занимать места в стругах и браться за весла. Панин, увлекаемый всеобщим порывом, запрыгнул на один из них вслед за Татариновым.
– Что, полковник, и ты не усидел? – оскалился молодой казак.
На шебеке далеко не сразу заметили, что к ней явно с агрессивными намерениями направляется несколько лодок полных вооруженными людьми, а когда сообразили в чем дело, было поздно. Времени поднимать паруса и выбирать якорь уже не было, поэтому их капитан просто приказал рубить канат и готовиться к бою. Едва матросы успели похватать оружие, первый струг сошелся с ними бортом, и на палубу полезли подбадривающие себя криками казаки.
Раздалось несколько выстрелов, а затем дошел черед и до сабель. Несмотря на неожиданное нападение, османы яростно защищались. Отчаянными усилиями им удалось зарубить и скинуть в воду нескольких нападавших, но на их место тут же вставали новые. А после того как к другому борту подошел ещё один струг и вся палуба сразу е превратилась в арену схватки. Звуки ударов, звон клинков, выстрелы из пистолетов следовали один за другим. Панин, в очередной раз пожалев, что не прихватил с собой лук и стрелы, вместе со всеми поднялся на вражеский корабль. Первого кинувшегося на него турка он застрелил из пистолета, второго наискось рубанул саблей, и едва успел увернуться от топора третьего. Оступившись, Федор едва не растянулся на скользкой от крови убитых палубе, и почти наверняка бы погиб, но сражавшийся рядом с ним Мишка спас его, пырнув османа своим клинком в живот.
– Поднимайся, – протянул Панину руку Татаринов.
– Спасибо, братец, – выдохнул тот, принимая помощь.
– Не за что, – хохотнул казак.
Все было кончено, турецкий экипаж за редким исключением перебит, а сам корабль со всем грузом попал в руки донцов. Правда, течение неспешно тащило его к морю, но это было уже не важно. Казаки тут же взялись за весла и скоро вернули свою добычу к Азову.
– Ну что, стольник, пойдешь с нами за море зипуна добывать? – поинтересовался у Федора Мишка, когда они снова вступили на твердую землю. – Я же вижу, тебе понравилось!
– Нет, – покачал головой Панин. – Не моё это дело – море.
– Ну, как знаешь. А мы, наверное, завтра уже отчалим.
– Так быстро?
– А чего ждать? Струги у нас есть, припасов в Азове достаточно захватили. Стало быть, пора.
– Слушай, Михаил, – внимательно посмотрел на казака Фёдор. – Ты мне сегодня жизнь спас.
– Сегодня я тебе, завтра ты мне, – улыбнулся тот, но увидев, как дворянин расстегивает ворот, сразу посерьезнел.
Панин торжественно снял с груди крест и протянул его казаку. Тот с поклоном принял его и отдал в ответ свой, После чего они троекратно обнялись и расцеловались.
– Стало быть, мы теперь браты крестовые? – покачал головой казак.
– Так.
– Ты все же царский стольник, а я из простых.
– Помяни мое слово, недолго тебе в простых казаках ходить. Станешь атаманом, не забудешь побратима?
– А ты, коли в бояре выбьешься? – вопросом на вопрос ответил Татаринов, после чего они оба засмеялись.
– Давай, что ли выпьем, за такое дело?
– Пошли, я угощаю!
Насчет «завтра» молодой казак, конечно, погорячился, но на второй день атаман Родилов все же вывел казачью флотилию в море. Проводив товарищей, оставшийся в Азове атаманом Лукьян Селиверстов развил бурную деятельность. Разделив своих подчиненных на две половины, одну он отправил приводить в порядок крепость, а вторую посадил на захваченных в городе коней и отправил разорять кочующих вокруг Азова ногайцев. Федор Панин присоединился со своими людьми к последним. Ему все равно пора было возвращаться назад, так почему бы не совместить полезное с приятным? Точнее с прибыльным.
– Господин розмысел, – вызвал он напоследок к себе француза. – Вам надлежит в самый короткий срок сделать план имеющихся в Азове укреплений, а также составить проект улучшения оных.
– Улучшения? – удивился Безе.
– Да! Разве не видно, что вокруг крепости необходимо возвести земляные бастионы, для того, дабы иметь возможность выдержать осаду.
– Bien, – согласился инженер, – но осмелюсь напомнить вам, месье, что я был нанят лишь для того, чтобы изготовить петарду и научить здешних kozak использовать её и ничего более.
– Ваш труд не останется без награды, – поспешил успокоить француза Федор. – Более того, я совершенно уверен, что государю придется по сердцу подобное усердие.
– Ну что же, – задумался Безе. – Если это доставит удовольствие Его Величеству, то я готов. Но учтите, что бастионам нужны пушки, а их тут в достаточном количестве просто нет.
– Это не ваша забота. Недели вам хватит?
– Полагаю, да.
– Тогда не теряйте времени, не то мне придется оставить вас здесь!
Ногайское стойбище оказалось совсем небольшим, всего десятка полтора шатров из грязной дерюги и облезлых шкур. Лишь один из них, принадлежащий беку, выглядел немного приглядно. Вокруг стоянки паслись поредевшие за зиму отара овец и табун лошадей. Взрослых мужчин, способных сражаться было порядка полусотни человек, но одни пасли скот, другие занимались хозяйственными делами, так что когда на них с одной стороны обрушилась драгуны, а с другой казаки все кончилось очень быстро. Те из ногайцев, кто был на конях, попытались удрать, и многим это удалось, прочие же вступили в безнадежную схватку и были мгновенно перебиты. Более менее организованное сопротивление смогли оказать лишь бек и его сыновья. В отличие от прочих обитателей стойбища они были неплохо вооружены и какое-то время отстреливались из луков, но скоро одни за другим пали, пораженные выстрелами из фузей.
Наконец все было кончено и казаки с драгунами стали сгонять уцелевших в круг. В основном это были женщины и дети, испуганно жмущиеся друг к другу, а так же несколько седобородых старцев, злобно зыркающих на своих противников. Затем победители тщательно обшарили в поисках трофеев шатры. Все что имело хоть какую-нибудь ценность, сваливалось в одну кучу, чтобы потом разделить по справедливости между участниками набега. Собственно говоря, главной добычей был захваченный скот. Его теперь следовало отогнать к Азову. Что же касается пленников…
Ногайских стариков и баб постарше казаки просто и буднично взяли в сабли. Уцелели лишь несколько молодух и девок, а так же совсем уж малые дети. Тех кто по малолетству не мог идти усадили на арбы, загруженные захваченным добром, прочим велели не отставать, выразительно показав на лежащие в пыли трупы.
– Куда их? – хмуро поинтересовался Панин у командовавшего казаками атамана Ермила.
– Как судьба сложится, – пожал тот плечами. – Малых, кого усыновят, кого в ясырь продадут. С бабами так же, либо в жены, либо на торг.
– Усыновят?
– Известное дело. Мало ли таких, что детишек потеряли при набегах, али ещё какой напасти. Своих-то не вернешь, вот и берут себе татарчат. С приятелем твоим – Мишкой так и было. Оттого и прозвище.
– Неужто?
– Хочешь, побожусь!
– А тех, обязательно было? – показал на зарубленных стариков Федор.
– Думаешь, оставить их подыхать, лучше? – вопросом на вопрос отвечал атаман. – Без припасу и скота в степи не выжить. А еще чекалки[73]. Они сейчас еще голодные, возьмут в оборот и заживо жрать станут.
– Ну да, – вздохнул стольник.
– Зря жалкуешь, – жестко усмехнулся казак. – Они с нашим братом не церемонятся. Если в полон угодишь, все жилы вытянут, пока до торга довезут.
– А кто ясырь покупает?
– Да есть люди, – туманно ответил атаман, явно не желавший вдаваться в подробности.
Обратная дорога в Азов оказалась долгой. Захваченной скотине требовалось пастись, так что шли неспешно. Ночевали в степи, ели зажаренное на костре мясо, тут же заколотых овец и засыпали под ночным небом. Пленники, особенно молодые девки, поначалу смотрели на казаков с драгунами с нескрываемым ужасом, однако их строго охраняли, не допуская никакого насилия. Делалось ли это для того, чтобы не портить товарный вид, или же на Ермила снизошло христианское милосердие, Федор не знал, а интересоваться не стал.
К их возвращению мэтр Безе закончил рисовать план крепости и был вполне готов к отъезду домой. Казаки оставшиеся в крепости, как оказалось, тоже не сидели сложа руки и успели исправить большую часть повреждений нанесенных городу при штурме. Вообще, Азов оживал на глазах. На рынке вовсю торговали непонятно откуда взявшиеся купцы, главным образом армяне и евреи. Некоторые донцы успели привезти свои семьи, другие сожительствовали с пленницами, создав, таким образом, ячейки общества. Кое-кто уцелел и из местных, но таковых было откровенно немного, да и тех выселили в посад.
– Что слышно от атамана Родилова? – спросил Панин у Селиверстова, когда пришел прощаться.
– Покудова, ничего, – отозвался тот, оторвавшись от копии плана, составленного французом. – Должно шарпают Крым, али туретчину.
– Ну, Бог им в помощь!
– Али уезжать собрался, боярин? – поинтересовался Лукьян.
– Пора, – кивнул Федор. – Мы люди служивые.
– В добрый путь.
– Благодарствую.
– А то оставайтесь. Вояки вы справные, примем в казаки!
– Оно, конечно, спасибо, – усмехнулся Панин, – но, нет.
– Ну, как знаете, – засмеялся Селиверстов, а потом вдруг резко посерьезнел и, наклонившись к стольнику, доверительно спросил: – Коли турки с большими силами нагрянут Азов отбивать, придешь на подмогу?
– Повелит государь, отчего же не прийти, – пожал плечами дворянин.
– Вот, то-то и оно, что вы люди – подневольные, а над нами – казаками, никого нет!
– Над всеми кто-то есть, – покачал головой Федор, но вступать в спор не стал и, легко кивнув атаману на прощание, вышел вон.
Из двух сотен драгун, приведенных им зимой на Дон, семеро погибло при штурме, да еще четыре человека скончалось позже от ран. Остальные, слава Богу, поправились и были готовы возвращаться домой. Поскольку все исправные струги взяли с собой в набег казаки Родилова, в обратный путь они двинулись верхами. Благо, лошадей после взятия Азова и налета на ногайские и татарские кочевья было довольно. Нашлись и седла, правда, с короткими по-восточному стременами, но добраться родимой сторонушки хватит и таких. Отдельно шли несколько повозок и вьючные лошади. Одни везли трофеи, на других были приторочены припасы.
– Ну, с Богом, – перекрестился Панин, сев в седло, и хотел было уже скомандовать «марш», как его внимание привлек один из капралов.
– Господин полковник, глянь-ка, как татарчонок бежит, будто за ним сам сатана гонится!
И вправду, из посада по направлению к Дону бежал совсем молодой парнишка в потрепанном халате и войлочном колпаке. Драгунам это показалось забавным, и некоторые из них стали свистеть и улюлюкать, подбадривая бегуна. Тот, на свое несчастье, отвлекся на них и, запнувшись о камень, растянулся во весь рост, на пыльной дороге. При этом у него слетела с головы шапка и на плечи упали две черные как смоль косы.
– Девка! – восторженно заорал молодой драгун, но тут же сконфужено замолк, под строгим взглядом капрала.
Девушка, тем временем, поднялась, и, вернув на прежнее место шапку, тут же спрятала волосы, после чего затравлено оглянулась. Лицо её показалось Федору знакомым и, приглядевшись, он воскликнул:
– Фатима!
Та, услышав свое имя, нерешительно остановилась и со страхом и надеждой посмотрела на Панина. Видимо его лицо показалось ей заслуживающим доверия, а может, просто не было другого выхода, но бывшая обитательница гарема, прихрамывая, подбежала к стольнику и стала что-то горячо говорить на своем гортанном языке.
– Эй, возницы, – принял решение Панин, – ну-ка подсадите её к себе, да прикройте от греха, какой ни есть рогожей.
– Да не балуйте, а то плетями не отделаетесь! – добавил из-за его спины капрал, строго вытаращив глаза.
– Слушаю! – отозвались драгуны и спешно выполнили приказ.
Чрез минуту всё было готово к выступлению и трубач, повинуясь команде, заиграл «Поход». Колонна тут же начала движение, а песельники, завели любимую в войсках Ивана Мекленбургского песню, которую тут же подхватили остальные:
– Когда мы были на войне, когда мы были на войне, там каждый думал о своей любимой, али о жене…
Услышав залихватское пение и молодецкий посвист, все невольно оборачивались на них и откровенно любовались бравым видом царских ратников. И только здоровенному черкесу в лохматой шапке было не до того. Не обращая внимания на колонну драгун, он прибежал на берег Дона и стал тщательно осматривать все лодки, кусты и другие укромные места. Убедившись, что там никто не прячется, Махмуд с ужасом посмотрел на лениво перекатывающиеся волны и в отчаянии завыл, будто потерял только что самого дорогого человека. А с дороги затихая, доносилось:
– Я только верной пули жду, я только верной пули жду, чтоб утолить печаль свою и чтоб пресечь нашу вражду!
– Тьфу ты, до чего гарно спiвают москали! – сплюнул в воду сидящий в одной из лодок старик с длинными седыми усами.
После взятия Азова, казаки освободили всех христианских рабов. Одни пожелали вернуться домой, другие присоединились к своим освободителям, в надежде отомстить своим обидчикам. Третьи же, такие как дед Остап, остались жить в поменявшем хозяев городе. Дома его никто не ждал, а для того чтобы вступить в казаки он был слишком стар. Чтобы не умереть от голода бывший невольник ловил рыбу в реке, излишки которой продавал на рынке. А ещё он умел играть на домре. Вот только инструмента у него не было.
Глава 10
Перед холмом в полном порядке выстроилась его армия. По большей части это были вооруженные представители чешских сословий, желающих отстоять свои вольности от наглых притязаний императора Фердинанда, добровольцы из Пфальца, Венгрии, Силезии, Веймара и других немецких земель, а также наемники, спешно набранные отовсюду, и даже прибывшие из далеких Соединенных Провинций голландцы. Можно было, не кривя душой сказать, что под флагами короля собрался цвет Реформации.
Правда, заседавшие в генеральном сейме господа, оказались до крайности скупыми людьми, и регулярно задерживали жалованье своим солдатам. Так что тем приходилось в поте лица добывать себе хлеб насущный. Иначе говоря, солдаты протестантской армии быстро «прославились» безудержным грабежом и насилиями над местными жителями. Причем, последние отчего-то совсем не желали терпеть поборов и всячески им сопротивлялись, сбегали сами, прятали продовольствие и вообще, проявляли крайнюю степень неблагодарности к своим защитникам.
Король был молод, совсем недавно ему исполнилось двадцать четыре года, и он желал славы и ратных подвигов. Придворные подпевалы всячески поддерживали его в подобных стремлениях, нашептывая, что Иоганн Альбрехт Мекленбургский лишь на год старше его, а уже имеет славу непобедимого полководца. Но теперь, когда тот стал царем в далекой и непонятной Московии о нем почти ничего не слышно, а значит, пора зажечь на небосклоне новую звезду. Поначалу всё так и было. Отряды чехов и присоединившихся к ним венгров Габора Бетлена и Жигмонда Ракоци[74] вытеснили имперские войска из Богемии, вынудили сдаться Пресбург[75] и создали угрозу самой Вене. Правда, неожиданно пришедшие на помощь императору поляки разгромили венгров при Гумене, а фельдмаршал Бюкуа искусными маневрами вынудил отступить графа Турна.[76] Но сегодня всё пойдет по-другому. У них сильная армия, прекрасная позиция, солдаты рвутся в бой, и если будет на то воля Провидения, они одержат победу!
– Ваше Величество, – обратился к королю князь Кристиан Ангальтский[77]. – обратите внимание на строй Ваших войск. В отличие от тяжелых и неповоротливых испанских терций, по образцу и подобию которых построены отряды армии Императора, они стоят небольшими отрядами вытянутыми фронтом в сторону противника. Такой боевой порядок гораздо менее подвержен потерям от артиллерийского огня, а сам же, напротив, может наиболее эффективно использовать свою мощь!
Ответом на витиеватую тираду князя была благосклонная улыбка короля и одобрительный шепоток окружающей их свиты, разве что граф Турн ворчливо заметил, что не худо было бы прежде обучить солдат хорошенько этому новому строю, а уж потом посылать в бой, но на него мало кто обратил внимание.
– Кстати, а как называется эта местность? – поинтересовался Фридрих у своих приближенных.
Те к его удивлению замялись с ответом, видимо сами не слишком хорошо представляя, где находятся.
– Боже, а это что за чучело? – удивленно воскликнул кто-то из придворных и все дружно перестали ломать головы над географией, и обернулись к подскакавшему к ним всаднику.
Сей бравый воин, и впрямь имел довольно экстравагантный вид. Кираса и шлем его, по всей видимости, знали лучшие времена и когда-то являли собой гордость владельца, но только не сегодня. Такой фасон был в моде, по меньшей мере, полвека назад, а теперь выглядел несколько странно. К тому же воронение на доспехах сошло пятнами, открыв скрывающуюся под ним ржавчину. Та же участь постигла «леопардовую шкуру», покрывавшую левое плечо рыцаря. Пятна на ней расплылись от утренней росы, от чего теперь она выглядела просто грязной.
Конь, как ни странно, был неплох, хотя и стар, но вот седло и уздечка, казалось, пережили минимум дюжину владельцев. Была, правда, одна деталь, указывающая, что с насмешками над неказистым всадником лучше повременить. Лицо выражало крайнюю решительность, а глаза лучились отвагой, граничащей с безрассудством. Владеть шпагой он, судя по всему умел, так что приближенные короля на время воздержались от ехидных комментариев.
– Кто вы? – удивленно поинтересовался Фридрих.
– Меня зовут Вацлав Попел из Ольбрамовиц, Ваше Величество! – хриплым голосом представился тот. – Меня прислал полковник Длугош.
– Вот и как. И что же мне хотел передать ваш полковник?
– Мы стоим напротив отряда Вальдштейна[78] и готовы атаковать, но у нас мало сил. Если бы Ваша Королевская Милость послала нам подкрепление, мы бы наверняка опрокинули и разгромили этого предателя!
Услышав эти слова, Фридрих задумался. По имевшимся у него сведениям, Вальдштейн был уполномочен чешскими сословиями сформировать кирасирский полк, который должен был присоединиться к армии графа Турна. Получив этот приказ, тот ревностно принялся за дело и вскорости набрал почти полторы тысячи тяжеловооруженных всадников и пять сотен конных аркебузиров. Как и большинству чешских командиров, ему крайне не хватало денег, но этот вопрос новоиспеченный полковник решил очень оригинально, захватив моравского коронного казначея, и с помощью оружия вынудил того отдать ключи от хранилищ. Получив, таким образом, и солдат и деньги, Вальдштейн тут же перешел на сторону Императора и в нескольких стычках нанес весьма чувствительный урон свои недавним союзникам.
Разгромить этого наглеца было весьма заманчиво, но король опасался допустить ошибку в своем первом сражении и потому нерешительно обернулся к своим военачальникам. Граф Турн хотел было что-то сказать, но Кристиан Ангальтский опередил его.
– Совершенно согласен с Вашим Величеством! – воскликнул он. – Негодяя надо наказать. Последние слова князя потонули в восклицаниях придворных, дескать, о чем речь? Конечно же, надо атаковать! И Фридрих решился:
– Соблаговолите послать на помощь Длугошу тысячу венгерских кавалеристов!
– Да здравствует король! – хрипло воскликнул Попел и его клич тут же подхватили остальные.
– Отправляйтесь, – благосклонно улыбнулся чеху король, – и возвращайтесь с победой! Мы весьма довольны вашей службой. Кстати, друг мой, вам известно, как называется это место?
– Przdn pole[79], Ваше Величество.
– Что это значит?
– Пустое место, государь, – мрачно перевел ему граф Турн.
– Как символично…
Сражение началось. Пять сотен чешских рыцарей и присоединившиеся к ним венгры устремились на вражеских кирасир. Их атака была столь стремительна, что изменники смешали ряды и попятились. Увидев это, протестанты обрушились на врага с новой силой, и казалось, что нет никого, кто бы сумел удержать их напор.
Бывший студент, размахивая шпагой, несся в первых рядах атакующих. К черту вокабулы, а так же тривиум с квадривиумом! Какой прок в учении, если сегодня он наконец-то оседлал удачу и заслужил похвалу короля. Осталось совсем чуть-чуть, и мечта его осуществится. Нужно только победить, но с этим-то он справится, и Фридрих Пфальцский, восхитившись его мужеством, непременно возьмет его в свою свиту.
Впрочем, кирасиры оказались крепким орешком и, хотя и отступили, но сделали это в полном порядке, постоянно огрызаясь короткими, но злыми контратаками. Вацлав не раз скрестил с ними своё оружие, нанес несколько ударов, получил в ответ столько же, но, к счастью, доспехи, проданные ему этим мошенником Петцелем, сумели выдержать подобное издевательство.
Наконец, он схлестнулся с каким-то безусым нцом, испугано глядящим на него из под шлема. Тот, сообразив, что рьяно атакующий его Попел более искусен во владении шпагой, вытянул из ольстра пистолет и спустил курок, однако даже самые лучшие колесцовые замки, иной раз, осекаются. Успевший проститься с жизнью студент-недоучка тут же воспрял духом и со страшной силой вонзил в незадачливого противника свою шпагу. На его счастье, удар скользнул по кирасе прямо под латный горжет прикрывающий горло незадачливого кирасира и жало с противным хрустом вошло в плоть. Выдернуть обратно свой клинок Вацлав не успел, и когда его противник свалился наземь он остался безоружным.
Соскочив с коня, молодой человек склонился над убитым, чтобы вытащить шпагу и это спасло ему жизнь. Как оказалось, проклятый Вальдштейн нарочно заманивал их притворным отступлением под огонь имперских пушек и мушкетеров. Жерла орудий с грохотом выплюнули картечь в самую гущу атакующих с одной стороны, а с другой на них обрушили свинцовый дождь вражеские стрелки. Так что когда изумленный до глубины души Попел, поднялся, сжимая в руке окровавленный клинок, вокруг него творился сущий ад.
Его товарищи, только что с жаром преследовавшие неприятеля, были частью убиты или ранены, и валялись кругом, орошая запыленную землю своей кровью, а остальные в панике удирали, безжалостно нахлестывая лошадей. Его конь, также получил заряд картечи и теперь в агонии дрыгал ногами, чудом не задев хозяина копытом, оглашая окрестности ужасным хрипом. К счастью, его противник умирая, не выпустил из ослабевшей руки поводья, и его скакун все ещё был рядом. Картечь и пули, по какой-то случайности, миновали благородное животное, но все же он нервничал и пытался вырваться из рук мертвеца.
В этот момент Вацлав понял, что если он не поторопится, то его мечты о воинской славе и придворной службе никогда не осуществятся. В мгновение ока, он схватил за конский повод, одним движением рассек пальцы в кожаной краге и тут же взлетел в седло. Обезумивший жеребец, взвился на дыбы, но бывший студент сумел удержаться на его спине и немедля ни секунды вонзил в бока шпоры. Не ожидавший подобной подлости скакун, подпрыгнул, а затем галопом понесся вперед, не разбирая дороги. Благодаря его резвости, Попел не только сумел ускользнуть от перешедших в атаку кирасир Вальдштейна, но и, опередить прочих своих чешских и венгерских товарищей.
А тем временем в атаку перешли испанские и немецкие терции. Ощетинившись пиками, они, как гигантские ежи, мерной поступью надвигались на тонкую линию протестантов. Граф Турн оказался прав. Чешские солдаты и командиры оказались недостаточно обученными этой тактике и не смогли выдержать напора имперцев. Едва мушкетеры обеих сторон обменялись залпами, как пикинёры скрестили своё оружие в смертельном противостоянии. Первое время слушался только деревянный треск, да сочная ругань на всех языках Европы, но скоро более плотные терции стали прорывать тонкие построения своих противников.
Ещё не всё было потеряно. За первой линией армии Фридриха Пфальцского, стояла вторая, а за ней третья. Ещё вела очень эффективный огонь его прекрасная артиллерия, и оставался изрядный резерв из венгерской конницы, но над армией Богемии, как будто сгустились тучи. Лица окружавших короля придворных и генералов становились все более мрачными, льстивые шутки и комплименты уступили место встревоженным восклицаниям и паническим возгласом.
Граф Турн несколько раз предлагал контратаковать имперцев кавалерией, чтобы дать пехоте время оправиться и перестроиться, но король и его главнокомандующий, казалось, не слышали его предложений. Наконец, тот не выдержал и, вихрем слетев с холма, подскакал к своему полку, после чего повел его в бой. Удар пришелся на одну из баталий, набранных в Швабии, уступавшим в стойкости уроженцам Кастилии и Арагона. Кружась вне досягаемости от пехотных пик, чехи обстреливали противника из пистолетов, пока не пробили брешь в их построении, в которую тут же и устремились, давя вражеских солдат копытами коней, рубя палашами. Казалось, ещё несколько минут, и им удастся прорвать фронт неприятеля и вырвать победу из их рук. Но к несчастью, никто не поддержал их прорыв, а вездесущий Тилли[80], заметив заминку, ввел в бой свой резерв – несколько гусарских и панцирных хоругвей присланных королем Речи Посполитой Сигизмундом.
Ходили слухи, что первоначально польский монарх не хотел вмешиваться в религиозный конфликт между Императором и его подданными. Однако лишившийся московской короны королевич Владислав сумел убедить отца, что ему нужно реабилитироваться после тяжелого поражения под Можайском. Мало того, мелькнула информация о неких договоренностях сделанных между наследником польского престола и, тогда ещё просто Богемским королем, – Фердинандом. Так что, волей-неволей, пришлось отправить войско, не слишком, впрочем, большое, и разрешить присоединиться к нему всем желающим шляхтичам. Хотя последнее было совершенно излишним. Польские паны, а в особенности магнаты, в подобных делах, весьма мало интересовались мнением своего суверена.
В сражении у деревушки Гуменне, королевичу Владиславу удалось разбить отряд Жигмонта Ракоци, и обеспечить выход из войны Трансильвании. А теперь ведомые им хоругви сходу врубились в ряды всадников графа Турна. Стремительный удар гусар и поддерживающих их атаку панцирных разрезал чешский полк пополам, как будто это были не закованные в тяжелые доспехи кирасиры, а толпа легкоконных татар, после чего обрушился на не успевших перестроиться пехотинцев. Те, уже и без того потерявшие былой задор и желание драться, даже не подумали сопротивляться страшным всадников с крыльями за спиной и в тигриных и леопардовых шкурах поверх доспехов, а просто побежали, бросая на ходу знамена и оружие. Уже после боя выяснится, что трофеями поляков стали более пятидесяти протестантских знамен, в том числе и личный штандарт короля Фридриха с девизом «Diverti nescio».[81]
Но пока сражение продолжалось. Вышедший из апатии Кристиан Ангальсткий, собрав вокруг себя все боеспособные части, начал отступление по дороге на Прагу. Их отход прикрывал князь Вильгельм Веймарский со своим отрядом. Графу Турну, потерявшему почти всех своих людей, так же удалось вместе с горстью солдат вырваться из окружения. К последним и пристал чудом выживший в сражении Вацлав Попел из Ольбрамовиц.
Погода, бывшая до той поры самой благоприятной, внезапно испортилась и над головами спасающихся от разгрома чехов, как будто разверзлись хляби небесные. Тугие струи дождя обрушились на потерявших всякую надежду людей, и моментально вымочили их до нитки. Тысячи солдатских сапог и башмаков вкупе с лошадиными копытами размесили дорогу так, что двигаться по ней стало можно только с большим трудом. Негде было развести огонь, чтобы обсушиться и приготовить себе пищу, впрочем, все припасы вместе с обозом достались торжествующим имперцам, так что готовить было тоже нечего.
Все местные жители попрятались ещё когда протестантская армия только двигалась навстречу врагу, а сейчас окрестности выглядели так, будто в этих местах бушевала чума и унесла с собой жизни всех обитателей. Правда, те из солдат, кто пытался поискать в покинутых домах что-то съестное, как правило, назад не возвращались, но искать их никто и не пытался.
Конь захваченный Попелом в сражении пал от усталости ещё в самом начале пути, и теперь он устало брел вместе с пехотинцами, по колено утопая в грязи. Дождь смыл с его доспехов остатки покрытия, так прельстившего в свое время неопытного студента своим вороным блеском. Наверное, следовало их бросить, но Вацлав упорно продолжал идти, громыхая железяками, как будто желая донести их до продавца-еврея и предъявить, таким образом, доказательство обмана.
Странное дело, но жестокая сеча, смерть, пролетевшая совсем рядом, а также голод и лишения, необычайно просветлили ум молодого человека. Беззаботная жизнь студента, которую он вел прежде, казалась ему верхом блаженства, а мечты о славе и придворной службе коим он предавался ранее, теперь представлялись глупыми и наивными. Многое отдал бы Вацлав Попел из Ольбрамовиц, чтобы повернуть время вспять, но просветленная от обрушившихся на неё несчастий голова, вполне ясно понимала, что это невозможно.
Пожалуй, самое умное, что он мог сделать сейчас, это скрыться на время и подождать пока всё не уляжется. Судя по всему, король Фридрих проиграл и не удержится на Богемском троне, а император Фердинанд, и раньше не отличавшийся христианским милосердием и всепрощением, станет преследовать его сторонников. Так что прятаться надо получше, а для этого нужны деньги. И взять их можно только в одном месте…
Пражский град встретил остатки армии протестантов хмуро. Потерявшие своих близких, предались горю, прочие же задумались, как им жить дальше. Добровольцы из немецких княжеств в большинстве своем, как-то быстро растеряли весь свой религиозный пыл и, не задерживаясь, покинули земли Богемии, оставив бывшего курфюрста Пфальца один на один с его проблемами. Тот, впрочем, так же не стал искушать судьбу, и принялся готовиться к отъезду. Многие видные представители чешских сословий, в особенности «отличившиеся» при дефенестрации[82] последовали его примеру.
Впрочем, Вацлаву Попелу не было до этого никакого дела. Вернувшись в Прагу он первым делом направился в гетто, рассчитывая получить с ростовщика ещё хоть немного денег, необходимых ему для бегства. Подойдя к знакомому дому, бывший студент постучал в дверь, но ему никто не открыл. Рассудив, что обитатели его не слышат, он стал стучать громче, затем, выйдя из себя, принялся колотить в дверь рукоятью шпаги, ногами и даже своим ржавым шлемом, пока, наконец, не выбился из сил.
– Ясновельможный пан кого-то ищет? – осторожно поинтересовался выглянувший из окна соседнего дома еврей.
Читать бесплатно другие книги:
