Государево дело Оченков Иван

– Да, – встрепенулся молодой человек и с надеждой посмотрел него. – Мне до крайности нужен пан Петцель.

– Таки не только вам, – сочувственно вздохнул сосед.

– Простите, я не понимаю…

– А что тут понимать? Этот старый гешефтмахер, распродал векселя сторонников короля, когда те ещё побеждали, погрузил свои пожитки на повозку, да и был таков! И вот теперь его нет, а долговые расписки, по которым никто ничего не заплатит – есть! И что теперь с этим всем делать? Нет, я вас спрашиваю, юноша!

– Он что, уехал? – широко распахнул глаза Вацлав.

– Господи, так, а я вам о чём толкую?! Конечно, уехал и теперь, наверняка, думает, что он самый умный. И знаете, что я вам скажу? Это так и есть!

– А его дочь?

– Вы про Сарочку? Да, конечно же, она с ним. Не оставлять же ему здесь такую красавицу без присмотра!

– А вы не знаете, куда он поехал?

– Да откуда же мне знать? Хотя он в последнее время часто говорил о Мекленбурге. Причем так, будто это находится не на севере, а в земле обетованной!

– И что же мне теперь делать? – потеряно спросил сам себя Попел.

– А мне, откуда же это знать? – искренне изумился словоохотливый сосед.

– Простите, – стесняясь, спросил бывший студент. – А вы не хотели бы купить у меня этот шлем, или кирасу?

– Как вам сказать, – задумчиво отозвался тот, – вот, чтобы да, а таки нет!

Договорив, он с силой захлопнул ставни, оставив Вацлава наедине с самим собой.

Фридрих Пфальцский и его сторонники покинули Прагу так незаметно, что местные обыватели узнали об этом только на другой день, не обнаружив у Старого королевского дворца в Пражском граде привычной стражи. По городу тут же поползли слухи один причудливее другого. Стали говорить, что король после поражения на Праздном поле и вовсе не заезжал в свою столицу, а лишь прислал гонцов к королеве, чтобы та, не задерживаясь, покинула Прагу вместе с детьми. И хотя многие видели его въезд, все тут же подхватили эту сплетню, и стали дополнять её подробностями, о том, как Елизавета Стюарт переоделась в костюм служанки и чуть ли не пешком сбежала к своему мужу. Что же касается маленьких принцев Генриха Фридриха и совсем уж маленького Карла Людвига, то их, не то обрядили девочками, не то спрятали в корзине с бельем и отправили из города не в карете, а на ломовой телеге.

Разговор этих хватило почти до вечера, когда у городских ворот неожиданно затрубили горны и растерянные пражаки с ужасом увидели императорскую армию под командованием графа Бюкуа и курфюрста Максимилиана. Разумеется, отцы города тут же направили к этим высокородным господам делегацию с изъявлением покорности и щедрым, как им казалось, предложением контрибуции.

Те, в свою очередь, обошлись с послами весьма учтиво, пообещали не предавать город огню и мечу, пожелав лишь, чтобы были выданы враги императора и истинной веры, запятнавшие себя гнусной изменой дому Габсбургов. Единственно лишь, в чем они не сошлись с парламентёрами, так это в определении размеров выкупа. Ведь согласитесь, с тех пор как Иоганн Альбрехт Мекленбургский стряс с какой-то убогой Риги целый миллион звонких талеров, предлагать за Прагу всего-то шестьсот тысяч даже как-то и неприлично. Торговля и обмен гонцами продолжалась до самого вечера, когда голодный и злой Вацлав отправился к себе домой, так и не дождавшись чем дело кончится.

Точнее дом был совсем не его, а местного суконщика пана Гусака, у которого он снимал комнату, но дело было совсем не в этом. Подойдя к дому, бывший студент и неудачливый солдат обнаружил, какого-то непонятного человека, рисующего на воротах суконщика белый крест. закончив своё дело, негодяй воровато оглянулся и направился к соседнему дому, где проживал здешний галантерейщик пан Дубак, и скрылся в нем. По странному совпадению, пан Дубак и пан Гусак очень сильно не ладили меж собой, потому как суконщик был ярым реформатом, а галантерейщик добрым католиком.

– Ах это вы, молодой Попел, – угрюмо заметил хозяин квартиры, видимо считавший своего квартиранта одним из главных виновников поражения протестантской армии. – Что-то поздно…

– Я видел, как на вашем доме нарисовали крест, – прервал его постоялец.

– Что?! Какой ещё крест, зачем? – изумился тот.

– Разве вы не знаете, зачем паписты рисуют на домах своих противников кресты, как это было лет пятьдесят назад в день Святого Варфоломея?!

– Паписты?

– Да. Я видел, как человек, сделавший это, скрылся в доме Дубака.

– Проклятье! Но почему на моем доме?

– А разве вы не реформат?

– Так что с того? Я верный подданный Его Величества короля Фердинанда и никогда не одобрял избрания Фридриха Пфальцского! Более того, я всячески препятствовал этому и протестовал…

– Протестовали? – изумился Вацлав, прекрасно помнивший, как ликовал его квартирный хозяин, узнав о дефенестрации.

– Конечно! Я даже плюнул вслед этому самозваному королю и его свите, когда меня никто не видел… – Да вы просто инсургент[83], – хмыкнул Попел, но расходившийся Гусак уже не слушал его.

– Я понял, в чем дело! – завопил расходившийся суконщик. – Всё дело в вас. Это вы навлекли беду на наш дом!

– Я?!

– Конечно! Это ведь вы пошли служить узурпатору и сражались за него, убивая добрых патриотов. Вот из-за вас, наш дом и отметили этим крестом!

– Но, позвольте…, – попытался возразить Вацлав, ошеломленный как логикой, так и чёрной неблагодарностью хозяина дома.

– И слушать ничего не хочу! Убирайтесь из моего дома немедленно, пока я не вызвал стражу и не показал на вас как на грабителя. Чтобы духу вашего не было в моем доме!

– Но мои вещи.

– В моём доме – всё моё!

– Дайте мне хотя бы еды в дорогу…

– Пошел вон, мерзавец!

Закончив кричать, пан Гусак, видимо сообразил, что у его постояльца на боку шпага, против которой халат и ночной колпак не такая уж надежная защита. И потому быстро-быстро начал пятиться к ведущей на второй этаж лестнице, где за их разговором испуганно следили его жена и две дочери. Но бывший студент, отчего-то не стал прибегать к оружию, а лишь обреченно махнул рукой и вышел вон из дома, ставшего для него таким негостеприимным. Уже на улице его догнала Гелена – старшая дочь пана Гусака – шустрая девчонка лет тринадцати и сунула ему в руки узелок с какой-то снедью.

– Возьми, Вензо.[84]

– Спасибо, Ганка.

– Ты на отца не серчай, он просто сильно испугался.

– Я не сержусь, – устало отозвался парень. – Но вам бы лучше стереть тот крест со стены. Да и вообще спрятаться, а то мало ли что может случиться.

– А ты – хороший и добрый, – вздохнула девчушка и, приподнявшись на носочки, звонко чмокнула бывшего постояльца в небритую щеку, после чего убежала прочь, громко стуча по мостовой деревянными башмаками.

– Прощай! – донеслось до него из темноты.

Её отец уже закончил вытирать метку на стене, после чего крадучись направился к дому пана Дубака и нарисовал на нём точно такую же.

Но этого оставшийся совершенно нищим представитель славного рода Попел из Ольбрамовиц уже не видел. Сообразив, что остался совсем один и надеяться ему больше не на кого, молодой человек отправился к Влтаве. Найдя на берегу чью-то лодку, Вацлав, недолго думая, перерезал удерживающую её веревку и, вскочив в утлое суденышко, отдался на волю волн. Из припасов у него была только краюха хлеба, поднесенная сердобольной Ганкой, из оружия – отцовская шпага, а из прочего имущества только голова на плечах. И как показали последние события, голова эта была не слишком разумной. Но как знать, может всё ещё обойдется?

Весть о разгроме армии Фридриха Пфальцского достигло Саксонии всего через несколько дней после сражения и вызвало эффект, сравнимый со взрывом бочонка пороха. И если прежде многие горячие головы осуждали курфюрста за то что он не пожелал поддержать притязания на богемский престол протестанта, то теперь, по прошествии времени, стали слышны голоса людей благонамеренных и осторожных, восхваляющих своего правителя за то что не стал вмешиваться в чужую свару. А почтенный Рувим Петцель, сидя в корчме, которую держал его единоверец Мордехай Кац, с удовольствием потягивал пиво и прислушивался к разговорам.

– Подать вам ещё? – поинтересовался у него хозяин.

– Нет, спасибо, – отказался Рувим.

– Вам таки не понравилось?

– Нет, что вы, пиво прекрасное, но я…

– Конечно, – горестно вздохнул корчмарь, – вы, верно, привыкли к пражским напиткам, и здешние кажутся вам горькими.

– Ну что вы такое говорите, пан Мордехай, просто я не хочу больше.

– Отец, а можно мне пива? – вмешался в разговор Мойша, все это время с вожделением поглядывающий на кружку отца.

– Ты ещё очень мал! – отрезал строгий родитель.

Моисей шумно вздохнул, с тоской вспоминая родную Прагу, где он с приятелями мог гулять вдали от родительских глаз, и где уж ему бы никто не помешал пропустить кружечку пенного напитка. В это время в корчму зашел их слуга Борух и угрюмо сказал хозяину, что можно отправляться.

– Лошади уже запряжены? – встрепенулся пан Петцель.

– А я как сказал? – ворчливо переспросил здоровяк, после чего подхватил у проходящего мимо прислужника кружку и залпом вылил её содержимое себе в рот.

– Азохен вэй, ты разоришь меня, бездельник! – запричитал Рувим, с жалостью глядя на исчезнувший в луженой глотке напиток. – Глядя как ты пьешь, впору подумать, что не еврей, а мораванин.

– Думайте что хотите, – отмахнулся Борух.

– Нет, вы только посмотрите на него! – всплеснул руками оскорбленный в лучших чувствах хозяин. – Может, ты ещё скажешь, что тебе надо подать к пиву свиных сосисок?

– Ну, если нет говяжьих, – флегматично пожал плечами молодой человек.

– Что вы, господа, – обрадовано воскликнул внимательно слушавший их корчмарь, – конечно же, у меня найдутся, самые что ни на есть кошерные закуски на любой вкус!

Услышав это, бедолаге Петцелю оставалось только в очередной раз всплеснуть руками и с тоской наблюдать, как здоровяк Борух набивает свою ненасытную утробу. Надо сказать, что столь свободно ведущий себя слуга был дальним родственником почтенного ростовщика, но его вольность с хозяином объяснялась не только этим. Парень был не особенно умен, но при этом безукоризненно честен и просто дьявольски силен. Всё это делало его неплохим работником и совершенно неоценимым спутником в подобном путешествии. Да взять хоть тот случай, что приключился, едва они пересекли границу Саксонии и их попытались обокрасть какие-то негодяи. Борух тогда так ловко отделал самого наглого из них, что остальные даже не рискнули приблизиться и лишь издали грозились здоровяку.

Путешествовала семья Петцелей на большом, но довольно неказистом фургоне, запряженном парой крепких лошадей. Внутри размещались припасы, а также жена Рувима – Мира и их красавица дочка – Сара, а также старая Двора, служившая уже не одному поколению своих хозяев. Борух правил повозкой, держа наготове крепкую дубинку, окованную тремя железными кольцами. Хозяин обычно сидел рядом с ним, а младший сын ростовщика Моисей, сидел сзади, тоскливо наблюдая за дорогой. Иногда к нему присоединялась Сара, которой тоже было скучно, но долго так сидеть ей не позволяла матушка, считающая, что молодой девушке неприлично показываться любопытным гоям, так и пялящимся на их повозку, в надежде что-нибудь стянуть.

– Доедай скорее, нам надо ехать! – досадливо морщась, сказал Рувим Боруху.

– Куда вы так торопитесь? – поинтересовался корчмарь.

– Скоро на дорогах будет много беглецов из армии короля Фридриха, – неохотно пояснил тот. – Станет небезопасно.

– Это верно, – кивнул Мордехай. – Но они вас в любом случае нагонят.

– И что же делать?

– Как что? – удивился Кац. – Конечно же, двигайтесь дальше не по дорогам, а по реке. На Эльбе немало кораблей, так и снующих туда-сюда, владельцы которых охотно доставят вас… кстати, а куда вы направляетесь?

– Хм, пожалуй, это верно, – задумался Петцель, проигнорировав вопрос о пункте назначения. – Но как нам быть с лошадьми и фургоном?

– Конечно же, верно! – с жаром продолжил кабатчик. – А что же до лошадок, то их можно не тащить с собой, а продать здесь, чтобы добравшись до места купить новых. Я бы, к слову, взял ваших и дал хорошую цену, не то что здешние барышники. Не говоря уж о том, что позволил бы им дотащить фургон до пристани и только потом забрал.

– И сколько бы вы дали мне за них? – с интересом воскликнул ростовщик, ещё ничего не решивший, но не сумевший отказать себе в удовольствии поторговаться.

– По двенадцать талеров.

– Сколько? – возмущенно задохнулся Петцель. – Да это же грабеж! Я взял их в Праге за сорок каждую…

– Воля ваша, почтенный гер Рувим, – покачал головой Кац, – а только вы переплатили, да к тому же, видать, не слишком хорошо кормили в дороге ваших лошадок, отчего они совсем отощали. Впрочем, если угодно можете справиться у барышников, но эти разбойники вам и половины не дадут.

– Что вы такое говорите?! Да они откормлены так, что под ними земля проваливается…

– Кстати, – не смущаясь, продолжал Мордехай, – фургончик тоже можно продать. Хотя бы и мне. Или у вас там что-то ценное?

– Для кого как, – горестно вздохнул Петцель. – Для таких состоятельных людей как вы, это может быть и ничто, а для меня и моей семьи эти товары – всё, что у нас есть!

– Чтобы я так жил, как вы жалуетесь! – ухмыльнулся корчмарь. – Если вам угодно притворяться простыми торговцами, то кто я такой, чтобы спорить?

– Двадцать пять талеров за лошадь!

– И кто тут только что кричал за грабеж?

Скоро они сошлись в цене, и уже вечером семья Петцелей и их слуги оказались на довольно большой барке, идущей до Гамбурга. Пан Рувим выкупил для себя и своих домашних каморку, в которой жил её капитан и владелец, поскольку это было единственное приличное помещение на всем судне. Остальные пассажиры и команда в хорошую погоду ютились на палубе, а когда та портилась, прятались в наполненный грузами трюм. Там же нашлось место и для Боруха, а вот старой Дворе хозяева все же разрешили разместиться вместе с ними.

– Мойша, а отчего от тебя пахнет пивом? – ехидно поинтересовалась Сара, едва они закончили размещаться.

– Моисей, ты что, пил? – с испугом воскликнула мать и схватилась за то место, где по её мнению у людей находится сердце.

– Что вы, матушка, – сделал невинное лицо мальчик, одновременно показывая кулак сестре. – Это слуга в корчме ненароком разлил на меня немного, вот и пахнет.

– Я думаю, судя по запаху, он не так уж мало и разлил, – продолжила девушка, не обращая внимания на угрозы брата.

– А я думаю, что приличной девушке этот запах должен быть незнаком, – парировал Мойша, и с независимым видом покинул их каморку.

– А ведь он прав, – задумчиво заметила Мира, и громко спросила у глуховатой Дворы: – а ты как думаешь?

– Это место совсем не походит для вас с детьми, госпожа, – согласно закивала старушка.

Дальнейшее их путешествие проходило спокойно. Барка, увлекаемая попутным течением, размеренно двигалась к своей цели. Когда позволял ветер, матросы ставили парус, и тогда она шла ещё быстрее, наполняя восторгом сердце Мойши, воображавшего, что их суденышко бороздит бескрайний океан. Нет, он, разумеется, не хотел стать моряком, да и где вы видели моряков – евреев? Но отчего бы будущему богатому негоцианту Моисею Петцелю не стать ещё и судовладельцем, чтобы отправиться в далекие страны и привезти оттуда несметные сокровища? Тогда никто бы, даже эта несносная Сара, не посмели бы строить насмешки над ним!

Иногда к нему, воспользовавшись сном матери и Дворы, присоединялась Сара, и они вместе стояли у борта, глазея на проплывающие мимо них берега. Несмотря на постоянные стычки, брат и сестра любили друг друга и обычно ладили между собой. Ну, кроме тех случаев, когда Мойша совершал какой-нибудь промах и становился объектом для бесивших его шуточек.

Саксонский курфюрст Иоганн Георг среди вождей Евангелической лиги слыл сторонником Габсбургов и не напрасно. Когда скончался благочестивый император Матвей, он первым среди князей-выборщиков отдал свой голос в пользу богемского короля Фердинанда и в дальнейшем продолжал оказывать ему поддержку. Начавшееся восстание чешских сословий нисколько не изменило его позиции, и когда ему была предложена корона Богемии, он не только с негодованием отверг её, но также сделал все, чтобы прочие Евангелисты не оказали решившемуся на противостояние Габсбургам Фридриху Пфальцскому никакой поддержки. Единственным условием была гарантия свободы вероисповедания в Богемии, после восстановления законной власти, которую император ему торжественно обещал. Кроме того, ценивший своего союзника Фердинанд, предложил присоединить к Саксонии Лужицкую марку и Силезию. Отказываться от такого «подарка» было бы верхом глупости, а потому курфюрст начал собирать армию. И теперь к его столице со всех сторон маршировали банды наёмников. К одной из них и пристал бывший студент Вацлав Попел.

– Откуда ты такой взялся? – поинтересовался оторвавшийся от обеда капитан Штире, когда к нему подвели молодого человека.

– Из Моравии, – коротко отвечал Попел, стараясь не смотреть на искромсанный ножом окорок.

– У вас там сейчас жарко, – ухмыльнулся офицер.

– Я давно не был в родных краях.

– Тебе приходилось воевать?

– Нет.

– Врешь! Я всегда отличу новобранца, впервые вставшего в строй, от человека успевшего посмотреть в глаза смерти. Говори правду, а не то пожалеешь!

– Я был кирасиром.

– Вот как! И где же твой конь и доспехи?

– Остались на Праздном поле.

– Стрелять умеешь?

– Да, из пистолета.

– А с мушкетом справишься?

– Справлюсь.

– А с пикой?

– Если понадобится.

– Хорошо. Мне нужны пикинёры. Оружие и доспехи мои, жалованье – четверть талера в неделю. За бой – двойная оплата. Если уцелеешь в первом бою, значит с тебя выйдет толк, тогда можно будет поговорить о прибавке. Если случится добыча, то ты будешь иметь долю наравне с прочими пикинёрами. Согласен?

– Да!

– Тогда подписывай контракт, после чего тебя проводят в твой десяток. И запомни: за трусость в бою – смерть! За утаивание трофеев – смерть! За неисполнение приказа – смерть!

– А если…

– За дурацкие вопросы – смерть!

– Понятно.

– Ну вот и отлично. Задаток за первую неделю получишь у профоса Кирха. Так уж случилось, что этот святой человек исполняет ещё и обязанности казначея, а если случится такая надобность, то и капеллана. Ты лютеранин или католик?

– Реформат.

– Ну и ладно, мне – плевать! Эй, кто-нибудь, отведите этого моравского ублюдка к капралу Нильсу, да велите покормить. Бьюсь об заклад, что он уже дня три ничего не ел.

– Четыре.

– Ты слишком много разговариваешь, парень! – ткнул его в бок провожатый. – С капитаном Штире не так уж трудно поладить, если выполнять приказы и не болтать при этом.

– Спасибо. Я постараюсь запомнить.

– Вот-вот, постарайся, а то он тебе враз язык укоротит.

Скоро Попел получил возможность убедиться в словах наемника. Капитан и впрямь оказался человеком покладистым и незлобивым. Особенно на фоне капрала Нильса, бывшего сущим исчадием ада.

Ему дали старую кирасу и ржавый шлем – морион. И то и другое носили следы множества битв и последовавших за ними ремонтов. Со шпагой и пистолетом пришлось расстаться, а вместо них бывшему студенту выдали видавший виды тесак в деревянных ножнах, да длинную – в три человеческих роста пику. В обычное время её полагалось нести на плече, а в бою, баталия наступала, ощетинившись пиками как разъяренный дикобраз. Причем, пикинёры должны были стойко держать строй, не обращая внимания на обстрел вражеских мушкетов и пушек, или же яростные наскоки кавалерии. Вот мушкетеры – другое дело. Они строились по флангам баталии, и вели огонь, отбивая атаки, или стараясь расстроить ряды противника. Выстрелив, им следовало отходить назад для перезарядки, а потом возвращаться и делать новый залп. Глядя на них, Вацлав скоро пожалел, что не попал в мушкетеры, ибо такая служба показалась ему куда более занимательной. Впрочем, кто знает, может со временем с Божьей помощью ему и удастся сменить неповоротливую пику на тяжелый мушкет.

Пока же, времени для сожалений и, особенно для мечтаний, у него было не так уж много. Ему и прочим новобранцам следовало многому научиться, а потому проклятый Нильс не жалел для них ни отборной ругани, ни увесистой палки. А когда учения заканчивались, неугомонный шваб тут же находил для новичков какое-нибудь иное, не менее тяжелое занятие. На это он был мастер.

Первый бой в качестве пехотинца он принял через две недели после вступления в отряд. Они только перешли через границу Лужицы и устало двигались по дороге. Несколько раз их колонну обгоняли гарцующие рейтары, позади тащилась артиллерия, а они всё шли и шли, и казалось этот проклятый путь никогда не закончится. Вражеская кавалерия появилась из ближайшего леса внезапно, да ещё в такое время, когда рядом не оказалось ни рейтар, ни кого другого способного помочь им отразить внезапную атаку. Только что они спокойно шли, мечтая лишь о привале и последующим за ним ужине, как вдруг воздух наполнился выстрелами, яростными воплями нападавших, криками паники и отчаянной руганью капрала Нильса. Некоторые из новобранцев, завидев, что на них несётся неприятельская конница, в ужасе побросали оружие и попытались спастись бегством, но основная часть быстро построились и, выставив вперед пики, стали непрошибаемой стеной.

Вместе с последними оказался и Вацлав. Повторяя про себя все молитвы, какие только знал, он упер своё оружие в землю и, стиснув зубы, ожидал своей судьбы. Впрочем, противники и не подумали лезть на рожон, лишь гарцевали перед лесом пик, и палили в пикинёров из пистолетов и ружей, то и дело выбивая из их рядов, то одного, то другого солдата. Но на место павших тут же становились другие, так что лес пик перед врагом и не думал редеть.

Всё же, некоторому количеству неприятельских драгун удалось прорваться к пушкам, где они тут же принялись рубить канониров и ездовых. Те отвечали им выстрелами из пистолетов, отмахивались длинными банниками, отбивались шпагами. Некоторые попытались спастись бегством, или же прячась под повозками с припасами, но основная часть артиллеристов стойко сопротивлялась, и скоро к ним пришла помощь. Затрубили трубы, раздался гул копыт, и все увидели, как к ним возвращается ускакавший было вперед эскадрон рейтар. При виде их вражеские всадники тут же ретировались, не принимая боя.

– А ты не такой уж и никчемный, – без тени улыбки на лице пробурчал Нильс, обращаясь к Вацлаву. – Пожалуй, со временем, из тебя выйдет пикинёр. Если раньше не убьют, конечно.

– Спасибо, капрал, – немного растерялся от такой «похвалы» Попел.

– На здоровье, – криво ухмыльнулся тот и принялся рассматривать, одного из немногих убитых вражеских драгун. В отличие от кирасир или рейтар, единственной его защитой был жилет из толстой кожи, надетый поверх камзола, и кольчужная пелерина, едва прикрывавшая плечи.

– Плащ епископа, – вспомнил ей название бывший студент.

– Точно, – кивнул Нильс. – Видел таких раньше?

– Не слишком близко, – отвечал Вацлав, сообразив, что капрал спрашивает о драгунах. – На Праздном поле они стояли с другого фланга.

– Проклятые ублюдки, – сплюнул старый вояка. – Если бы они спешились, то запросто расстреляли нас из своих ружей. Это тебе не пистолет, из которого надо стрелять, видя белки глаз противника!

– Тогда бы они не успели удрать от наших рейтар, – возразил пикинёр.

– Тоже верно.

– А где были наши мушкетеры?

– Вот и мне интересно. Хотя думаю, это скоро выяснит капитан Штире и кое-кому придется туго.

– А что будет с теми кто бежал?

– Слушай, парень. Ты слишком много болтаешь, чтобы быть хорошим солдатом, но на этот вопрос я, пожалуй, отвечу. И вот что я тебе скажу. Ты очень скоро узнаешь их судьбу, и будь я проклят, если ты её не запомнишь!

Так и случилось. Едва их колонна остановилась на привал, как появился профос Кирх и крикнул Вацлаву:

– Эй, мораванин, иди сюда!

– Зачем? – удивился тот.

– Затем, что так приказал капитан, – огрызнулся палач.

Как оказалось, Попелу и ещё двум солдатам пришлось конвоировать незадачливых беглецов. Всего их оказалось четверо, точнее прежде было пятеро, но один не дожил до экзекуции, получив несовместимое с жизнью отравление свинцом. Оказавшись перед строем, они бросились на колени, прося о пощаде, но натыкались лишь на враждебные или равнодушные взгляды наемников. Наконец, капитан Штире объявил их судьбу:

– С тех пор, как всемогущий Господь сотворил этот мир, – пафосно начал он. – Мир ещё не видел таких гнусных и трусливых ублюдков как вы! И потому вы, как никто другой, заслуживаете самой ужасной казни, какую только может измыслить человеческий разум. Но, я милосерден, а потому обойдусь простым повешеньем. И первым приказываю вздернуть вот этого негодяя!

Повинуясь его приказу, профос схватил несчастного, на которого указал капитан и поволок его к раскидистому вязу, через одну из ветвей которого была предусмотрительно перекинута веревка. Еще минута, и вокруг тонкой шеи дезертира затянулась петля.

– Вот что, мораванин, – буркнул Кирх, – я сейчас прочту молитву об этой заблудшей душе, а ты по команде выбьешь у него из-под ног скамью.

– Но я не палач! – возмутился Вацлав.

– Хочешь, поменяемся, – пожал плечами профос. – Но учти, если ты худо выбьешь скамью, то бедолага будет мучиться, пока не умрет от удушья. А если неправильно помолишься, то его душа не попадет в чистилище, и будет преследовать тебя вечно! Что выберешь?

– Да простит меня всемогущий Господь, но, пожалуй, скамью! Только скажите, как правильно её выбивать?

– Как можно резче, чтобы сломалась шея, и он отошел без мучений.

– Эй, вы там заснули что ли? – нетерпеливо прикрикнул Штире.

– Сейчас, – ответил ему Кирх, и начал молиться.

Закончив, он махнул рукой Попелу, и тот, перекрестившись, ударил ногой по опоре для приговоренного. Несчастный неловко свалился вниз и, несколько раз дёрнувшись, затих. Тем временем, капитан подошел к остальным дезертирам и, окинув взором, от которого у тех застыла кровь в жилах, начал говорить:

– Посмотрите на то, что случилось с этим трусливым ублюдком, и запомните навсегда. Я решил помиловать ваши никчемные жизни, хоть они того и не заслуживают. Но знайте, к следующей вине добавится и эта, и тогда вас даже Господь Бог не спасет, помяните мое слово. А теперь каждому по пятьдесят плетей, чтобы лучше помнили, как вам сегодня повезло. Исполнять! Это наказание профос выполнил сам, а на долю Вацлава и других солдат досталось лишь привязывать помилованных к скамье, и обдавать водой из ведра, после окончания экзекуции.

– А у тебя талант к нашему ремеслу, – хмыкнул палач, когда они закончили. – Не желаешь ли стать моим учеником?

– Нет, – помотал головой бывший студент.

– Ну и зря. Профессия как профессия, не хуже других. Ты подумай на досуге.

– Хорошо, подумаю, – махнул головой Вацлав, в надежде, что Кирх от него отстанет.

Это движение стало последней каплей и молодого человека стало рвать желчью, поскольку ничего иного в его желудке не оказалось.

Глава 11

В Священной Римской Империи Германской нации есть много разных государств. Некоторые из них довольно велики и богаты, другим повезло несколько меньше, а третьи и вовсе настолько крохотны, что и говорить об их государственности можно лишь с усмешкой. Одним из таких карликов было Шверинское епископство, в котором правил, однако, родной брат датского короля Кристиана IV – принц Ульрих.

Избрание его титулярным епископом[85] состоялось лишь по причине покровительства матери королевы Софии, урожденной принцессы Мекленбург-Гюстровской, сумевшей надавить на своих Мекленбургских родственников.

Человеком он, надо сказать, был пустым и довольно вздорным. В молодости он провел несколько лет в Шотландии, при дворе его сестры Анны – вышедшей замуж за Якова Стюарта. Когда последний стал королем ещё и в Англии, принц перебрался в Лондон и самом скором времени ухитрился поссориться со всеми от испанского посла, до самого короля. Живя на широкую ногу за счет зятя, он ухитрялся вести себя так, будто это Стюарты – его бедные родственники и стоит ли удивляться, что принцу скоро указали на дверь?

Вернувшись в свои владения, не утративший живости характера принц, стал участвовать в различных военных авантюрах, одной из которых стала Кальмарская война. В ходе её он впервые повстречался со своим дальним родственником Иоганном Альбрехтом уже получившим прозвище Странник. Впрочем, тогда он ещё не знал, что перед ним будущий Великий герцог Мекленбурга и Русский царь.

Напротив, беглый принц, нашедший приют при шведском дворе не произвел на брата датского короля ни малейшего впечатления. Просто юнец в запыленных и забрызганных кровью доспехах, нагло заявивший его брату Кристиану IV, что сегодня он здесь не пройдет, как будто за его спиной стояло десять баталий швейцарцев, а не сброд из вчерашних каторжников!

Увы, оказалось, что этот молокосос слов на ветер не бросает и дальше они действительно не прошли. Но что хуже всего, в ближайшую ночь этот мерзавец со своими висельниками ухитрился пробраться в датский лагерь и устроил резню, при воспоминаниях о которой у Ульриха до сих пор леденеет спина и становится редким дыханием. До и мудрено ожидать иного, ибо бородатые варвары, нанятые не иначе как в самой преисподней, вырезали всех в соседнем шатре, лишь по счастливой случайности не добравшись до принца.

Так что когда Иоганн Альбрехт внезапно высадился в Мекленбурге и захватил своих двоюродных братьев, Ульрих и не подумал сопротивляться, а сбежал в Данию, где и скрывался до самого отъезда такого ужасного родственника. По счастью, Иоганн Альбрехт не конфисковал владения принца, отчасти благодаря заступничеству вдовствующей герцогини Софии – матери безвременно почивших кузенов Странника, отчасти из нежелания окончательно рассориться с датским королевским домом, а быстрее всего из-за крайней незначительности Шверинского епископства!

Пока герцогством правила Катарина Шведская Ульрих Датский старался появляться в своих владениях как можно реже, так сказать, во избежание возможных неприятностей. Но стоило той покинуть герцогство, как принц вернулся в Шверин и заявил о своих правах. Своих детей у титулярного епископа не было, так что наследником его был объявлен племянник – сын Кристиана IV – тоже Ульрих. На торжественную церемонию, посвященную этому событию, собрался весь цвет мекленбургского дворянства, а так же большинство владетельных особ из окрестных княжеств, включая мать русского царя – герцогиню Вольфен-Бюттельскую Клару Марию.

– Я очень рад видеть Вас, – кисло улыбнулся дальней родственнице епископ.

– Благодарю за теплый прием, – царственно кивнула она ему в ответ.

– Все же, говоря по совести, я несколько удивлен такому благосклонному вниманию со стороны Вашей Светлости…

– Не трудитесь выражать чувств, которых не испытываете, – прервала поток его излияний герцогиня. – Мне крайне необходимо повидаться с вашей почтенной матушкой – королевой Софией, а кроме того я очень соскучилась по своей внучке – принцессе Марии Агнессе.

– Я слышал, что вы очень добры к этой девочке, – скривился Ульрих.

– Так, вдовствующая королева уже здесь?

– Да, и если вам так угодно, то я сообщу Её Величеству о Вашем намерении.

– Вы бы чрезвычайно обязали меня этим.

Вдовствующая королева была так заинтригована визитом Брауншвейгской герцогини, что приняла её без малейшего промедления. Надобно сказать, что совсем недавно королева София пыталась доставить своему внуку еще и Каминское епископство в Померании, но натолкнулась на жесткое противодействие тамошних владетелей – родственников Клары Марии, и теперь с интересом ожидала, что скажет ей мать русского царя.

Пока дядя и бабушка занимались скучными взрослыми делами, юный принц Ульрих гулял по саду, размышляя, чем бы себя занять. Из-за переезда в Шверин, в его учении произошел перерыв. Прежние учителя остались в Дании, а новых ему ещё не нашли. Хорошо бы, конечно, сыскать товарищей для игр, но где же их взять? Наконец ему наскучило ходить между деревьев, и он пошел поглазеть на кареты съехавшихся отовсюду гостей. Экипажей перед епископским дворцом и впрямь было довольно много, а ещё больше кучеров, берейторов и прочих слуг. Отдельно держались сопровождавшие владетельных особ охранники в блестящих доспехах поверх нарядных камзолов и с пышными плюмажами на шлемах. Ему, как и всякому мальчишке нравилось наблюдать за военными, и он принялся воображать, как вырастет и поведет в бой таких же воинов, после чего станет самым знаменитым полководцем, какого только может себе представить самая пылкая фантазия!

– Эй, мальчик, у тебя нет ножа? – прервал его мечты чей-то голос.

– Что? – удивленно обернулся он и увидел перед собой девочку примерно своего возраста, одетую в пышное платье из зеленого бархата с большим отложным воротником из голландских кружев. – Я спрашиваю, у тебя есть нож? – терпеливо повторила вопрос незнакомка.

– Нет, – покачал головой Ульрих.

– А это что? – указала та на крохотный кинжальчик, украшавший пояс принца.

– Ну, это… – смутился мальчик. – А зачем он тебе?

– Надо! – последовал исчерпывающий ответ.

– Ну, возьми, – протянул ей клинок принц. – Только он тупой.

– И не только он, – пробурчала девочка, берясь за рукоять.

– Мне не разрешают его точить, – извиняющимся тоном пояснил Ульрих.

Но странная незнакомка не слушала его, а придав своей мордашке серьезное выражение лица, стащила с ноги башмачок и принялась что-то перепиливать в нём острием ножа. Наконец, покончив с этими загадочными манипуляциями, она вернула оружие владельцу, не забыв поблагодарить.

– Спасибо.

– Пожалуйста. А что ты делала?

– Ничего особенного. Просто у нашего Иржика руки растут не оттуда. Говорила ему, что мне давит, а ему и горя нет!

– Кто такой этот Иржик и откуда у него растут руки? – широко распахнул глаза мальчик.

– Иржик – наш слуга, – охотно пояснила она, пытаясь обуться. – А вот откуда у него растут руки, я тебе сказать не могу, потому что благовоспитанные девочки таких слов не знают.

– Тебе помочь?

Страницы: «« « ... 1011121314151617 » ... »»